Безнадежность.

— Ты ебАнутАЯ? А ниче то, что у меня мамка знает, что я парю и она мне жижу покупает?

— Ты гонишь? А ниче то, что когда у тебя отчим испарик нашел, ты месяц не выходила гулять? Это ок, да?

Интернет-фольклор.

      Живот крутит, и где-то внизу чувствую жжение подступающей диареи. Телефон показывает полдвенадцатого, и я надеюсь, что если полежу еще минутку, приступ остановится. Запах проникает в комнату, и я знаю, что на кухне курят. Нет, лучше обосраться в кровати. Но как только я представляю, что мама начнет ржать над грязным постельным, которое придется стирать в ванной, мне приходится встать.       Толик сидит голый по пояс за столом, а рядом — стакан с водкой. Мама в сорочке и тоже курит, но хотя-бы сигареты. Может, она поставилась или понюхала, но точно не трезвая. Тупое лицо с гримасой ненависти поворачивается ко мне. Ее жидкие волосы собраны крабиком, под глазом начинает проявляться синяк. Сейчас скажет какую-нибудь гадость.        — Ты опять разжирела? Мне нужно перестать тебя кормить, — я закатываю глаза и иду в туалет. За все время, что я тут живу, холодильник был либо пустой, либо с пачкой самых дешевых яиц и заветренной палкой колбасы, которые там надолго не задерживались. Никогда не видела, чтобы кто-то покупал еду, откуда она вообще бралась — загадка.       Дурацкая деревянная дверь мало того, что лишена щеколды, не хочет закрываться до конца. Пытаюсь протиснуть швабру в ручку, и даже получается. Надеюсь, что не вывалится. Открываю воду в ванне и встаю на унитаз, я не делаю так в общественных местах, но в этой квартире шанс подхватить что-то даже выше. Вытираюсь, раздосадованная, что из меня вышло слишком мало. Не знаю, как это работает на самом деле, но казалось, что вместе с говном из тела выходит жир. Анус жжет, но нужно перетерпеть, и все пройдет. Я умываюсь, пытаясь не особо задевать окружающее, протираю мокрой ладонью подмышки, и вода мерзко стекает к груди. Блядь, я так заебалась. Мечтаю вернуться на пару месяцев назад, когда могла нормально принимать душ и не бояться за жизнь.       Если бы *** обеспечивал нормальный стул, цены бы ему не было. Но даже если есть нормально, результат тот же. Мочегонные и слабительные влияют только на выход, но не на вход. Нужно где-то достать ****, который блокирует аппетит. Да, может вызвать проблемы со сном, неврозы и нарушение внимания, и все это противоречит нормальной сдачи экзаменов, но без плоского живота, на самом деле, переезд в другой город не имеет смысла.       Не хочу начинать новую жизнь, как жирная первокурсница. Мне нужно сделать все, чтобы стать новой, лучшей версией себя. И неважно, какими трудами, просто нужно пережить. О деньгах не волнуюсь, они появятся, когда я вступлю в наследство. Вытерпеть бы до совершеннолетия. Осталось недолго.       Возвращаюсь в комнату, игнорируя лицо матери. Мажусь дезодорантом. Есть хочется, пиздец. Заправляю раскладушку, не могу настроится на учебу, когда касаюсь постельного. Ноутбук лежит в шкафу, между вещей. Никто о нем не знает, потому что он мне еще нужен. Разматываю наушники, включаю какой-то сериал и открываю сайт с тестами по истории. Неудобно, что письменную часть, даже если там ответ — два слова, приходится сверять по окончании, предварительно записав на листочке.       Как же хочется есть… Решаю вариант минут сорок, не обращая внимания на Толика, ломящегося в мой комнату. Это происходит каждую ночь, в этом нет ничего удивительного. Толик, кстати, не всегда был похож на нежить из фильмов ужасов. Когда-то он был Анатолием Юрьевичем, желающим, чтобы я назвала его «папой». Я тоже хотела, но стеснялась. В школу пошла уже под его фамилией, и было не стыдно являться падчерицей статного серьезного военного, дарящего дорогие игрушки при любой возможности. Потом он подписал контракт и ушел на войну, а вернулся каким-то другим. И тогда вся его зарплата начала уходить не на меня с мамой, а на героин.       Блядство, сходится только половина ответов. Я втягиваюсь, и нервно гуглю то, чего не знаю. Нет, так не годится, мне нужно что-то с этим делать. Если бы ЕГЭ было бы сдать так же просто, как убедить учителей в том, что я знаю предмет отлично, то никаких проблем бы не было. К сожалению, это не прокатит. Игорь Михайлович планировал провести пробник на следующей неделе, чтобы понять, чему мы научились за первые полгода. Ну сука… Я совершенно не готова. Скажет потом, когда проверит, свое холодное: «Надежда, я ожидал от вас большего». Мне такого не надо, хочу, чтобы похвалил.       И улыбаюсь, как сумасшедшая, вспоминая, что назвал Надей. Это, конечно, симптом ухудшения, но все же так приятно. Захожу в вк, чтобы еще раз попытать удачу. В тысячный, наверное. Ввожу только город и пол, не знаю чего хочу добиться, мне придется пересмотреть слишком много страниц. На экране в окошечке — корейская история любви тысячелетнего демона и простой школьницы, а в социальной сети — безнадега. Решаю поискать в паблике, посвященном Джиллиан Андерсон, и думаю, что хочу съесть, когда откроются магазины. Лучше, наверное, купить пару бананов, но мечты крутятся где-то у прилавка с мучным. Нет, так не пойдет. Съем булочку, а потом захочется еще. Лучше все-таки бананы, или яблоки. Да, куплю фрукты, и растяну на пару дней. Где-то сто пятьдесят калорий в банане и еще шестьдесят в яблоке, только чтобы не упасть в обморок. Я не зависима от еды, честно.       У меня сейчас план такой — уходить по дефициту в минус. То есть, если ем на пятьсот калорий, то хожу на столько же. Встаю на весы, и там заметный минус. Улыбаюсь и вписываю в блокнот. И того, мне удалось за месяц сбросить пять килограмм! Это просто чудесно, такого не было с самого начала. Нет, все же куплю булочку, ничего страшного, заслужила. От парилки начинает тошнить, и я решаю, что куплю еще и сигареты, чтобы поддержать правильный темп. Да и испарик сдох, сейчас нет настроения на замену. Но самое главное, это, конечно, не тошнота, а туман в голове. С сигаретами такое случается только утром, а вот подик ебет весь день. *** все еще действует, и я опять иду в туалет.

***

      Просыпаюсь где-то в восемь, и радуюсь, что сожители уже точно должны спать. Беру мыльные принадлежности, два полотенца и резиновые тапочки. Я уже говорила, что под угрозами не встану в эту ванну голыми ногами? Стиральная машинка, давно сломавшаяся, служит лишь декорацией. Стелю на нее маленькое полотенце, и кладу сверху вещи. Около унитаза лужа блевотины, оставленная даже не мной.       Снимаю ботики, морщась, когда голые ступни слегка задевают пол. Главное — дышать. Включаю кипяток, надеясь, что он убьет всю заразу, живущую на поверхности. Это наивно с моей стороны, потому что настоящая зараза спит в соседней комнате, и их даже две. Первым делом ополаскиваю ручку смесителя, и лейку душа, чтобы было не так противно. Задеваю руку, что логично, и сразу же меняю температуру. Теперь хорошо, и чувствую себя бомжихой чуть меньше. Быстро мою голову, чтобы ожидаемый приступ белых мух перед глазами не помешал целям.       Наношу на волосы бальзам, в тупых попытках оживить мертвую паклю. Пытаюсь не попадать под струи, чтобы не смыть раньше времени. Последних сил точно хватит. Затем, главное, для чего я сюда пришла. Щетина на ногах выглядит преступно неряшливо, и я намазываюсь гелем для душа, чтобы сбрить ее к хуям. Мой адекватный режим сна почему-то совпадал с неадекватным режимом сна Толика и матери последние два дня, и я не могла нормально побриться. Целых два дня ебучие волосы росли, и уже превратились в пеньки. Когда я жила нормально и принимала душ два раза в день, могла спокойно удалять заросли ежедневно.       Смываю все и выхожу из ванны, по икре течет кровь из маленького пореза. У теплой воды свои приколы. Надеваю снова ботинки, звучит, наверное, странно, но у меня такие чувства от пола на кухне, что сланцы не спасают. Мех зимних ботинок неприятно встречает голые теплые пальцы, и сразу хочется обратно в душ. Но так лучше, чище.       В комнате делаю три подхода по тридцать приседаний, периодически чувствуя, как в глазах темнеет. В такие моменты сажусь на кровать, чтобы немного отдохнуть. Согрелась, и голод докучает не так сильно, поэтому делаю алгебру и физику, пью воду, включаю сериал и пишу сочинение по литературе, пользуясь в основном всякими статьями. На этом решаю, что заслужила поесть.       Делаю двадцать раз пресса, и решаю, что можно одеваться. Досматриваю сорок минут серии, делая легкий макияж. Волосы как раз высыхают. Завязываю их в хвостик, надеваю колготки и штаны. Моих жирных бедер никто не увидит из-за пуховика, можно не мерзнуть. Шерстяные носки, футболка и теплая кофта, теперь я готова к длительной прогулке. Телефон заряжен на максимум, переносной аккумулятор — тоже. Убеждаюсь, что шагомер включен, я готова к походу на крайний север.       Храни бог ларьки. Тетя Галя улыбается мне, и без вопросов продает Честерфилд. Ага, а вечером расскажет матери, что я курю, и мне будет больно. Ладно, шучу, рычаг давления на нее слишком значительный. Из этого ларька, насколько помню, мать уволили около года назад, когда она перестала напоминать человека. Да и воровство владельцу было не выгодно.       Снег скрипит под ногами, и я надеюсь не нарваться на коварно притаившийся лед. Закуриваю, и не боюсь нарваться на болтливых одноклассников, потому что у этой части района не просто так мрачная кличка. Здесь живут одни отбросы, все адекватные уже съебались, а мелкая грязная речка, годами становилась еще отвратительнее от близости к варщикам дезоморфина. Сейчас иногда можно услышать запах химки, ингредиенты для которой растут прямо на берегу за покосившимися заборами, но это, по сути, детские забавы.       Дохожу наконец до магазина, и петляю между рядов, жалея, что не взяла корзину. Решила, значит, что возьму еды на пару недель, может, даже, устрою сегодня загрузочный день. Ну а что, нужно разогнать метаболизм. Только для лучшего похудения. Я не слабачка, не способная не жрать. В руках оказывается пачка печенья, килограмм бананов, несколько упаковок растворимого супа, пол-литра детского бананового сока, две плитки шоколада, и еще что-то, по мелочи. Расплачиваюсь и иду в соседний двор, сажусь на лавочку, радуясь, что двор пустой.       Вижу сообщение от Яны с предложением погулять. Пока не отвечаю, мне все еще хуево, открываю сок, и противно сладкое ощущение появляется на языке. Открываю печенье, что было фатальной ошибкой. После сока не так сладко, но я даже не замечаю, как пачка оказывается пустой. Тянусь за еще одной, но понимаю, что там уже ничего нет. Блядь.       Захожу в приложение, пытаясь посчитать, сколько сейчас съела. Сука. Если вместе с соком, то тысяча двести. Просто отвратительно. Угу, решила разогнать метаболизм. Закуриваю, пытаясь не убить кого-нибудь. Если успокоится, то ничего страшного, конечно… Только вот сейчас десять утра, и я непременно захочу есть еще… Бля…       Ладно, я сделала уроки, никаких планов у меня больше нет, можно спокойно гулять до посинения, пока не уйду по съеденному в минус. Встаю, решая дойти до Яны. Мне будет очень стыдно, если она узнает, но вместе все-таки интереснее. Если ходить каждый день по пару часов, то в какой-то момент станет скучно. Город у нас маленький, да и если бы он был большим, то избежать постоянного повторения путей невозможно. Можно, конечно, каждый день ставить разные точки «Б», но мне важнее немного другие конечные.       Яна выбегает из дома, завязывая шарф на ходу. Видимо, мама попросила посидеть с мелкими. Ну и правильно, что не стала, пусть Вика сидит, ей полезно. Я оказываюсь в крепких объятьях, и меня клонит в сторону, к сугробу.              — Не надо! — протестую, но не могу удержать равновесие, хоть весовое хующество преимущество и на моей стороне.       А она стоит и ржет, не спешит подать руку. Только поправляет ебучий шарф, пока я смотрю на белое небо без облаков. Вообще удобно тут, главное, что снег не желтый. Хорошо, что оделась герметично, и никакая чепуха мне под одежду не проникнет. Яна решает все-таки помочь, и сама оказывается в сугробе. Я добрая, почти сразу поднимаю ее, мы смеемся и отходим от дома.       — У тебя дудка заряжена? — спрашивает она, успокоившись.       — Сиги только.       — Пиздец, Надь, просто пиздец, — расстраивается Яна, — с кнопкой хотя бы?       Я мотаю головой, и она тяжело вздыхает, не зная, как это пережить. Не удивлюсь, если позвала гулять, только чтобы покурить. Нет, она не меркантильная, меня в минус двадцать на улицу выйти в выходной тоже обстоятельства заставили.       — Давай тогда до «Радуги» дойдем, там одноразку купим, — мне слышать это странно.       — С каких пор у тебя деньги появились? — я думала, что янин годовой бюджет ушел вчера на котлету.       — Вике подарили деньги за неделю до дня рождения, — закатывает глаза, показывая все свое отношение к идеи сестры, — сказала, что могу пользоваться. Ну в целом хули нет то, но если мама узнает, будет не весело.       — А кто спалит? — вообще, я рада, что мать с Толиком не размножаются, но так иногда хотелось быть не одной.       Она издает нечленораздельный звук, типа я дура, и не понимаю очевидных вещей, а спалить может кто угодно. Так-то правда, у меня до сих пор в недавних воспоминаниях, как Вика рассказала, что мы налили водки в колу (без сахара). Ага, потому что не дали ей. Яне влетело, и о прогулках забылось на месяц. Мне ничего не сказали, потому что я — «единственная причина, почему Янка еще не блядствует».       — Давай утопим ее, а? Я могу переехать на освободившееся место, если хочешь, — пытаюсь разрядить ситуацию, вызванную своим идиотским вопросом. Не получается.       — Совсем плохо? — о ситуации дома. Если искать во всем плюсы, то сейчас мы хотя-бы живем близко… Паршивые плюсы. Ненавижу, когда она спрашивает о семье.       — Да когда как. Вчера все было спокойно, только вот мать жирной назвала, — улыбаюсь.       — Ой, ну да, на мефе то сидеть — эффективно, — злится Яна.       — Не кричи, пожалуйста, — последнее, что я хочу — придавать ситуацию огласке. Бабушка не подавала на опеку, не хотела лишать дочь родительских прав, просто в какой-то день вычеркнула из завещания. В школе никого ситуация в моей семье не волновала, потому что по домам перестали ходить в началке, а тогда мы жили в четырехкомнатной квартире со свежим ремонтом. После, бабушка спокойно ходила на родительские собрания и подписывала документы за маму.       Яна замолкает не поднимая больше эту тему. Я рассматриваю узоры на ее черном пуховике, и завидую, что даже эта тупая куртка хорошо на ней сидит. Может, ситуацию спасают худые ноги в утепленных лосинах, не знаю. Я сейчас, наверное, похожа на матрешку, и от этих мыслей самооценка падает куда-то вниз. Ебанное печенье. Зиму я все равно люблю больше, чем лето. Отсутствие верхней одежды не оставляет места для отговорок. Но слишком много объема…       — Ладно, скажи лучше, за что тринадцатого оценка по истории стоит? — если она спрашивает, значит, речь про двойку. Пытаюсь вспомнить, но не получается, захожу в электронный дневник, визуально лучше вспоминается.       — А, это за контурные карты, — понимаю я, — ты их не делала?       — Контурные карты по истории? Ты ебанулась? — Яна пинает какую-то пластиковую бутылку, лежащую на дороге.       — Он в начале года сказал начать заполнять, — пытаюсь защитить Игоря Михайловича, но уже, наверное, поздно.       — Цветными карандашами? — начинает угорать она, и я тоже смеюсь, ага, детский сад.       — Да, и чтобы все надписи были выделены черными ручками.       — Следующим заданием от Игорька будет слепить из пластилина всю династию Романовых? — у меня есть две любимых темы для разговора: еда и Игорь Михайлович. Так приятно, что Яна закрывает мою потребность и в том и в том. Правда, про учителя говорит не так, как мне хотелось бы.        — Мне кажется, если слепить династию котов, то его тоже устроит. Не думаю, что он карты проверял, открыл в лучшем случае.       — То есть, если я решу донести, он в худшем случае не примет, в лучшем — снизит оценку из-за лишней запятой? — ну да, только в худшем случае он начнет рассказывать Яне невероятною историю из жизни, мораль которой будет в том, что все нужно делать вовремя, и это затянется минут на пятнадцать.       — Хочешь, я попробую за тебя сдать? — смысла в этом мало, но я и так пытаюсь при каждой возможности мелькать у кабинета истории, так хотя бы повод для разговора появится.       — Спасибо. Мне сегодня лучше сделать? — я киваю, — Ну ладно, значит, покупаем еще и контурные карты, — да, котлета из столовой кажется ей менее бессмысленной тратой денег.

***

      Мы прощаемся часа через три, руки мерзнут, а варежки дома. Все-таки не лучший из меня полярник. Спина болит из-за тяжести портфеля, достаю бутылку и отпиваю. Круто не чувствовать головокружение и дрожь в руках, но игра стоит свеч. Нервно открываю телефон, проверяя километры. Слишком мало. Прохожу мимо школьного двора, снежные фигуры, сделанные дворником, покрыты красноватой облезлой краской. Решаю зайти в ворота и пройти через футбольное поле, ставшее на зиму хоккейным. Для спортивной секции уже слишком поздно, но тут есть дети, катающиеся с горки. Сугроб рядом с ней весь желтый, но это никого никогда не смущало. Около мусорки на четвереньках стоят два существа из началки в ярких комбинезонах и изображают лай. Вокруг них кружат две девочки, лица которых я уже вижу, и спорят, кто следующий будет играть собаку. Потом девочка говорит существу на четвереньках сесть, и я уже вижу лицо, тоже девочка. Бля, ну не знаю конечно, но мне кажется, что хозяина играть как-то статуснее. Впрочем да, не мне говорить, во дворе я всегда хотела играть Текну. Вторая «собака» видит мое лицо и поспешно встает, видимо, узнала. Не знаю правда, как можно испытывать стыд от игры, если уже делаешь это на школьной площадке. Хотя да, я понимаю. У нас с Яной был период, когда мы сношали летом кукол в курилке, но к счастью, тогда увидеть это могли лишь наши одноклассники, ну и видели. Тогда я бы умерла от стыда, если бы в тот закоулок пришел какой-нибудь старшеклассник.       Честно, сейчас я надеюсь, что тут окажется Игорь Михайлович, может, у него консультация, или совещание, хотя я и знаю, видела же вчера, что у него сегодня никаких рабочих дел. Конечно нет, бог меня не любит. Никаких случайных встреч… Может он вообще заболеет, и пробника не будет. Это в его стиле. Вот как вчера устроит полный облом. Кстати, у нас еще есть консультации по обществу, но они сдвоенные с девятым классом, то есть, там примерно двадцать девятиклассников и в лучшем случае пять одиннадцатиклассников. То есть хуй мне, а не приватная обстановка. Даже уроки выигрывают. А на сдвоенных консультациях все ужасно суматошно, и по ощущениям проходит минут за десять. Мы тупо решаем в книжках, а потом сами же сверяем ответы. А огэ-шники говорят с умным видом хуйню у доски, а Игорь даже не утруждает себя объяснениями, просит сказать правильный ответ тому, кто знает.       Девочка смотрит на меня и машет, а я не помню ее лица. Ладно еще с пятиклашками здороваться, они хотя бы делят с нами коридор. Поднимаю руку, типа да, привет-привет. Может с ними в собак поиграть? Улыбаюсь мыслям и иду дальше, засунув руки в карманы. За спиной раздается детский лай. Забор с двумя дырками по периметру разной степени сложности, но рядом все же есть калитка. Одну дыру используют многие, чтобы сократить расстояние до двери в школу, другая — хардкорная, с портфелям туда не пролазят даже семилетки. Бесы тянут попытаться пролезть там, но все-таки наличие людей останавливает. Ебануто уже пытаться, но если не пролезу — будет совсем позор.       Выхожу со двора и сворачиваю к проспекту, чтобы потом покурить в одном очень укромном месте. Перебираю в голове завтрашние уроки, и как тяжело будет на них сидеть. Два русских, физра, обж, химия с физикой и сразу после них консультация по общаге. Наверное, там лучше и сдать карты и конспект… Черт, конспект! Не понимаю, как умудрилась забыть… Вечер будет не свободным. Все нужно сделать идеально, иначе получу снисходительный взгляд Игоря Михайловича. У меня есть что-то типа двух часов на прогулку, а потом можно возвращаться домой и ботать.       Облокачиваюсь на стену какого-то гаража, достаю пачку и закуриваю, озираясь по сторонам. Мерзкий вкус табака вызывает рвотные позывы, и я надеюсь, что никто не услышит. Пальцы быстро начинают коченеть, и хочется бросить. Вообще я смотрю по сторонам и готова выкинуть сигарету сразу же, если увижу человека. Тут красная зона, где могут пройти знакомые. Многие учителя живут рядом, вдруг, какая-нибудь математичка пойдет в комок за продуктами. Уже не чувствую пальцев, но все-таки держусь. Мне не хочется выкидывать деньги. Под конец на меня накатывает очередная волна омерзения, и лицо наверное кривится, а из горла вылетают страшные громкие звуки. Ну пиздец. Все-таки выбрасываю окурок и достаю колу, запивая протест организма.       Через несколько часов начинает темнеть, и я уже возвращаюсь домой, не чувствуя пальцев на ногах. Свет горит во всех окнах, а в комнате лежит пластинка ***… Да, сейчас буду делать конспект и ждать. До этого нужно бы поприседать. Надеюсь, дойду без происшествий. Заворачиваю, и вижу припаркованную у металлического забора ментовскую машину. Ну и думай теперь, опять труп на крыше или просто визит участкового. Открываю дверь и слышу крики со второго этажа, честно, голоса матери и Толика я начала путать еще года два назад, не то, чтобы узнавать соседей.       Поднимаюсь и вижу охуенную картину: мать сидит на полу в одном носке, на ее коленях лежит отчим в пальто и трусах, немножко без сознания. Рядом отвисает какой-то паренек, с поднятой головой и разведенными в стороны руками. Не понимаю, как на таких действует гравитация, видимо, соль сильнее законов физики. Сосед сидит с порезанной рукой, замотанной какой-то тряпкой. Кровищи, ужас.       Мать ревет, содрогаясь в каких-то страшных конвульсиях, сосед с ненавистью смотрит на полумертвого Толика, а из квартиры выходит соседка с чашкой растворимого кофе, аромат которого, к сожалению, общий ужасный запах не перекрывает.       Ах да, участковый стоит у разбитого окна, принимая от матери чашку, и закуривает. Моя мать тем временем кроет трехэтажным матом соседа. Я встаю рядом с Пашой-участковым, вопросительно глядя на окно.       — Толик хотел открыть окно, ему батя решил помочь, собственно, разбив, ну они и попиздились, — Паша делает глоток, а я завидую теплому напитку.       — А это кто? — показываю рукой на паренька.       — Это? Да хуй его знает, — будто впервые видит, — Эй, бать, — поток ругани прекращается от вопроса Паши, — это кто?       Ответить решает моя мать, голос больше похож на скрип пластмассы по стеклу.       — Это Светка-блядь притащила! Ебаться его привела, вот Леха и разозлился! — реплика направлена на раздраконивание соседа Лехи, а не на Пашу. Но пиздец какой-то, хочет, наверное, на пятнадцать суток сесть.       — Да сама ты шлюха! — вылетает из квартиры тетя Света, держащая в руке скалку, — Двери не закрываешь, вот и шляются всякие! Я тебе говорила, Лар, что нам одного дохляка уже хватило! — скалка, к сожалению, не для тупой головы, а для пельменей, — Ой, Надюш, привет, тебе кофе заварить? — резко расплывается в улыбке, увидев меня, и забыв об обвинениях. Я киваю, надеясь, что никто не перепутает мышьяк с сахаром.       Мать продолжает что-то кричать, и ей отвечает теперь Леха. А я понимаю, что не могу тут больше жить. Даже не не хочу, а не могу. Пацан теперь отвисает на пару мгновений, и идет, шатаясь, к стене, чтобы отлить. Паша ставит чашку на подоконник, и брезгливо тянет паренька на себя, уводя на улицу, а я спускаюсь следом.       — У тебя жена дома? — если дома, то пойду к Яне, если Яна не пустит, то придется ночевать в каком-нибудь подъезде.       — Не, уехала контролировать работу бизнеса, — смеется Паша. Бизнес — отель в соседнем городе, разумеется, его, но зарегистрирован на имя жены по понятным причинам, — у меня вообще сегодня гости. Сорвался, потому что мамка позвонила. Скорая подъедет, вот этого — указывает рукой на пацана, — завезем в отделенье, и можем ко мне поехать. Только не знаю, шумно будет, наверное.       Я пытаюсь понять, стебется ли он, но для мента Паша — достаточно честный человек. Не знаю, насколько сильно должны шуметь его друзья, чтобы мне это помешало. Хотя, может, под гостями он любовницу имеет ввиду. Его жена, кстати, почему-то ревнует ко мне. Не знаю, может, были поводы, но точно не с моей стороны. Паша старше меня лет на пятнадцать, и до того, как из этого дома меня забрала бабушка, он ездил сюда достаточно часто, но не для того, чтобы проведать родителей, а чтобы дать мне конфет. О чем это я? Паша мне как брат. За последние месяцы я пару раз ночевала у него, но это очень не нравилось его жене. Очень жаль, у них безумно милая дочка, мне нравилось засыпать с ней в одной кровати, читая какую-нибудь детскую сказку. Знаете, прям спокойно.       — Чур я в детской сплю, — до сих пор боюсь, что он откажет в последний момент. Теперь парень шатается где-то у сугроба, а Паша смотрит на разбитое окно второго этажа, поджимая губы.       — Ладно. Иди вещи что-ли собери, скорая так-то уже долго едет.       Мне два раза повторять не нужно, я быстро поднимаюсь по ступенькам, не боясь лестничной клетки, прохожу мимо существ в анабиозе, мать что-то продолжает кричать Лехе. Открываю ключом дверь, скидываю еду из портфеля в шкаф, я поела на месяц вперед. Оставляю бутылку колы, кладу в портфель ноут, зарядки и пару чистых рубашек. Туда же летит кофта и юбка. Пузатый портфель не хочет закрываться, но я его не спрашиваю. Выхожу из комнаты, предварительно захватив еще и сменку. В коридоре слышится разговор бригады скорой помощи.       На стуле сидит мать, обвисшие груди тянуться к полу, и я с раздражением замечаю, что когда-то была вскормлена этой мерзкой плотью. Пялюсь несколько секунд на сигарету в ее руке и, сбросив с плеча портфель иду в соседнюю комнату. Поднимаю с кровати халат и вернувшись, накидываю ей на плечи. Если ей не холодно, то это не значит, что в бараке тепло.       — Воспитала малолетнюю блядь на свою голову, с Пашкой ебаться поехала? — рычит она, и мне хочется, чтобы ее с переломом черепа увезла скорая, смотрю на стоящую у двери лопату и прогоняю эту мысль. Проглатываю в который раз обиду и выхожу из квартиры.       На первом этаже с любопытством смотрит на носилки стайка детей алкашей, и я прохожу рядом с санитарами, оказываясь на улице. Паша говорит с водителем, а тип уже сидит за решеткой бобика. Я стою посреди этой суматохи и забив на все зажигаю сигарету. Тип стучит по стеклу, наверное, желая стрельнуть. Как мне похуй, он даже не представляет. Скорая выезжает со двора первая, а затем и бобик. Паша включает на своем последнем айфоне «Каспийский груз», чтобы не слышать стенаний немного оклемавшегося пассажира. Я захожу в вк, где Яна пишет мне недовольные сообщения о контурных катах. Отвечаю ей, зная, что помощь бесполезна. Игорь Михайлович все равно пошлет далеко и надолго с этим долгом.       Машина останавливается и Паша тащит типа в отделение, а я откладываю телефон и пытаюсь не зареветь. Надеюсь, Толика выпишут из больницы прямиком на кладбище, а мне хватит денег от продажи квартиры, чтобы сдать мать на реабилитацию. Я что, так много прошу?       Паша возвращается через двадцать минут, а я уже начинаю замерзать. Он недовольно косится назад, может, там плохо пахнет, но я уже ничего не чувствую. Хочется только согреться. Печка начинает работать, ныряю носом в горловину свитера, вопреки здравому смыслу пытаясь уснуть.       — Неудобно это все по времени вышло, пришлось на час встречу перенести, ну ничего, зато пицца к началу подъедет, — он прибавляет печку, — да, а о тебе я как-то не подумал, — говорит про ту же печку.       — Много будет, — спрашиваю, — твоих друзей?       — Да кого много, — хмурится, — двое.       Вскоре машина подъезжает к подъезду, друзья Паши уже наверняка в квартире, тут не проблема оставить ключи консьержке. Внутри нас встречает запах травы… Ожидаемо. Я снимаю пуховик, думая, что в компании сидеть не собираюсь. Буду делать конспект в детской. Но, когда я прохожу мимо гостиной, на меня смотрят те самые голубые глаза через линзы очков. Я же жаждала случайных встреч?