Безнадежность.

      

«Это не моя жизнь, я щас рехнусь нахуй».

Ада Гузеева, трэш-блогер.

      Разумеется, я не была готова к этой встрече. Ужас колит пальцы на ногах уродливыми носками. Опускаю взгляд в пол, слегка кивая. Несколько шагов до ванной и там снимаю свитер. Не пахну ли потом? Вздыхаю и включаю воду. Достаю из сумки рубашку и переодеваюсь. Снимаю брюки, колготки, носки. Почти не капуста. Становится почти не жарко, лишь в щеках. Смотрю в зеркало и понимаю, что легче стереть все и накраситься заново. Какой идиотизм! Тошнит ужасно. Желания тянут в противоположные стороны: пойти в детскую или в гостиную. Но я точно знаю, что в детской не смогу ничего делать. В гостиной же…       Я не питаю каких-то иллюзий, что в компании взрослых мужиков мне будет весело и приятно. Мне будет неловко и стыдно за то, что до меня никому не будет дела. Можно сделать вид, конечно, что мне на них похуй также, как и им на меня. Уткнуться в телефон и изображать заинтересованность экраном. Боюсь очень, что меня вырвет. Но еще благодарна Иисусу, Будде или кому там, кто подстроил эту встречу.       Несколько шагов и я в комнате с белым диваном из кожзама. На кофейном столике несколько бутылок пива и бонг. Когда-то там стояла статуэтка из Китая… Сидят на полу. Я недостаточно изящно плюхаюсь рядом с Пашей. Смотрю на третьего. Абсолютно непримечательный чувак с бородой. Мне физически больно смотреть на Игоря. Паша решает меня представить.       — Это Надя. Надя, Леха, — Леха что-то типа улыбается, — Мы вместе в школе учились, — сердце пропускает пару ударов, — Это Игорь, — и я наконец перевожу на него взгляд. Он смотрит на меня, несколько секунд, а потом переводит взгляд на Пашу. Поджимает губы.       — Мы знакомы, — голос холодный, несколько секунд я глотаю его образ. Футболка с картинкой из мультика, джинсы голубые, белые носки. Я впервые вижу его предплечья. И увиденное меня потрясает тем, что я не должна была видеть. Игорь Михайлович явно оказался с моим появлением не там, где ему комфортно. Отставленный бонг с травой — признак. Ему тоже неловко. На предплечье тату, но он поправляет очки. А мне недостаточно.       — А, так ты историк ее? Ну да, че-то затупил, ты ж на Садовой работаешь. Мы с Надькой в одном доме росли, ну сам понимаешь, — но я не понимаю, что должен понять Игорь Михайлович, что мы росли в притоне? Ну опять же, не особо-то и там…       — Очень большая разница, — Игорь закатывает глаза. Смотреть на него, когда он не замечает взгляда, оказывается, приятно.       И тут звонит домофон. Пицци в комнате нет, значит курьер. Паша встает и кидает Игорю: «пошли, заберем». Наверное, объяснит, что не трахает меня. Ну и хуйня выходит. Остаемся вдвоем с Лехой. На «ты», на «вы»? Но Леха начинает первый.       — Тебе сколько? В одиннадцатом классе учишься? — голос у него прям бархатный, глубокий, я киваю, — Куришь? — киваю, — Ну правильно, уже пора. Пошли на балкон, что ли.       Натягиваю куртку и мы выходим. Леха протягивает мне сигарету. Ничего так, вкусные.       — Они драться пошли? — придаю голосу нотки иронии, но ощущение, будто могут. Не могу отрицать, что мне бы польстило.       — Ну я б тоже охуел, если свою ученицу с Пашей увидел. Не все ответственно к работе относятся, может, об этом поговорят.       Не понимаю совершенно о чем он, какая нахуй работа. Но надеюсь, что правда не будут драться. Решаю помолчать, пытаясь снова переварить сказанное. Смысл не улавливаю, но в груди наконец разливается теплота из-за встречи с Игорем. Главное, чтобы он не сбежал. Интересно, они тут на долго? Все же придумываю вопрос для поддержания диалога.       — Ты тоже учителем работаешь? — случайно выбираю, как к нему обращаться. Леха несколько секунд молчит, затягиваясь.       — Тренером в дюсш. Но у меня пацаны в основном. Борьбу веду.       — Курить очень по-спортивному. Завтра на работу? — я не про сигареты. И настроение становится каким-то веселым.       — Нет, — Леха смеется, — у меня выходной. Смысл спорта без курева? Так вообще свихнуться можно. Свое уже показал, все, на покой. Тренеры не играют и все такое.       Не вижу продолжения диалога, не знаю, что сказать. Выкидываю бычок в окно и иду внутрь.       Пальцы на холодном полу балкона замерзли, а может, они просто не согревались. Чувствуется какая-то слабость, сажусь обратно на пол. Хочется написать Яне: «Прикинь, Игорь Михайлович травку курит, получается в воскресенье курит, а в понедельник девятиклассникам про маргинальный образ жизни рассказывает». Но это ровняется предательству, даже не Игоря, а себя. Я так благодарна жизни за посвящение в эту тайну, что не могу даже представить, как поделюсь ей с кем-то. И его руки… Мне необходимо взглянуть на них еще. Смогу ли незаметно сфотографировать?       Леха выходит с балкона и садится рядом со мной. От него, кстати, пахнет мужицким мужиком и это вызывает желание открыть окно посильнее. Но мне и так холодно. Он берет бонг, медленно утрамбовывает травку и поджигает. Весьма нелепо втягивает дым из широкого горлышка, а мне интересно, как это делает Игорь…       И входная дверь открывается. Паша заносит пиццу, ставит коробки на пол, уходит. Игорь же садится напротив меня в непринужденной позе, заставляя охуевать от того, что я вижу швы на джинсах между его ног, ничего такого, по сути, но бля… Он даже не смотрит на Леху, подпирает костяшками щеку, фиксируя голову, чтобы было удобно пялиться на меня. Если раньше я сравнивала наши гляделки с сексом, то сейчас происходит какое-то изнасилование. Блядь, отвести взгляд или застонать?       И он без очков, но сегодня мне не кажется это чем-то странным. Без них я его все же уже видела. Схватить бы Игоря за предплечье, чтобы рассмотреть рукав и заставить его отвести взгляд. Правда, я это вывезти не могу. Будто он уже взял меня за горло, а губы тянутся к моим… Меня заносит. Я бы взяла его за руку и он бы ахуел. Но я бы ахуела намного больше, точнее уже, что вообще подумала об этом. К счастью, иногда я умею находить слова и произносить их, несмотря на то, что внутри происходит ебаная катастрофа. Как с Лехой, как сейчас.       — Похоже, не занесу завтра конспект по коллективизации, — намечаю улыбку, но мне почему-то кажется, что сейчас впервые услышу, как он кричит. Понятия не имею, почему он должен начать, но сегодня все — одна сплошная неожиданность.       Но он молчит слишком долго. Прикрывает глаза, а я хватаюсь за возможность рассмотреть татуировку. Игорь будто чувствует это и уже смотрит снова. Я же вижу лишь что-то напоминающее аниме. Не успела.       — Не слишком поздно, возможность еще есть. В комнате можно спокойно этим заняться, — и почему кажется, что он имеет ввиду еще и себя? Пиздец, конечно, если я уйду, то всем станет легче. Под всеми понимаю двоих. Но это так странно. Странно надеяться, что я смогу делать задание, когда в соседней комнате он и голые руки.       — И когда идти? — если бы у Игоря Михайловича был мой номер, то в контактах бы отображался как «Надежда, 11 А, у.о.»       — Поешь, потом иди, — режет мечты о том, что конспект будем делать вместе. Ну и правильно, спасибо на том, что не в клубе с девками. Но голос звучит так бескомпромиссно, но при этом на отъебись, что хочется встать на колени…       — Ох, — доносится слева, вместе с бурлением, — ты типа завтра что-то собрался проверять? Или авторитет нужно поддерживать до конца?       — Лешь, иди на хуй, — морщится Игорь Михайлович, — от того, что мы здесь, я учителем быть не перестаю. И егэ от этого не пропадает, — и мат его голосом звучит как-то мягко, словно сказка на ночь. Могу себе руку отрезать, чтобы он мне глупости перед сном этим голосом шептал. Так же можно? Ну какая цена его устроит?       Игорь быстрым жестом махнул Лехе, в его руку лег бонг. Что ж, ему правда стало похуй. Или комфортно, не знаю. Да что я вообще себе придумала? Я бы и неделю назад не удивилась чему угодно, связанному с Игорем. У меня недавно была теория, что он живет с шестидясятипятилетней директрисой соседней школы. Слишком уж мило они общались, судя по фоткам из паблика школы. Но что-то я ее отбросила.       То, что он вспомнил, что я вообще его ученица, скорее это удивляет. Интересно, как он будет вести себя завтра? Игнорировать? Но сейчас Игорь Михайлович споро забивает травку, поджигает, трубку почему-то закрывает не ртом, а ладонью. Я так увлеченно смотрю, первый раз, кстати, если не считать Леху несколько минут назад, что снова направленный на меня взгляд застает врасплох. Всего на секунду, затем он быстро касается губами стекла, делая единственную затяжку. Откидывается назад, прикрывая глаза и выдыхая белесый дым. А я пытаюсь запомнить его в этот момент.       Приходит Паша, смотрит на Игоря с улыбкой и открывает коробку. Леха присоединяется. Пьется пиво, разговор слишком незначительный, а я все смотрю. Он взъерошивает волосы и почти не меняется в лице. Втроем едят. Где-то рядом проходит струйка холодного воздуха, а я вдруг понимаю, что меня знобит, кости ощущаются ледяным каркасом, но это не решается одним только душем…       Горячая пицца замечательно пахнет, а голод толкает на то, чего я не хочу. Пепперони блестит, ноздри расширяются, пропуская предательство в нос, и я почти давлюсь слюной. На картоне следы от поднятых кусков, намекая, как много тут жира. Боже, но она же явно потрясающая на вкус. Все едят, мне будет неловко, если я буду единственная сидеть и не есть. Всего один слайс, просто чтобы почувствовать себя хорошо. Я много гуляла, мне можно. Ничего страшного, я останусь в дефиците.       Как можно медленнее беру кусочек, присоединяясь. Под травой не я, но единственная залипаю. Острая колбаска словно растворяется во рту, нежная моцарелла, пряный чеснок и какие-то приправы… Но это только в первом укусе. Мне стыдно, я не слушаю разговоры, я не чувствую вкуса, поглощаю, будто это — последний прием пищи в этом году. Не ощущаю себя человеком, скорее чем-то вроде черной дыры. Блядь, сколько я съела? Четыре или пять кусков? Шесть?       И вот я стою в ванне, включаю оба крана, начинают течь слезы… Я ненавижу себя. Почему не могла просто попить чая и успокоиться? Чувствую себя ебаной свиньей, неспособной сдерживаться. И хуже всего, что это видел он. Так… Если я съела шесть кусков, то… Восемь кусков в каждой коробке, три коробки, получается, что шесть кусков — это четверть, значит не так все и плохо и я никого не объела… Но это при условии, что они были готовы поделиться. Я… Хватаю ртом воздух, опускаюсь на колени возле унитаза, освежитель все портит. Давлю на язык, стараясь засунуть пальцы поглубже. Но только кашляю, ничего больше. Встаю, пью воду из-под крана. Пытаюсь снова вызвать рвоту, но понимаю, что недостаточно. Продолжаю пить. Невкусно, но не слишком, чтобы пойти на кухню. Вспоминаю про парилку. Гарик настолько отвратительный, что мне нужно просто наклониться, и часть съеденного выйдет. Начало положено. Снова пью, снова засовываю пальцы. Опять и опять. Глаза красные, но ничего, надеюсь, что им не слышно, что я тут делаю.       Сижу на холодном полу облокотившись о ванную. Пытаюсь дышать ровно, но периодически вырываются всхлипы. Во рту неприятно, но завтра будет хуже. Сейчас в основном невкусно. Брызгаю освежителем с запахом лимона. Немного бодрит. Поднимаюсь. Выгляжу откровенно хуево, макияж совсем поплыл. Нахожу в шкафчике мицелярку и умываюсь. Сколько я тут сижу? Полчаса? Если кому-то нужно в туалет, то пусть ссут в окно. Потому что да. Рассматриваю себя. Вздыхаю. Нахожу косметичку жены Паши. Тут немного, конечно. Какие-то старые запасы. Расчесываю брови, подкрашиваю губы, замазываю синяки под глазами. Хуйня конечно, но так не стыдно быть увиденной. Собираю растрепавшиеся волосы в хвостик.       В гостиной пиздец. Не знаю, понимали ли Игорь и Леха зачем они тут. Видимо, да. Тихо разговаривают на диване, пока Паша… Паша зависает, явно пустив по вене. Спокойно иду на кухню, ставлю чайник. Заплаканная дурочка, находящаяся непонятно где. Спаслась, блядь. И чем это лучше дома? Толик то в больничке. Тру уши, делаю глоток чая. Нет, лучше здесь. Здесь Игорь, пусть и посчитает меня обжорой. Надеяться на то, что у него ко мне какое-то хорошее отношение — это прям наивность. Достаю ноутбук, тетрадку.       Коллективизация — политика объединения единоличных крестьянских хозяйств в коллективные…       Хотела бы объединиться с Игорем Михайловичем… Желательно на одной кровати. Но на кухне тоже норм. Жаль, что он тут не по работе. Интересно, он репетитором подрабатывает? Готова бросить курить ради его услуг. Или есть меньше. Желательно, второе. Если он работает за деньги, то ему тоже похуй? Или можно будет продлить потом? До ночи. Так, коллективизация…       Ненадолго погружаюсь в учебу, а потом… Леха — одноклассник. А Игорь Михайлович, что? Одногруппник? Паша учился в соседнем большом городе на юридическом. Бля. Это я точно знаю. Он бы там и «служил», если бы тут связей не было. А Игорь? Что-то не понимаю. Перевелся? Или бросил учебу, чтобы уйти в пед? Это странно, уехать туда, чтобы вернуться сюда. И учителем. Это же просто невыгодно. Бред какой-то.       Прекрасную рутину прерывают крики в гостиной. Ну ебануться. Слышу удар. Почти врезаюсь с Игорем в коридоре, замечаю только то, что он без обуви чуть выше меня. Ему не до такой херни: — Шприц в аптечке найди. Аптечка под микроволновкой. Быстро, — а я не сразу соображаю, он отодвигает меня за талию, чтобы пройти в туалет.       Скольжу носками по плитке, достаю большую коробку, пока Игорь отодвигает что-то тяжелое в туалете. Бочок унитаза? Шприц лежит на видном месте, будто специально. Закрываю тумбу и бегу в гостиную. Но мне опять преграждают путь. Я распаковываю шприц, отдаю, после того, как Игорь сорвал пломбу на ампуле. Набирает препарат, выпускает воздух по пути. Леха сидит на Паше и делает сердечно-легочную реанимацию. Вот жена Паши ахуеет, если ему ребра сломают. На Игоря Леха смотрит, как на второе пришествие. Игорь садиться на колени, после того, как Леха перекатывается и втыкает иглу в бедро.       И ничего. Я стою, тупо пялясь. Они тоже просто сидят. Паша лежит, непонятно, дышит ли. Интересно, это все? Завтра будут новости: «Мент словил передоз и умер в очень странной компании»? Приедут другие менты, нас будут допрашивать? Против матери заведут дело, но вскоре прекратят, наверное, после совершеннолетия. Игорь Михайлович оборачивается ко мне.       — Ждем.       А, не все потеряно? Ну значит ждем. Смотрю на спину в футболке, будто голую, после свободных рубашек. Включаю телефон, еще нет одиннадцати, а уже почти две смерти застала. Круто, классно, но еще уроки не доделала. Проходит минута, следующая, а потом слышится стон.       Паша резко садится, смотрит через нас охуевающим взглядом. Бледный пиздец, до того, как укололся был холенным мужиком, а сейчас какой-то запойный. Внезапно понимает, что не хватает воздуха и начинает судорожно дышать. Я иду открывать окно балкона, заодно закуриваю. Леха заходит за тазиком, а я выпускаю дым, надеясь, что теперь все будет нормально. Скоро Игорь уедет, возможно, вместе с Лехой. А я буду сидеть тут и… что? Типа все, не опасно? Чай ему что ли заварить? Поможет хоть как-то?       Слышится агрессивный голос Паши, о чем-то спорят. Я докурила, просто стою и мерзну. Горло болит. Усталость давит на плечи и хочется свернуться калачиком. Кажется, я давно не спала. А уже могла бы, если бы тут не было Игоря, если бы Паша не передознулся. И становится настолько смешно, что улыбка сама появляется, как и нервный смех. Безопасное потребление, твою мать! Просто невъебенная идея, позвать друзьяшек, чтобы смогли откачать! А если не получится? Похуй, похуй, что дочь останется без отца? Ну а хуле, кайфану зато! Ну ебанись! А Паша такой, может человека с работой заставить его пасти, чтобы не сдох случайно. Хуйню какую-то спрятал в толчке, чтобы точно продолжать дальше колоться. Очень мило!       Проскальзываю в комнату и тихонечко сажусь на кресло. Будто если наблюдать за происходящим, то смогу контролировать ситуацию. Но я совершенно не понимаю, как можно на что-то повлиять сейчас. Хочется помочь, но ощущения, будто хочу сделать операцию на открытом сердце, не совсем даже представляя, как оно выглядит. Пашу рвет, он весь бледный и вспотевший. Игорь и Леха с ним ругаются, стоят рядом и внимательно смотрят. А я вдруг понимаю, что единственное желание у меня сейчас — обнять Игоря. Но таким недосягаемым кажется его затылок.       Листаю беседу класса не вчитываясь. Там тупые мемы и дележка сайтов с готовыми сочинениями. Приходит сообщение от Яны, мольбы о помощи с картами. Отвечаю на автомате, больше интересуясь спинами. Паша почти отошел от возвращения, выглядит будто просто болеет. Самое время просто пойти спать. Но уходить не хочется совершенно, только хочется сделать что-то с онемевшими пальцами на ногах, потому что игнорировать становится болезненно. Встаю, чтобы заварить чай, да, конечно, не связанные вещи, но хоть теплее станет. Горячая ванна сейчас будет выглядеть несколько неуместно.       Пока пар выходит наружу, а я пытаюсь согреть ступню под задницей, на кухню заходит Игорь Михайлович. Внутренности совершают перестановку, пока он сидит рядом и смотрит в телефон. Просто сидит рядом, но из-за этого медлю, не могу заварить чай. Не хочу поворачиваться к нему спиной. Конечно, это постоянно происходило в школе, конечно, я не ожидаю какой-то опасности от Игоря. Но совершенно не уверена, что на мне нормально сидят джинсы.       И пока я думаю, Игорь сам решает заварить чай. Берет зеленый. Выбор его мне нравится, у меня в семье почти все пили черный, вызвав длительное пресыщение, все еще не собирающееся заканчиваться. Зеленый — это прикольно.       — Тебе какой? — не оборачивается и ставит вторую кружку.       — Мохито, — и хочется тут же уточнить, что это вкус чая такой, как-то изменить ответ, но понимаю, что это совсем уж бред. Тихо добавляю, — Спасибо.       Не верится, что он сейчас так просто заваривает мне чай. Белые носки на бежевой плитке. Пытаюсь понять размер ноги. И не смотреть на задницу. Голубая джинса похожа на воздух после дождя. Поворачивает ко мне голову, щеки чуть покрасневшие, гладко выбритые. Наверное, мягкие на ощупь.       — Сахар? — спрашивает Игорь, а я мотаю головой, меня почти оскорбляет вопрос, но выражение лица не меняется. Он ставит чай рядом со мной и садиться напротив.       Хмурится, заметив тетрадь и учебник. Подпирает ладонью щеку у смотрит на меня. Чувствую себя голой, мгновенно согреваюсь, но смотрю в ответ. Игорь выглядит необычно расслаблено, зрачки расширены, волосы растрепались.       — Плакала? — спрашивает как-то участливо, мягким голосом, а я хочу растаять.       — Нет-нет, — глаза у меня красные от блева, а не от того, что я увидела передоз, — Просто спала давно.       — Понятно, — он кивает и переводит взгляд на мой конспект в тетради.       Я делаю глоток чая. Никогда не пью горячий чай, всегда разбавляю водой. Но мне кажется это слишком детским. И каким-то неуважительным к его заботе. Язык скукоживается, но я лишь ставлю чашку на стол.       Он делает глоток, чашку берет двумя руками. За стенкой разговоры. Переводит взгляд на меня.       Как же он близко...       Сидим.       Проходит минута.       Он хмурит брови, будто хочет что-то сказать.       Ход советских часов меня нервирует.       Проходит вторая минута.       Я делаю глоток. Уже не так невыносимо.       Кто-то пошел в туалет. Звук смыва.       Он от этого не смущен, я — да.       Третья минута.       Игорь выпивает весь чай залпом. Он открывает рот, а я не хочу, чтобы он уходил.       Получается одновременно:       — Еще чая?       — Поедешь ко мне?       Молчание. Дыхание сбивается, я не совсем уверена, что услышала правильно. Он, что? Смотрю на него широко раскрытыми глазами, щеки начинают краснеть.       Тик-так.       Зачем?       Тик-так.       К нему домой?       Тик-так.       Я ему... нравлюсь?       Он вздыхает, видя мои метания.       — Надя, я собираюсь заказывать такси. Мне кажется, тебе тоже нужно поспасть. Здесь — не самый безопасный вариант. В моей квартире только кошка, никаких передозов. Ты едешь?       Я киваю. Он берет телефон.       Чувствую себя странно. Он живет один. И пригласил меня к себе. Я рада, но... Ощущение, будто бескомпромиссно вынуждена идти за родителем. Иначе не могу. Потеряюсь.       Он улыбается слегка.       — Через семь минут. Собираешься?       Снова киваю. Начинаю собирать вещи в рюкзак. Пальцы пока не трясутся. Он сидит в телефоне, не могу разглядеть его диалоги в вк. Кажется, будто дышу слишком громко. Ощущение, будто сплю. А он настолько рядом, что я чувствую его легкий парфюм. Теплый ком в животе от не верящего предвкушения. Вспоминаю, как он прикоснулся к моей талии в коридоре. Хочется просто взять его за руку. Не могу, не могу, не могу!       Говорю тихо "пока", Игорь только кивает Паше и Лехе. Белые носки погружаются в кроссовки. Я надеваю ботинки. Пытаюсь дышать спокойно, когда спускаемся. Он открывает мне дверь, хочется растаять. Реальность неуклюжего заползания в такси отрезвляет. Ноги сразу принимают нелепое, слишком высокое положение. Ставлю рюкзак вниз.       Игорь подтверждает адрес. Таксист наверняка решил, что мы парочка. Как жаль... Пытаюсь незаметно сравнить толщину наших ног. Толщину... У него коленный сустав больше, но обхват вроде одинаковый. Ужас. Потом вспоминаю, что он все же не высокий, а я женщина. Едим минут десять в тишине. Он живет в новых районах. Понятно, почему никто не знает из школы, где он живет. Явно идет на дальнюю автобусную остановку.

      — Я на диване буду спать? — спрашиваю тихо, решаясь на этот вопрос минут пять.       Нет, блядь, Надь, с ним в обнимку.       — На полу, — хмыкает он, переводя взгляд с телефона на меня, забавляется, — Нет, я вторую комнату сдаю, сейчас там никто не живет, там кровать.       — Аа-а, — я тупо открываю рот, — Удобно...       Вот бы он оказался наебщиком совратителем...       — Это не спонтанное решение, ксати. Когда с Пашей выходили, он попросил мне дать тебе спальное место, пока... Ну ты поняла в общем, — объясняет он устало.       Я не знаю, что сказать. Я буду у него не одну ночь? Боже блядь... Но эйфория растворяется за секунду.       Я правда понимаю. Либо Игорь чем-то обязан Паше, либо последний предложил деньги. Пиздец.       — Пока вы квартиранта не найдете? — спрашиваю тихо.       — Да нет, пока ты съехать не сможешь, — вздыхает он.       Паша точно предложил Игорю Михайловичу деньги. Взял ли он их? Блядство. Конечно взял. Зачем ему такая перспектива, если выгоды не будет? А если все же не взял...       Но эту мысль перекрывает другая: он знает. Четко и ясно. Это не нормально, когда тебе в семнадцать негде жить. Он не мог не спросить, что его ученица делает дома у друга, если они не родственники и трахаться не собрались. Паша явно обрисовал ситуацию в моей семье.       Я пытаюсь подумать о том, как завтра я сяду на голод, чтобы отвлечься, заполнить сознание родным бурным потоком.       Но это крутится в голове, прилипая к черепной коробке.       Неблагополучная.       Прилипало, словно холодный пот.       Неблагополучная.       Только его невозможно было смыть.

Неблагополучная. Неблагополучная. Неблагополучная. Неблагополучная. Неблагополучная. Неблагополучная. Неблагополучная. Неблагополучная.

Неблагополучная. Неблагополучная. Неблагополучная. Неблагополучная. Неблагополучная. Неблагополучная. Неблагополучная. Неблагополучная. Неблагополучная. Неблагополучная. Неблагополучная. Неблагополучная. Неблагополучная. Неблагополучная. Неблагополучная. Неблагополучная. Неблагополучная. Неблагополучная. Неблагополучная. Неблагополучная. Неблагополучная. Неблагополучная. Неблагополучная. Неблагополучная. Неблагополучная. Неблагополучная. Неблагополучная. Неблагополучная. Неблагополучная. Неблагополучная. Неблагополучная. Неблагополучная. Неблагополучная. Неблагополучная. Неблагополучная. Неблагополучная. Неблагополучная. Неблагополучная. Неблагополучная. Неблагополучная.

      Стыд накрывает с головой, разливаясь по телу ощущением удушения. Я должна казаться ему пузатым от голода африканским ребенком, только у меня в желудке пицца. Ребенком, которого еще отмыть и привить надо. У меня в ушах глухо от отвращения.       Я чувствую ладонь на колене. Перевожу на него удивленный взгляд. Игорь спокоен.       — Ты волнуешься? — спрашивает мягким голосом.       Успокойся, Надя, он не лезет, ты просто дергала ногой.       Я волнуюсь, очень волнуюсь. Из-за того, что он везет меня домой от того, что хочет пожалеть, а не трахнуть.