Stolen Thunder | Украденный Шторм

Я проснулась, завёрнутая в колючий плащ. Что касается одеял, то они довольно дерьмовые — мои руки и ноги покалывало, и они покрылись пятнистой красной сыпью. Я лежала на очень жёсткой, узкой койке в палатке. Я слышала шаги, крики и ржание лошадей и волов снаружи. Я села, голова у меня кружилась, и я поняла, что страдаю от адского похмелья. Под плащом на мне только выцветшая и покрытая пятнами сорочка — она мне мала, сшита для гораздо более миниатюрной женщины, и я села на колени и неловко расправила плащ на ногах.       Я была высокой, спортивной женщиной. Это не должно быть чем-то особенным, поскольку я предположительно жила в этом теле по меньшей мере двадцать лет, но внезапно это стало чем-то особенным, потому что я не только не могла вспомнить события предыдущей ночи, но и ни своего имени, ни возраста, ни где, черт возьми, вообще нахожусь. Я расправила плечи; я не почувствовала прилива паники или ужаса, и пока сохраняла спокойствие. Вероятно, всё в порядке. Я напилась до потери сознания и, возможно, подавляла какие-то неловкие события, чтобы сохранить хладнокровие. В конце концов, они вернутся ко мне.       Я облизала губы, которые оказались отвратительны на вкус, и подавила желание сплюнуть, хотя на полу палатки не было ничего, кроме утрамбованной земли и разбросанного тростника. Мне нужна какая-нибудь одежда. Я услышала снаружи мужские голоса — только мужские — и это заставило меня насторожиться, хотя и не испугало сразу. Я беспокоилась, что кто-нибудь ворвется в палатку и увидит меня похожей на оглушённую корову. Я поискала одежду на полу, но ничего так и не нашла.       На скамейке лежало несколько предметов доспехов, но никакой настоящей одежды. Я увидела небольшой сундук в углу. Мне пришло в голову, что это не могла быть моя палатка. Здесь жил мужчина. Я чувствовала его запах; не то чтобы отвратительная вонь, просто определённый запах. На столе стояло крошечное запотевшее зеркальце и таз для умывания. Рядом с ним лежало маленькое лезвие для бороды. На земле виднелись мужские следы. Ботинки маленького мальчика лежали у полога палатки, что меня смутило. Мужчина и его сын?       Для меня стало очевидно, почему я здесь — перепихон по пьяни. Я чувствовала себя немного смущённо, но физически казалась в порядке, и хотя меня беспокоило то, что я абсолютно не помнила ничего, что предшествовало этому, я, конечно, не чувствовала себя так, как будто меня накачали наркотиками или чем-то подобным. Однако в голове у меня стучало, а во рту так сухо, что я продолжала кашлять. Но куда делась моя одежда? Она такая грязная, что он взял её постирать? Я не могла беспомощно сидеть здесь с одеялом на коленях, пока он не вернётся.       Собравшись с духом, я обернула одеяло вокруг талии, встала и, шаркая, подошла к сундуку, роясь в нём, пока не нашла блузку и колготки. Конечно, ни то, ни другое не подходило, но я поняла, что, должно быть, близка ростом к мужчине, с которым провела ночь, и, возможно, такая же широкая в плечах, как он. Но это позволило мне снять рубашку и прикрыть необходимые фрагменты, а нищим выбирать не приходилось.       Я раздумывала, не рискнуть ли выйти из палатки, но слепящий солнечный свет, пробивающийся сквозь полог, удержал меня от этого. Уверена, что это не поможет от моей мигрени. Я нашла кувшин с холодной водой, которая казалась достаточно чистой, и с удовольствием выпила из него, вздохнув с облегчением, когда она смыла мерзкий привкус у меня во рту. Я ставила его обратно, когда зашуршали пологи палатки; я от неожиданности отпрянула, и на меня уставился мальчик.       У него были светлые волосы и кожа, на несколько тонов светлее моих загорелых рук и шеи. В крошечном мутном зеркале я увидела достаточно, чтобы понять, что у меня тёмные вьющиеся волосы — такие тугие, что встают на место, когда их дергают, — и широкий лоб с кустистыми бровями и ястребиным носом.       Мальчик пробормотал что-то невразумительное; он выглядел ошеломлённым моим видом и почти испуганным, затем исчез, зовя кого-то. Всё очень неловко. Я действительно надеялась, что он не сын того, с кем я спала. Это просто казалось готовящейся катастрофой. Ему не могло быть больше двенадцати. Я снова села на койку и посмотрела на плащ, под которым спала. Он был очень простым: три оранжевых пламени на чёрном трикотажном полотнище.       Я вертела его в руках, когда полог палатки снова открылся, и внутрь вошёл мужчина. Он посмотрел на меня с большим узнаванием, чем мальчик; я сразу поняла, что мы знакомы, хотя и не очень хорошо. В его тёмных глазах плескалась неуверенная настороженность. Он был худощав, возможно, тоньше меня, но жилистый. Он выглядел быстрым, почти вороватым. Лицо у него вытянутое и простое. Он носил длинные чёрные волосы ниже плеч, но очень коротко стриг бороду. Я решила, ему двадцать шесть или двадцать семь; подозреваю, что он старше меня, но не более чем на пять или шесть лет.       На его шее была глубокая рана, заживающая, и когда он заговорил, я увидела, что у него не хватает зуба; это тоже выглядело недавним. Он говорил очень тихо, почти шёпотом, так что мне пришлось напрячься, чтобы расслышать его сквозь шум снаружи.       — Миледи, — сказал он. — Я рад видеть вас на ногах. Я не был уверен, как долго вы сможете отдыхать после вашего тяжёлого испытания.       «О», подумала я. Насколько мне известно, так не разговаривают с любовницей, даже с той, кого знают всего одну ночь. Там была формальная дистанция. Либо он отчаянно отрицал случившееся… Либо ничего не произошло. Мне в голову пришла ужасная мысль. Что, если бы я бросилась к нему, а он отверг меня и уложил в постель?       Конечно, это было бы очень благородно с его стороны, но эта мысль настолько унизительна, что я почувствовала, как лицо запылало.       — Я прошу прощения, что не отправил к вам женщину раньше, — сказал он извиняющимся тоном. — Будет лучше, если вас не увидят в моей одежде. В лагере достаточно пустой болтовни.       — О нас? — Прохрипела я.       Он нахмурил лоб, а затем спросил, как бы меняя тему:       — Как запястья?       — Запястья? — Впервые я осознала, что они действительно немного болят, поскольку натерты до крови, кожа болела, когда я касалась ее пальцами. Я понятия не имела, от чего могли остаться такие следы, если только мои запястья не были каким-то образом связаны. Впервые ледяной осколок паники пронзил напускное спокойствие, которое я излучала.       Когда он потянулся к моим запястьям, я отпрянула. Я поняла, что мы совсем не знали друг друга. Я не знала его имени. Не знала, как здесь оказалась. Не знала, почему прошлой ночью мои запястья связали в какой-то момент. Меня начало тошнить.       Он отступил назад, оценивая меня, а затем сказал:       — Аргелла, прошлой ночью я дал слово. Вам не причинят вреда.       Зачем ему понадобилось это говорить, если только мне уже не причинили вреда? Мы с беспокойством уставились друг на друга.       — Извините, — сказала я, — я немного сбита с толку. — Мой голос звучал очень тихо и неуверенно, настолько, что мне стало жаль себя, как будто я слушала сбитого с толку незнакомца. — Почему мои запястья так выглядят? Кто это со мной сделал?       На его лице промелькнуло удивление. Он выглядел так, словно собирался попросить меня повторить, а затем спросил:       — Вы не помните прошлую ночь?       — Я много выпила, — пробормотала я.       Он медленно кивнул.       — Верно. Я удивлен, что вы встали до полудня. Вы выпили столько вина, что усыпило бы жеребца.       Если это была шутка, я не засмеялась. Он тоже.       Затем он сказал устало и раздражённо:       — Миледи, ваши собственные люди доставили вас в мой лагерь в цепях.       — О, — сказала я еле слышно, как будто это всё объясняло. — Я… Почему?       Он снова начал выглядеть испуганным.       — Почему?       — Почему они… Заковали меня в цепи?       — Ну, — сказал он таким тоном, как будто размышлял, было ли всё это какой-то скрытой шуткой с моей стороны, — возможно, это как-то связано с тем фактом, что вы сообщили своему собственному гарнизону, что они умрут до последнего человека, чтобы защитить Штормовой Предел от моей армии.       В этот момент мне стало ясно несколько вещей.       Во-первых, я командовала людьми или имела их до того, как они предали меня.       Во-вторых, мы враги и воевали друг с другом.       В-третьих, в настоящее время я его пленница.       Я медленно кивнула, как будто это всё проясняло.       — О.       — Некоторые из куртизанок собрали для вас небольшой гардероб, — сказал он. — Я прошу прощения, что вам приходится делить одежду с такими женщинами, но здесь нет других дам, и вы не можете разгуливать в моей одежде. Я дал слово, что с вами будут обращаться достойно, Аргелла.       Достойно? В каком смысле?       — Я бы хотела получить обратно свою одежду, — сказала я и добавила «Пожалуйста», для пущей убедительности.       Он начал сильно краснеть; от гнева или смущения, я не могла сказать.       — Вас привели сюда совсем без одежды, миледи, — уточнил он.       Ледяной нож вернулся, вонзаясь мне между ребер. Я начала дышать очень быстро, вдыхая и выдыхая, вдыхая и выдыхая.       — Аргелла, — сказал он напряжённым голосом, — вы должны помнить, что прошлой ночью между нами ничего не было, кроме еды и слов. Я сразу отдал вам свой плащ, а сорочку мы нашли позже. Ваша честь нисколько не пострадала. Никто не будет говорить о том, что произошло во время вашего… Прибытия. Насколько я могу доложить, вы прибыли, чтобы обсудить условия по собственной воле.       Но это ложь. Я пришла сюда не по своей воле. Какие-то люди сняли с меня одежду, заковали в цепи и привели сюда.       Возможно, прошлой ночью он вёл себя хорошо, но надолго ли? У меня мурашки побежали по коже.       — Где люди, которые привели меня сюда? — Я спросила.       Его румянец исчез.       — Они мертвы, — коротко пояснил он.       — Они мертвы?       — Да. Я повесил их на рассвете.       У меня снова зашумело в голове.       — Но они… Разве вы…       — Миледи, — сказал он, — они привели вас — рождённую благородной принцессой, последнюю наследницу некогда великой династии — обнажённой, с кляпом во рту и прикованной, к моему лагерю, и представили вас мне, как будто я возьму вас в наложницы и выпью за их храбрость. — В его тоне сквозило отвращение. — Их великая храбрость в том, что они одолели безоружную женщину, раздели и привели сюда, как движимое имущество.       Его слова очень быстро нарисовали картину того, как могла бы пройти прошлая ночь, и это мне совсем не понравилось. Я слишком напугана, чтобы испытывать облегчение или благодарность к нему. Как бы он ни «защищал» меня, он всё равно видел меня в таком состоянии. Внезапно мне совсем расхотелось носить его одежду. Мне трудно даже смотреть ему в глаза.       Наступило долгое, ужасное молчание.       — Аргелла, — сказал он, — чего я желаю, чего желает его светлость король, так это мира и процветания для всего нашего народа. Между нами нет необходимости в ненависти. То, что вы пережили, прискорбно, но это не должно закончиться вот так. Первоначальное предложение короля Эйгона остаётся в силе. — Он помолчал, ожидая ответа, а когда такового не получил, сказал очень осторожно, словно заботясь о малыше, склонном к истерикам: — Вы сохранили бы многие из своих нынешних привилегий и почестей как моя жена.       Тогда я оглянулась на него.       — Как жена? — Я повторила. Теперь мой голос звучал сильнее, твёрже.       — Да, — подтвердил он и, к его чести, не стал больше сильно краснеть. Он также не заикался. — Я хорошо знаю Штормовые земли. Мы с королём проводили здесь время в юности. Я получил образование и выучку лорда. Я способный стюард. Подумайте, что вы могли бы дать своему народу, если бы они увидели, как мы с гордостью объединились в браке.       — Вы станете лордом… Этого места.       — Да.       — И я … Леди?       Он сделал паузу и сказал:       — Вы станете моей леди-женой. Наш дом будет в вашем ведении. Даю слово, когда стану лордом Баратеоном, я сохраню герб и цвета вашего отца. Он был достойным человеком, Аргелла. Храбрый человек.       Мой отец. У меня был отец, но теперь он мёртв.       — Где мой отец? — Хрипло спросила я.       Затем он замер и сказал, уже менее уверенно:       — Мои люди вернули его тело вашим посланцам четыре луны назад.       — Откуда у вас его тело? — Я огрызнулась, мои путы, наконец, оборвались.       Теперь он выглядел одновременно раздражённым и слегка запаниковавшим.       — Потому что он умер от моей руки, — огрызнулся он в ответ. — Или вы и это забыли? Что за игра?       «Понятия не имею», — подумала я. «Но я знаю, что ты убил моего отца и планируешь украсть мой дом у меня из-под носа».       — Убирайся, — потребовала я. — Отойди от меня.       Он остался на месте.       — Чем скорее вы дадите мне ответ…       — Нет, — сказала я недоверчиво. — Мой ответ «нет». Нет, я не выйду за тебя замуж! Отойди от меня!       Он кивнул слишком быстро, как будто едва расслышал меня.       — Вы передумаете, — произнес он. В голосе звучала опасная уверенность в этом. — В какой-то момент вам придётся прекратить эту глупость. И вы это сделаете.       Что он собирался сделать? Меня тоже повесят?       Казалось, он прочитал мои мысли.       — Когда вы увидите Мераксес, — сказал он, — то передумаете. Позже сегодня я с удовольствием представлю вас её светлости королеве.       «Ну и нахуй короля Эйгона и королеву Мераксес», — подумала я. Кем бы они, черт возьми, ни были. Если это их идея вежливо попросить…       — Уходи, — повторила я, полностью осознавая, как по-детски это прозвучало, но это лучше, чем альтернатива, которая заключалась бы в том, чтобы разрыдаться перед ним.       — Я оставлю вас, чтобы вы пришли в себя, — сказал он холодно, как будто я уже начала хлюпать носом, что едва ли не хуже.       Я встала. Я права. Мы одного роста. Нет. Я босиком, а он нет. Я уверена, что без обуви я на дюйм выше его. У него были черные глаза, но длинные ресницы для мужчины. Одно его ухо обожжено; видно, что плоть мочки давным-давно немного вплавилась в шею.       — Принеси мне какую-нибудь одежду, — выплюнула я. — Твоя мне не очень нравится. Милорд.       По крайней мере, надменный фасад, с которым он, казалось, был хорошо знаком.       — Орис, — сказал он злобно. — Мы можем с таким же успехом называть себя по именам, Аргелла. Я уверен, что мы будем проводить много времени вместе.       Прежде чем я смогла придумать достойный ответ, он вышел, оставив меня в бессильной ярости. Его шлем слетел со скамейки, и я ушибла об него палец ноги. Сдерживая крик боли и ярости, я доковыляла обратно до койки, и, если бы не бурчание в животе и агония в черепе, выпила бы чего-нибудь покрепче вина.