Святой Валентин не знал про нас

Oh, beautiful boy, you hate your mother

That's why you love me

Well, I can stare into your eyes

And search for something more

I can hold you in my arms

And take all the warmth, but it's futile

We are nothing worthwhile

Сугуру Гето хотел бы знать Сатору Годжо с детства. Если бы только он мог — знать его всю жизнь. Взял бы всех знакомых, которых видел по жизни и обменял на одного Сатору Годжо. Просто чтобы в их короткой жизни — уже в восемнадцать лет Сугуру казалось, что жизнь невыносимо короткая — у него было больше возможности провести с ним время. Хотя он видел его наяву и во снах. Он мечтал о нём, вспоминал его голос и прокручивал в голове шутки, когда его не было рядом. Сатору Годжо и был его жизнью, но ему хотелось больше. Так он чувствовал, когда они были вместе, и особенно остро — когда они расставались. В подростковом возрасте это было особенно невыносимо. Удивительно, думал Сугуру спустя десять лет. Восемнадцатилетний Сугуру, видимо, обладал даром ясновидения — у них с Сатору не было будущего, которое они представляли в восемнадцать, и интуиция, чувствующая это, хотела отыскать решение в прошлом. Она соскребала их совместность везде, где могла, запасалась, как перед долгой зимовкой. И все равно было мало. Сугуру чувствовал это каждый год, проведённый раздельно.

***

— Гето, ты разве не уходил на больничный? Голос коллеги, Нанами Кенто, Сугуру Гето услышал будто через болотную воду. Он уже несколько минут сидел, пытаясь всмотреться в монитор, где рабочие задачи сливались в нечто одно, тревожное и многобуквенное, и понимал — выйти с больничного раньше положенного было ошибкой. Уши закладывало, глаза слезились, а на хриплый кашель озирались коллеги. Хуже осознания, что он заболел ещё сильнее, пока пытался притворяться здоровым, было только то, что это был его осознанный выбор. И то, что другого он сделать не мог. Сугуру Гето был ценным сотрудником. В их компании могли работать лучшие из лучших, те, кого не перемололи жернова долгих испытательных сроков и высокий темп работы. Их компания вот-вот должна была выйти на международный рынок, начальник в офисе и спал, и жил, поговаривали, что он развелся с женой, лишь бы работать больше, и среди всех подчинённых больше всего он видел сходств с собой именно в Сугуру. В понедельник Гето попросил первый больничный за три года работы, а в среду уже вернулся. Киётака Идзити с удивлением наблюдал, как Сугуру уверял его, что он в порядке и выздоровел раньше, чем планировал, но спорить не стал. Только ради вежливости охнул: «Ну что же, Гето-сан, Вы можете ещё провести время дома для восстановления», но сразу же перестал настаивать на этом. Хотя даже слепой бы понял, что Гето болен — этот чёртов кашель, от которого не помогла даже дорогая микстура, выдавал его с головой. Да, ему было тяжело, но он не привык не работать. За три года — ни одного отпуска, выходные он не любил, отсыпался на них, закидываясь снотворным. Они проходили быстро, не наполнялись воспоминаниями, и потом от них ничего не оставалось в памяти. Он жил так всю жизнь. В школе — отличник. В университете — стипендиат и победитель конкурсов, ему даже дали грант на втором курсе, и он проучился год в Швеции. Стабильный работник с правильной жизнью. Работал только в одной компании. Его пытались переманить, но он воспринимал это так же, как если бы к нему подбежал эксбиционист на улице — со смущением и попыткой забыть это. Потрясения ему были не нужны, и он боялся, что начальник бы узнал об этом предательстве, и потом бы жизнь пошла под откос. Он ценил мнения людей о нём, хоть и не верил до конца, что никто не видел в нём того, каким он воспринимал себя на самом деле. Это было одновременно хорошо и тревожно. Хорошо — потому что тогда бы его идеальная жизнь быстро бы свернулась, но этого не происходило. Тревожно — потому что он знал, что это произойдёт. И вот — первые звоночки подступающей катастрофы. Тот, кто всегда умел хорошо врать и скрывать усталость, прокололся на такой глупости, как грипп. И теперь он чувствовал строгий взгляд Нанами, пытался придумать оправдание, но вместо этого лишь чувствовал, как мозг закипает в голове кашей. Позорище, иначе не скажешь! — Да, я просил неделю, но мне дали только один день, — он усмехнулся, и из груди вырвался ещё один скрипучий кашель. Способность лгать у Сугуру была если не врождённой, но хорошо выученной. Отличник был отличником во всём, и он не мог не научиться лгать, когда жил со строгими родителями. Однако мозг не мог справиться даже с рабочими задачами, тем, что он делал изо дня в день, и поэтому фраза вышла неубедительно. Тем более — для проницательного Кенто Нанами, который в ответ только строго прищурился. Его начальник тоже уважал, наравне с Сугуру, только Нанами умел совмещать жизнь с трудоголизмом, а Гето — нет. — Тебе-то? Лентяй Ацуя в третий раз за полгода уходит на больничный, а тебе не дали и недели? Хочешь, я поговорю с Идзити? Я понимаю, Гето, ты ценный сотрудник, но… — Не надо, — резко прервал его Сугуру, — я в порядке, Нанами, честно. Точно так же, как слова Нанами доходили до Сугуру будто через вату, так же он ощущал и свои эмоции. Дело было не только в температуре — так было всегда. Он не чувствовал голода или жажды, приходилось напоминать себе о приемах пищи с помощью таймера на телефоне. Он не знал, где его лимит выносливости, потому что никогда до него не доходил. Он умел жить с температурой, душевной болью и выгоранием. Сугуру Гето умел всё, но чувствовал, что уже подступал к черте, за которой его силы закончатся. На самом деле, это было очевидно — да, ему нужно было домой. Ему нужно было завернуться в одеяло, как в выходные, напоить себя чаем и мёдом, и отоспаться как следует, но от мысли, что он останется один дома больше, чем на день, становилось тошно. На фоне этого чувства какая-то там температура казалась бытовой мелочью, типа катышек на свитере. Он ненавидел одиночество, и знал, что от мыслей, которые посещали его наедине, ему будет только хуже. Сугуру представлял это, потому что уже совершал такие ошибки в начале работы — выходные накрывали его паническими атаками. Из темноты воспоминаний выплывало чувство, что его жизнь на самом деле никак с ним не сочеталась. Он ставил под сомнение всё, что в ней было, и с ужасом понимал, что ненавидел всё — и себя, и рекомендации из университета, и работу. Он ненавидел свою просторную квартиру, обделённую уютом. И больше всего он ненавидел чувство жалости, которое испытывал к себе. Одинокий сирота при живых родителях. Ни любви, ни друзей, ни жизни вне работы. Ему срочно хотелось что-то менять, но бессилие парализовало, и он понимал, что его жизнь была не просто замкнутым кругом, а давно устоявшейся системой, которую уже невозможно разрушить. Она сформировалась в восемнадцать лет, когда он пытался завести отношения — первые и последние. Существовала уже десять лет, окружала его одиночеством. Он смутно помнил другую жизнь, и был рад, что она постепенно забывалась. Но единственное, что его огорчало — вместе с ней забывался и Сатору Годжо. А этого он допустить не мог. Сугуру виновато улыбнулся, мол, прости, что не ценю твою заботу, Нанами, и отвернулся к ноутбуку. Свет от монитора резал глаза, хотелось зажмуриться, но он лишь съёжился, будто пытаясь найти в своём свитере с горлом остатки здоровья. То, как Нанами был раздражён от поведения Сугуру, он чувствовал позвонками. Его можно было понять. Хотя Сугуру уважали все в отделе, но только Нанами сблизился с ним. Иногда они встречались после работы и вместе ужинали, Кенто знал много хороших мест, и ценил, что с Сугуру можно было не волноваться о дороговизне блюд. Гето зарабатывал очень много, но не знал, на что тратить деньги. Гето знал, что Нанами видел в них много общего, но не мог сблизиться сильнее, чем позволял внутренний регулятор. И ценил, что Нанами не просил большего. Иногда они вообще ни о чём не говорили, молчать с ним было комфортно. Но сегодня, видимо, Кенто решил нарушить негласные договорённости. — Не думаю, что ты выздоровеешь до моего дня рождения такими темпами. Сугуру тут же обернулся. Чёрт! День рождения Нанами был ровно через неделю. Он сделал заметку о том, что надо было купить подарок, ещё месяц назад, а потом всё как обычно — работа, усталость, ещё и эта дурацкая простуда… Чувство вины крепко сжало сердце. У Сугуру в жизни не так много близких, чтобы так легкомысленно их терять. Он мысленно передвинул покупку на сегодняшний вечер, но эта мысль отозвалась ломотой в конечностях. Если он дойдёт сегодня до дома и не развалится — это уже будет победой, какой уж там подарок… Увидев растерянный взгляд Сугуру, Нанами вздохнул. — Всё понятно. Идзити конечно же дал тебе больничный, но ты от него отказался. Гето, я знаю, что ты любишь работу, но подумай о других — если ты заразишь остальных, будет хуже. Иди домой. Никто тебе и слова не скажет, если что, я поговорю с начальником. Сугуру захотелось усмехнуться. Он не любил работу, просто всё остальное в быту он переживал ещё труднее. Работа была понятной, как медитация, а вот остальное… Но он видел, что Нанами обмануть не получится. Все аргументы он рассекал, будто мечом, сражаться было бесполезно. К тому же, Сугуру чувствовал, что Нанами действительно о нём заботился. И, видимо, хотел видеть на дне рождения. Эта правда дотянулась до души Сугуру и пошатнула её. Отказаться сейчас обозначало бы косвенно послать Нанами. Его единственного друга. Когда Сугуру, разрываясь от кашля, натянул пальто и ушёл домой, Идзити и впрямь не сказал ни слова. Все его мысли по этому поводу выразили глаза — он смотрел то ли с жалостью, то ли с осуждением, нервно поджал губы. Нанами был прав — даже самый строгий начальник бы не нашёл в себе наглости сказать Сугуру, чтобы тот оставался. Во-первых, потому что эта кашляющая развалюха мало на что была пригодна, во-вторых — это был первый раз, когда Сугуру болел, если бы он воспользовался разом всеми своими отпускными и больничными, то мог бы год не ходить на работу. — Ты можешь доделать задачи из дома, если будет возможность. Это предложение напоминало попытку вцепиться Сугуру в ногу и уползти за ним на коленях. Он закутался в шарф и, уже стоя на выходе, неопределённо пожал плечами. — Постараюсь, Идзити-сама. Рабочий день, оборванный посередине, ощущался странно. На улице была зимняя серость, из-за снегопада улицы выглядели так, будто на них опустился туман. Как только Сугуру выходил из офиса, его жизнь двигалась на автопилоте — он заходил в магазин, покупал себе ужин, потом доходил до дома, ел и ложился спать. Усталость позволяла ничем больше не заниматься, но иногда он слушал аудиокниги. Сугуру понимал, что в чужих глазах он мог бы показаться скучным. Офисный работник без хобби и жизни, таких в Японии тысячи, но он видел в этом успокоение. Быть скучным и ни с кем не связываться — это были его условия безопасности. Он зашёл за лапшой и супом в кафе на цокольном этаже своего дома, и уже на пороге квартиры болезнь наконец завладела им окончательно. Сняв пальто, Сугуру почувствовал слабость, от которой потемнело в глазах. Он медленно сполз по стене и, положив пальто под голову, свернулся прямо в коридоре. Хотелось спать и пить, особенно сильно хотелось горячего чёрного чая. Ещё одна причина, почему он не хотел домой — болеть одному было страшным и жалким чувством. Но, подумал Сугуру, не успев провалиться в тяжёлый сон, неважно, если остальные считали его одиноким и скучным. Главное, что он сам знал — так было не всегда.

***

Сугуру Гето родился и вырос в поселке Каминокава. Окна его дома выходили на поля, и к восемнадцати ему казалось, что он знал про это место всё. Для этого не надо было обладать ни великой проницательностью, ни памятью. Каминокава была предсказуема, как цикл сезонов — после зимы всегда наступала весна, год за годом, век за веком, а в его родном местечке всё было стабильно и тихо. Все друг друга знали, новых людей в посёлке не было, казалось, до него даже промышленная революция дошла с опозданием на полтора столетия. Из развлечений — общение с немногочисленными сверстниками, давно сформированных в компании, которые имели в себе поколенческую подоплёку. Подростки дружили с теми же, с кем дружили их отцы и деды, а редкие приезжие будто не имели право голоса — их либо выбирали, либо подбирали. Это решалось негласно, коллективным бессознательным, которое хорошо работало в маленьких сёлах. По этим негласным правилам, так и получилось, что Сугуру Гето не имел своей компании. Он наследовал славу отца, человека мрачного и необщительного. Сначала Сугуру думал, что тот просто всегда наслаждался одиночеством и не хотел ничего менять, но потом он стал с подозрением приходить к выводу, что он это не выбирал. Отец работал в своей мастерской, и все пользовались его работой, но при этом сторонились, будто чувствовали в нём что-то жуткое. Никто не мог посоветовать своему ребенку дружить с Сугуру Гето, и поэтому из друзей у него была лишь дальняя родственница — Сёко Иейри. В отличие от отца Гето, она выбирала одиночество сознательно — терпеть не могла их посёлок и всех, кто там жил, мечтая после школы уехать. Сугуру Гето же ни о чём не мечтал. За него это делали родители. Родители сделали его отличником. Родители внушали, что надо уехать из Каминокавы, но лишь для того, чтобы вернуться, уже с образованием — и даже выписали список университетов, которые подошли бы Сугуру — и работать тут. Они видели в этом что-то правильное — развивать то место, где ты родился, даже если оно угасало подобно смертельно больному. Сугуру же с трудом представлял, как можно было уехать в большой город, а потом вернуться в их тихую скуку. Родители растили его в строгости, как и подобало растить единственного сына. Он помогал матери с бытом, рано научился готовить и убираться дома. Он помогал отцу, из-за чего его руки с детства были в шрамах после работы с инструментами отца в мастерской — каждое неосторожное движение оставляло на нежной коже напоминания, чтобы в следующий раз он был осторожнее. И вместе с этим он постоянно учился, из-за чего на себя оставалось совсем немного времени, которое он берёг, как остатки воды в знойный день. Всё изменилось, когда к ним приехал Сатору Годжо. Как и всё в жизни, это произошло за один день. И Сугуру запомнил его. Мозг, а особенно подростковый, удивительно запоминал важное. Даже если сначала казалось, что событие-то пустяковое, потом оказывалось, что интуиция чувствовала всё изначально. Она знала, что выхватывать из череды одинаковых дней, а что забывать. Но, думал Сугуру, оно и неудивительно — в их посёлке практически не было новых людей. Максимум — приезжали старички, которые устали от жизни в большом городе, и доживали пенсию в Каминокаве. Возделывали поля, занимались спортом и созерцали. Некоторые же приезжали туда, чтобы залечь на дно — Каминокава для этого была идеальным местом. Поговаривали, что несколько новых жителей были из Якудзы. Сугуру не верил, что такое возможно, потому что Каминокава не была создана для людей с мало-мальски интересной жизнью. Даже если она была в прошлом. — Эй, Сугуру! — Голос Сёко рассёк спокойствие улицы, а вместе с ним и задумчивость Сугуру, — Ты дома? Сёко не успела договорить фразу, как в окно полетел маленький камушек, и этот стук развеял мысли Сугуру окончательно. Сёко была дерзкой девушкой, в чём-то даже непредсказуемой, но по большей части — спокойной. И тут — камень в окно. Пусть и маленький, судя по звуку, не больше кукурузного зёрнышка, но парень почувствовал, как тело замерло, будто уже зная, что будет дальше. Он подошёл к окну, не боясь, что следующий камень уже может прилететь в него. Его комната находилась на втором этаже их небольшого домика, и по сути была чердаком, не предназначенным для того, чтобы там кто-то жил. До рождения Сугуру там хранили старую мебель, и буквально за пару месяцев до его появления на свет убрали её, пусть и не всю. Старый комод и журнальный стол стали его владением. Зимой на чердаке было холодно, летом — жарко. Сугуру не любил проводить время в своей комнате, но бывали дни, когда ему приходилось это делать, и тогда он чувствовал, как пыль и духота ложились на грудь камнем. Сегодня его от этой участи должна была спасти Сёко. И она была явно не в духе, раз кидалась камнями в окно. — Сёко! Сколько раз я тебе говорила, чтобы ты не орала на улице, а хотя бы стучалась?! Если бы кто-то в округе не знал японский, он бы подумал, что где-то закричали вороны. Но нет, это была его мать. Она выскочила из дома, это было слышно по быстрому хлопку двери, и Сугуру знал — сейчас Сёко опять будет выслушивать нотации о том, как её родители её плохо воспитывают, что она больше не зайдёт к ним домой никогда, и… — А это кто? Голос мамы выровнялся. То ли настороженность, то ли искренний интерес заставили его это сделать, но он стал звучать куда спокойнее, будто и не её вовсе. К этому времени Сугуру подошёл к окну. И сразу понял, почему мама так неожиданно осеклась. — Меня зовут Сатору Годжо, — незнакомец поклонился, но Сугуру заметил, как на лице парня сияла хитрая, самодовольная улыбка. Она совсем не сочеталась с вежливостью, заложенной в его жесте. Сугуру Гето застыл перед окном. Он никогда не видел таких людей. Ни в Каминокаве — что естественно, тут о красоте никто не заботился, особенно среди мужчин — ни в тех редких поездках в большие города, которые больше напоминали детские сны. Рядом с Сёко стоял не человек, а какая-то статуя или божественное откровение, не иначе, и Сугуру хотел ударить себя за то, что вообще думал так о незнакомом парне. Но если уже даже его вечно строгая мама обомлела, то это однозначно было что-то невероятное. Высокий, даже выше Сугуру, которого постоянно называли шпалой. Широкоплечий и улыбчивый, с пушистой копной волос и полупрозрачной кожей, такой белой, что казалось, будто он вылеплен из снега. Круглые чёрные очки сползли почти до кончика носа, и обнажили его глаза. Такие же прозрачные, как и весь он. Голубые, как небо в тот день. Таких людей не должно было существовать. И уж точно в Каминокаве ему не было места. Сугуру сглотнул, и почувствовал, как в горле пересохло. Он наблюдал за сценкой со стороны, так, словно она его не касалась, хотя очевидно было, что Сёко уже успела познакомиться с этим небожителем. И зачем-то привела его к дому Гето. Сугуру знал, что его не было видно внизу, и он продолжал стоять в тени. Сатору Годжо больше напоминал галлюцинацию. Как оазис в жару — источал ледяной холод, хотя его улыбка выглядела тепло и лучезарно. Кто это был? Парень Сёко? Сугуру фыркнул. Нет, он выглядел как кто угодно, но только не её парень — во-первых, она бы никогда не стала встречаться с тем, кого знала всего ничего. Во-вторых, когда они стояли рядом, Гето видел, что они были абсолютно разными. Улыбка парня контрастировала с вечно спокойным лицом Сёко. Она всегда выглядела так, будто устала от чужой глупости. Особенно — когда рядом была мама Гето. Они были разными, и между ними ничего не могло быть. Сугуру вцепился в эту мысль, как в спасительный круг, и сам не понимал, почему ему важно было в это верить… Тут Сатору поднял голову и посмотрел в окно комнаты Сугуру. Тот смутился, хоть и знал, что Сатору бы его не увидел. А даже если бы увидел — Сугуру никогда не выдавал своих реальных эмоций, его лицо не выражало ничего, кроме сдержанной улыбки. Иногда она была ярче, иногда бледнее, но реальных эмоций он не выдавал, даже когда они были особенно сильны. Годжо слегка опустил очки и зачем-то привстал на цыпочки. Сугуру показалось, что он его всё-таки заметил. И улыбнулся шире, поздоровавшись без слов, а потом вновь повернулся к маме Гето. — Сатору Годжо? И откуда ты у нас в Каминокаве? — Мама скрестила руки на груди, будто просила у него как минимум объяснительную в письменном виде. Но Годжо выдерживал её напор стойко. Ладно, возможно, в чём-то они с Сёко были похожи. — Из Токио, я переехал неделю назад. Только сейчас увидел белый свет после распаковки всех вещей. Он явно был новеньким, с иронией подумал Сугуру. Никто в Каминокаве не говорил с его матерью так легко. Пока отец считался отшельником, с которым нечего обсудить, маму Сугуру считали дьяволицей. В её голосе сочетался и сарказм, и презрение ко всем, и вместе с тем — требовательность. Она будто ненавидела всех по умолчанию, и желала, чтобы другие стремились впечатлить её, хотя каждый, кто знал её, понимал, что это бесполезно. Но Сатору не был дураком — он не пытался её задобрить. Его голос звучал естественно, и в этом тоже было некое превосходство. Сугуру чувствовал, что теперь точно надо выйти. — …И уже знаком с Сёко? — С едкой усмешкой произнесла мать, — Я думаю, приличные девушки не должны знакомиться с мальчиками первее остальных мальчишек. — Простите, не смогла его обезвредить, когда он подошёл ко мне познакомиться. — Так вы живёте рядом? Сугуру услышал это, уже подходя к двери. Сёко жила в районе, который не то чтобы был неблагополучным, но никто бы не захотел там жить по своей воле. Рядом было кладбище и проезжая часть, необычайно шумная для тихой местности. Местные никогда бы не подумали, что туда могут поселиться новые люди, половина домов в том районе уже доживала последние годы, если не месяцы. Оттуда уезжали, и никогда — не въезжали. Тем более из Токио. — Ага. — И зачем же из Токио переезжать сю… — Привет, Сёко! Сугуру почувствовал, как резко разрядилась обстановка, когда он вышел из дома. Солнце палило нещадно, из-за чего на улице и без того было жарко. Сухой воздух пылью оседал в лёгких, а от напряжения и его становилось мало, он электризовался и становился тяжелее. Гето увидел, как Сёко выдохнула, когда знакомая фигура выглянула из-за двери. А вот мама, кажется, только расстроилась. — Привет, — она махнула рукой, — Сугуру, познакомься, это Сатору Годжо. Сатору — это Сугуру. — А мы уже виделись, — улыбнулся Сатору, но руку протянул. Она была тёплой, несмотря на то, что его кожа напоминала зимний день. — Виделись? — Мама тут же перевела настороженный взгляд на сына. Она терпеть не могла его секреты, хотя их и не было никогда. — Да. Он стоял наверху и наблюдал за нами, и мы явно видели друг друга. Сугуру стало неловко, но по радостной улыбке Сатору он понимал, что Годжо не хотел его ставить в такое положение. Скорее, он радовался, что ему не показалось — да, на чердаке действительно жила тень, напоминающая его по размерам, убирающая длинные чёрные волосы в пучок. И эта тень теперь обрела для него имя. Сатору смотрел ему прямо в глаза, будто ожидая реакции, а Сугуру лишь усмехнулся и прищурил и без того узкие глаза. Он поймал его. И теперь Сугуру понял, что от Сатору было бесполезно что-то прятать — его прозрачные, неестественно яркие глаза видели всё. Наверное, они наверняка уже приметили розовые пятна на его щеках. Он видел Сугуру насквозь, и явно наслаждался этим, так может он бы мог объяснить, почему Сугуру так взволнованно чувствовал себя рядом с Сатору? Наверное, потому что он уже давно не видел новых людей в Каминокаве. — Сугуру, ты как маленький! Ладно, идите погуляйте немного. Только не задерживайся, Сугуру — обещают дождь. У мамы был какой-то свой шифр, которым она сообщала Сугуру свои требования. Дождь, который ей обещали каждый день, на самом деле был скрытым предупреждением — дома он должен был быть не позже восьми вечера. В девять они всей семьей пили чай и начинали готовиться ко сну, и Сугуру не мог отсрочить традиции Гето ни на вечер. Мама ушла домой, но, как и Сугуру до этого, наблюдала за подростками полупрозрачной тенью в окне. Сугуру всегда чувствовал этот взгляд, а теперь знал, что и Сатору его заметит, поэтому поспешил в сторону. — А твоя мама как всегда в своём стиле. И чем я ей так не нравлюсь? Сёко говорила это без намёка на обиду, она знала, что у Сугуру не было ответа на этот вопрос. Они были далёкими родственниками, и иногда ему казалось, что мама знала о родителях Сёко что-то своё, но потом вспоминал, что она ко всем так относилась — с презрением и желанием поучать. Он сам не был исключением. — А я, видимо, нравлюсь, — Сатору гордо улыбнулся. — Это временно. Сугуру невесело усмехнулся. Маме не нравилась сама идея, что у Сугуру могли быть друзья. Люди были помехой на пути к хорошей жизни, они мешали учиться и фокусироваться на важном. Хотя, хотелось возразить Сугуру, у отца вот не было друзей, но это не помогло ему стать великим человеком. — Вот и проверим. Ну что, покажете мне, где тут люди отдыхают? — Тебя на кладбище отвести? — Усмехнулась Сёко и закурила. Они ушли достаточно далеко от дома Гето, чтобы мама не видела ни их самих, ни облако сигаретного дыма. Ноги повели их к храму в центре. Единственная достопримечательность, окружённая парком и тихой свежестью, была недалеко от дома Сугуру. Их семья жила в хорошем районе, пусть и не совсем заслуженно — они были точно так же бедны, как и все жители посёлка — и может поэтому мама считала, что люди типа Сёко не заслуживали её уважения. Правда, на Сатору это и впрямь будто не распространялось. Даже не зная, откуда он приехал, было понятно, что он из Токио. Сугуру не знал, как это объяснить, но куда бы он ни пытался смотреть, взгляд неизменно притягивался к Годжо. Он шёл с идеально прямой спиной, но при этом выглядел расслабленно, и оглядывался по сторонам с таким интересом, будто перед ним не посёлок в японской глуши, а музей. Его поведение балансировало между вызывающим и уважительным. Да, он приковывал внимание и бросал вызов спокойствию одним своим видом, будто бы неуместно стильным для маленького поселения. Но вместе с тем, он не говорил много, ни разу не перебил и с интересом наблюдал за новыми знакомыми. Сугуру казалось, что их внезапная дружба продлится недолго. До первого дня в школе. По пути они взяли газировку, сели в тени деревьев, в той части парка, куда никогда не доходили люди. Вдали от самого храма, закрыть глаза — и можно представить, что они в лесу. Остальные части Каминокавы окружали поля и дороги, а тут Сугуру и Сёко негласно придумали себе место, куда сбегали от реальности. Сёко была даже больше привязана к их парку, чем Гето. Они сели и открыли банки, облили траву сладкой пеной. Сугуру почему-то стало от этого смешно, и он засмеялся в голос, слыша со стороны, как Годжо смеялся вместе с ним. Это было ему несвойственно, но Сугуру чувствовал, что ему хотелось вести себя по-другому, когда плечо Годжо касалось его плеча. Он не поддавался на чужое обаяние практически никогда, но Сатору был с другой планеты. Даже Сёко, которая терпеть не могла людей, смеялась над его шутками. Но засматривался на него только Гето. — Итак, а теперь серьёзно — как можно переехать из Токио в нашу глухомань? Сёко всегда была прямолинейной и честной. Сугуру это и восхищало, и пугало одновременно. Однако он чувствовал, что и Сатору обладал этим даром, и такой дерзкий вопрос Сёко его будто даже порадовал. — А у меня вопрос: как из такого милого и спокойного места можно хотеть уехать в шумный город, полный извращенцев и мусора? Он наклонился к Сёко так близко, что Сугуру заметил, как той стало щекотно от прикосновения его волос, и она отодвинулась, закатив глаза. Такие трюки на неё не действовали, а вот у Сугуру глаза округлились от удивления. Впервые он видел, чтобы кто-то нарушал чужое личное пространство с такой лёгкостью. Это жизнь в городе извращенцев так воспитала Сатору, или он сам по себе таким был?.. — Ты так говоришь, потому что ты здесь не жил и не знаешь, как здесь убого. И на вопрос ты не ответил. Сатору откинулся и прислонился спиной к дереву, задумчиво посмотрел наверх. — Наверное, ты права — Каминокава проигрывает Токио во всём, но моей маме нужно было уехать от моего отца. Он непростой человек, в Токио и его окрестностях от него не спрятаться. А вот здесь — без проблем. Так теперь я ответил на твой вопрос? Сёко и Сугуру переглянулись. Гето показалось, что в этот момент они оба внезапно увидели, как треснула улыбчивая маска Сатору, и из-под неё выглянуло новое лицо. На мгновение Сатору помрачнел, но это выражение исчезло так же быстро, как и появилось, и он вновь улыбался. — Так, Сёко, мне достаточно информации про тебя, а тебе, видимо, нужно время, чтобы понять, где люди моего отца будут закапывать моё тело, так что теперь очередь Сугуру говорить. Ну, красавчик, расскажи о себе. А то о Сёко я, кажется, знаю всё, а о тебе — только то, что у тебя странная мать. Сугуру казалось, что его вызвали к доске по теме, которую он видел в первый раз в жизни. Годжо смотрел на него так внимательно, будто мучился жаждой, а Сугуру был источником питьевой воды. На него никто никогда не смотрел с таким интересом, и Сатору, прибывший из другого мира, ещё не знал порядков и условностей Каминокавы. Он смотрел на него так, будто все поколенческие правила на самом деле были ерундой, и его отец не обязан был дружить с отцом Сугуру, чтобы теперь Сатору он был интересен. Эта мысль прошла током под кожей и вызвала мурашки, которые тот принялся растирать по рукам, делая вид, что ему холодно. — Я… Я не знаю, что говорить, — усмехнулся он, не зная, куда деться от волнения. Яркие голубые глаза буравили его, резали лазерами, и добирались до самого сердца, где ощущались особенно остро. Он почувствовал, как хотел прикрыть щёки и шею, куда волнение прыснуло розовой краской. Ужасно неловко. Сугуру будто никогда не общался с людьми, и он был уверен, что причина именно в этом. Интерес другого человека ощущался мучительно, но вместе с тем — приятно, как алкогольное опьянение. Он на секунду представил — не сам, а скорее случайно, как галлюцинацию — как впился бы в губы Сатору так же, как впивался в бутылку с сидром, когда доводилась возможность, и щёки загорелись ещё сильнее. Случайная мысль смутила его ещё больше, чем взгляд Сатору, а это казалось невозможным ещё секунду назад. — Он у нас ужасно правильный! Сёко ласково улыбнулась. Сугуру знал, что остальные бы увидели в этой улыбке усталость и сарказм, но он знал, что они с подругой были привязаны друг к другу так, как могут быть привязаны два отшельника против остального мира. — Ужасно правильный? — Сатору засмеялся, — Это легко исправить. Ты когда-нибудь пил? Сугуру кивнул. — Это уже интереснее. Хотя я пить не люблю — очень быстро пьянею. Курил? И это совпало. Они переглянулись с Сёко и рассмеялись. — Курю, но с моим стажем уже пора бы завязывать, — улыбнулся Сугуру и почувствовал, как волнение медленно рассеивалось. — И это у вас считается «ужасно правильный»? Боже, ну и нравы у вас тут, а я-то думал хвастаться своими подвигами… И в чём же твоя правильность, Сугуру Гето? — Я отличник, — лениво пожал плечом Гето, — такой отличник, который ни разу не получал «хорошо». Сёко у нас по своим причинам это делает, чтобы свалить из Каминокавы, а я… Ну, это придурь моих родителей. Они хотят, чтобы я свалил, но потом вернулся. И какой в этом смысл?.. Сугуру сам не заметил, как его голос стал печальным, почти трагическим, а взгляд устремился в небо. Небо затягивали облака, поднимался ветер, и от палящего солнца теперь осталась только память. Но Сугуру это было на руку — его мурашки теперь обрели смысл, и в этом смысле не было места для имени Сатору Годжо. Он всё ещё не отрывал от него взгляд, и следил за каждым движением его губ, глаз и рук. И Сугуру чувствовал, что и сам хотел смотреть на него так же. Диковинный зверь с белыми волосами и голубыми глазами, самый красивый и, наверное, безумно драгоценный. Сугуру никогда так ни про кого не думал, но считал, что в Каминокаве с её одинаковыми деревенскими лицами это было неудивительно. Красота обходила их местечко, как и веселье, как и вообще сама жизнь. Он чувствовал, что Сатору тут не место, и деревня рано или поздно вытеснит его, как организм вытеснял чужеродное. Но пока он тут, Сугуру хотелось узнать его. Его внимание подсаживало на себя, Сугуру только сейчас понял, что одиночество копилось в нём, и при виде Сатору взорвалось. Он больше не мог без общения с кем-то, кроме Сёко… — Наверное, какой-то есть, — легко улыбнулся Сатору, — и всё? В этом вся правильность? — Мама у него бешеная, вот увидишь, с ней невозможно. Сугуру грустно усмехнулся. Это было правдой. Иногда ему казалось, что именно мама была виновата в том, что он ни с кем не мог общаться — она отпугивала людей, как бешеная собака. Это сравнение подарила ему Сёко. — Уже увидел. — Это не предел. Сёко не была провидицей, но, как оказалось, умела видеть будущее. Но в тот вечер ещё никто из них об этом не знал.

***

Сугуру ожидал встретить Сатору на следующий же день в школе. Он не бежал, не выдавал свою радость так очевидно, но чувствовал, как внутри него зрело счастье, похожее на предвкушение праздника в детстве. Он был лёгким и улыбчивым, мчался на велосипеде в школу, но когда увидел Сёко, сразу же надел привычный образ безразличной усталости. Ему казалось, что он войдёт в школу, а там всё стояло бы на ушах. Сатору бы окружили, как звезду, а он бы каждому отсыпал того внимания, коим вчера удостоил Сугуру. И ему было даже обидно от таких фантазий. Он предполагал, что такой яркий человек как Сатору, был таким со всеми. Но мирился и с этим, думая о том, что они будут в одном классе. Вчерашний вечер всё ещё ощущался вишнёвой газировкой на языке, он перетёк образами в его сон и утро. Яркий, как фейерверк, как влюблённость. Сугуру ни разу в жизни не влюблялся, но думая о Сатору он представлял что-то такое. Хотя, конечно, знал, что парни не могли влюбляться в парней, но сравнение хорошо подходило. Однако Сатору не было в школе. Сугуру ощутимо растерялся, войдя в знакомое здание. Ни одной белой макушки. Без голоса, который за вчерашний вечер уже стал знакомым, школа казалась тихой. Хотя она всегда была такой… — А где Сатору? — Спросил Сугуру у Сёко сразу, как они встретились. — И тебе привет. — Привет. Он тебе что-нибудь говорил? На их район была одна школа. Местные с неохотой заводили детей, будто стыдясь места, куда им бы пришлось поместить ребёнка, поэтому этой школы хватало на всех. Годжо не мог здесь не быть. Хотя с чего Сугуру решил, что он тоже старшеклассник? Может, он учился в колледже, или пропустил всё то, что родители Гето навязывали как обязательное, и сразу пошёл работать?.. Сёко посмотрела на него со странным выражением и усмехнулась, прикрыв глаза. — Ну да, он не ходит в школу. Он на домашнем обучении. Сугуру почувствовал, как сердце камнем ухнуло в пятки. Так ощущалось разочарование. Домашнее обучение? Зачем?! — Серьёзно?.. Почему? — Ты теперь у меня будешь только про своего Сатору спрашивать? Не знаю, сходи и спроси. И это было логично. До конца дня он ничего больше не спрашивал про Сатору, но все его мысли были устремлены к нему. В тот район, где жила Сёко, и где Годжо был вынужден проводить все дни, запертый в каком-нибудь тесном домике. Он представлял, что широкоплечему Сатору местные здания жали в плечах и затылке, и от этой мысли становилось веселее. Но даже она не могла скрыть того, что он расстроился. Образ Сатору отдалялся, как воспоминания о неожиданной встрече. Он не мог стать привычкой. После занятий Сугуру проводил Сёко, и с тревогой отметил, что если он зайдёт к Сатору хотя бы на пятнадцать минут, то его дорога до дома увеличится вдвое. Мама будет волноваться, обязательно завалит вопросами, куда он пропал после школы, а перед этим будут звонки и смс-ки… Но Сугуру чувствовал, что ноги его сами несли в район Сёко. — Это его дом, — она махнула в сторону дома, который был напротив её, — ну, по крайней мере, он вчера оттуда вышел. Сугуру засмеялся и поблагодарил её, но как только Сёко ушла к себе, а он остался наедине с домом Сатору на пустой улице, ему стало волнительно. Чувство, которое вчера его щекотало изнутри и окрашивало щёки румянцем, теперь трансформировалось в тошноту. Внутри будто кто-то завязал плотный узел, который удерживал его от того, чтобы подойти и постучаться. Но этого не пришлось делать. Дверь открылась сама, и на пороге показался Сатору в пижаме и белом халате. Он будто ждал его. Но Сугуру, в отличие от него, не догадался посмотреть в окно и найти там следящую за ним тень. Он не смог сдержаться от улыбки. — Понял, что я не хожу в школу, и решил меня навестить, Сугуру? — С вызовом и благодарностью одновременно произнёс он. Голубые глаза светились даже в темноте дома, где были зашторены все окна, и их блеск выглядел азартно, даже провокативно. С первой встречи Сугуру казалось, что между ними появилась какая-то связь. Это она приковывала взгляд Сатору к нему, и она заставляла Сугуру хотеть проводить с ним время и искать его в толпе. Эта связь никак не могла обрести название, но Сугуру её чувствовал. Она отличалась от того, что было между ними с Сёко, но знал, что она была слишком сильной для друзей, и слишком быстрой для любви. И какая любовь была возможна, если они оба были парнями? Он думал, что это было счастье. Просто счастье. Долгожданная смерть одиночества. Его лишь интересовало, чувствовал ли Сатору себя одиноким? На ум приходил лишь один ответ — да. Он не мог объяснить свою уверенность, но видя Сатору в маленьком доме, где он был один, в темноте, всё вставало на свои места. — Почему ты не ходишь в школу? — Спросил Сугуру, борясь с желанием зайти в дом. — Я на домашнем обучении. Мне нельзя появляться там, где меня могут найти. Вчерашний день был исключением, и вряд ли второе такое произойдёт в ближайшее время… Значит, Сатору не шутил. Всё было серьёзно. Боевики, где людей похищали ради выкупа или убийства, оказались близкой реальностью. Сугуру не было страшно, но стало жалко Сатору. — Вот как… Точно, ты говорил. Он задумчиво опустил взгляд. Дом Сатору манил его не меньше самого Сатору, но он чувствовал невидимые канаты, тянувшие обратно домой. Первая смс-ка вибрацией хлопнула его по бедру, карман, где лежал телефон, неожиданно отяжелел. — Может, зайдёшь, раз пришёл? Сатору будто проверял его на прочность и умолял одновременно. — Не могу, мне… — А, точно, у тебя же сумасшедшая мать. Ладно, тогда проехали. Сатору произнёс это с улыбкой, он всё понял и вроде даже вошёл в положение, но Сугуру почувствовал гнев. Не на него, а на свою жизнь, на родителей, на то, что его одиночество было каменным и непробиваемым. Ну уж нет. Он всю жизнь прилежно учился, сделал все домашние задания, не прогулял ни дня. Ни одного «хорошо», всё — «отлично». Его слава среди учителей шла дальше его самого, гипнотизировала даже самых строгих преподавателей. Он был лучшим, умнейшим и талантливейшим. Он учился изо всех сил и исполнял все мечты родителей. Так мог ли он многолетним трудом заработать на один день отдыха с Сатору? Лишь один. Сугуру понимал, что уже звучал как наркоман, но что-то манящее было в тёмном доме, где Сатору оставался один. Вчера они проговорили до последней позволенной матерью минуты, и ему было мало. Он чувствовал, что так ничего толком и не узнал о Годжо, лишь послушал его шутки и попытался что-то рассказать о себе. И если он теперь уйдёт, то без слов скажет Сатору, что они никогда не станут друзьями. Этого он допустить не мог. — Я все равно уже опоздал, — Сугуру удивился, как легко прозвучал его голос со стороны, и сделал шаг в дом, — так что уже терять? Тревожное чувство на дне желудка сразу нашлось с ответом. Было, что терять! Его мог избить отец. Он так делал как-то давно, когда Сугуру ещё не вырос в двухметрового мужчину, который мог дать сдачу. А ещё на него могла наорать мама — она всегда находила слова, которые лезвием проникали под кожу, и от которых ему было тошно. Эти слова потом оставались в голове неделями, это было хуже побоев. А ещё его могли запереть дома. Запретить общаться с Сёко и Сатору, обрубив всё окончательно. Много чего могло произойти, но в глазах Сатору он хотел быть бесстрашным. В кармане опять завибрировал телефон. Пока это были предупреждающие выстрелы — одиночные смс-ки, не бесперебойная очередь. Ничего страшного. Но сердце, учащающее удары, так не считало. — Серьёзно? Смело-смело! Сатору был искренне удивлён, но быстро скрыл это. Они оба будто играли других людей. Сугуру — бесстрашного бунтаря, а Сатору — человека, которому чужда была сентиментальность. Когда дверь закрылась, дом погрузился в такую темноту, будто уже была ночь. — А окна не открываешь тоже из-за отца? — Да. И стараюсь не шуметь, — Сатору ответил серьёзно, перейдя на шёпот. Его голос теперь напоминал густой, тёмный мёд, и Сугуру хотелось прикрыть глаза и попросить его сказать ещё что-нибудь. Это напоминало игру. В темноте и тишине всё стало странным, воздух будто уплотнился и сжался, стал жарким. Сатору коснулся его руки и нащупал ладонь, отчего Сугуру вздрогнул и отпрянул. — Нам лучше подняться ко мне. На первом этаже всё хорошо слышно, лучше не рисковать. Сугуру понимал, что в этом всём был смысл, но уши заложило от волнения. Это было наивно так говорить, но он вновь почувствовал, что они с Сатору так делали уже тысячу раз. Будто что-то неправильное было скорее в его реакции, чем в самом действии. Его длинные пальцы не сдались и вновь нашли его руку в темноте. — Хочешь сломать ноги на лестнице? Такое твоя мама точно не одобрит, — он произнёс это мягко, слишком реалистичная пародия на заботу. Сугуру ухмыльнулся и позволил Сатору повести его. Он же жил тут максимум неделю, но при этом ловко обходил всю мебель, а по лестнице забрался быстро, увлекая за собой Сугуру. Комната Сатору была прямо перед лестницей, на втором этаже. Сугуру ощущал себя слепым, идущим за поводырём. Но он быстро прозрел, когда они зашли к Сатору. Первое, на что он обратил внимание, было отсутствие окна. Там, где оно должно было быть, стоял огромный, старинный шкаф для одежды, с глубокими завитками и россыпью белых царапин на тёмном дереве. А потом он огляделся и замер прямо у входа. Он никогда не видел таких комнат. С потолка свисали искусственные лианы и бумажные фонарики в виде медуз, и их пересекали линии гирлянд, свисающих, как заросли с мигающими ягодами. На полу был мягкий ковёр, в углу — пуфик с пледом из крупной светлой пряжи, на кровати валялись игрушки, книги и ноутбук. На потолке звёздное небо сливалось и перетекало в яркие неоновые пятна — проекторы стояли рядом и плясали узорами, соревнуясь, кто займёт больше пространства потолка. На стенах — гобелены и плакаты, имитирующие картины. Винтажная мебель соседствовала с современной, яркой и характерной, растения переплетались с гирляндами и бумажными фонариками. Здесь пульсировала жизнь и пахло свежестью вперемешку с чем-то сладким и дымным. Сугуру казалось, что его приворожили и заставили стоять на месте, вглядываясь в узоры комнаты Годжо, комната не пустит дальше, пока он не поймёт каждую деталь. И это было невозможно, потому что деталей этих было больше, чем известных науке чисел. Он невольно вспомнил свою комнату на чердаке. Серая, как пыль. Пустая и даже жалкая. А тут — стоило пройти через темноту дома Годжо, как он попал в психоделический сон. Такой, что аж глаза резало от восторга. — Обожаю эту реакцию! — Засмеялся Годжо, плюхнувшись на пуфик у входа, — Что такое, Сугуру? Проходи, не стесняйся, если будешь хорошо себя вести — тебя тут никто не покусает. Он запрокинул руки за голову, наблюдая за гостем, а Сугуру почувствовал, как его смелость померкла на фоне смелости интерьера. Он хотел лечь прямо на пол, слиться с комнатой. Лучше бы он ушёл, потому что он знал — он будет мучиться, вспоминая комнату Сатору, зная, что не мог провести в ней больше дозволенного. — А у тебя тут кто-то уже был? — Только и спросил Сугуру. Над кроватью Сатору висело две медузы, чёрная и белая. Они заворожили его, и ему вновь показалось, что всё это он уже видел. — Н-нет. Просто в Токио моя комната выглядела точно так же. Ему показалось, что Сатору смутился, хоть и не понял, из-за чего. — Ты был прав, у вас в деревне ужасно скучно. — Ага, особенно если не выходить из комнаты, — усмехнулся Сугуру. — Выбора нет. Телек на первом этаже, интернет проведут только на следующей неделе, все мои комиксы остались в Токио. Мне кажется, я скоро тут повешусь. Прямо на гирляндах, очень удобно! Сатору усмехнулся, но Сугуру слышал, что в шутке было много тоски. Да, эта комната, при внешней яркости, мало чем отличалась сутью от комнаты Гето. Это была его клетка, которую он разукрасил, чтобы не осознавать всю плачевность положения. Когда они молчали, было слышно, как тихо в доме. Они хорошо прятались. Видимо, опасность отца была реальной. — Не надо вешаться. Я постараюсь к тебе приходить, хотя не знаю, чем можно заниматься в таких условиях… У него пересохли губы. Когда он смотрел на Годжо, в голове опять вспыхивали вчерашние образы. Весь вечер он то и дело натыкался взглядом на губы Годжо, на его рельефную шею и руки. Против его воли мысли скользили по телу Сатору, как по гладким волнам. Он представлял, какая его кожа на ощупь и видел влагу на красных, слегка покусанных губах. Он представлял ниточки слюны, которые тянулись бы во время поцелуя между ними, и тут же отмахивался от этих образов — они были особенно колкими, ощущались горькой виной на языке. Но его телу будто было все равно. И вот — опять. Он заметил, как медленно подёргивался кадык под светлой кожей, когда Сатору что-то говорил, как на щеках образовывались едва заметные ямочки, в которые хотелось ткнуть пальцем. Его дыхание тяжелело, будто одна такая мысль ровнялась марафону. И ему легче было бы не смотреть, но он не мог оторваться. А иногда он замечал, что Сатору тоже за ним наблюдал с особой внимательностью. От этого становилось ещё хуже. Он не понимал, что с ним происходило, но чувствовал, что где-то в далёких воспоминаниях уже попадал в подобные ситуации. Они никогда не были с одним человеком, но всегда касались парней. Он просто слишком точно улавливал чужую телесность — загорелые икры ног, рельеф пресса, высокий рост. Мужская красота была завораживающая, а женская — прекрасной, но немного далёкой. Он просто верил, что не встретил ту, которая могла бы его впечатлить. А теперь уже не был уверен, встретит ли кого-нибудь, кто его впечатлит так же, как Сатору. Он облизнул пересохшие губы и несмело посмотрел на Сатору. Телефон опять завибрировал, уже настойчивее, и это был плохой знак — скоро мама начнёт звонить. Но он только пришёл и физически не мог уйти. — Мы придумаем. Главное — приходи, а то я совсем тут разложусь. У Сатору был талант говорить о чём-то ужасном с ослепительной улыбкой, что сразу показывало — он так и жил. Ужасов в его жизни было много, но смеха — не меньше.

***

— И где ты шлялся?! Ты видел, сколько времени? Да уроки закончились три часа назад! Ты чем думаешь, а? И телефон не берёшь! Он тебе зачем, для красоты, что ли? Если я узнаю, что ты занимаешься какой-то ерундой с твоей этой Сёко или новеньким, то я тебе такое устрою, что ты света не увидишь до самого выпуска! В стенах замурую, если понадобится, ты меня понял?! Слова мамы выплыли из памяти Сугуру как воспоминание о страшном сне, настигающее посреди дневной жизни. Так и произошло — эти слова он услышал в понедельник, когда вернулся от Сатору непозволительно поздно, в девять часов, хотя в будние дни он должен был быть дома сразу после школы, и выходить ему не разрешалось. Дома всегда было много дел, он был нужен и отцу, и матери, на себя времени не оставалось, а тут такое. Но он не мог уйти от Сатору. Они разговорились, и цветная комната с лианами и медузами стала такой уютной, что в неё хотелось завернуться, как в одеяло. Вечером его ударил отец, а мама полила грязью грубых слов. Всю неделю они не встречались с Сатору, и он понял, что даже не взял его номера, поэтому пришлось передать новость о домашнем аресте через Сёко. Она была недовольна ролью вестника, пришлось купить ей пачку сигарет и две бутылки сливового сидра. Небольшая плата за спокойствие Годжо. Всю неделю Гето надеялся, что тот не думал о нём как о предателе, который ушёл от него, не сказав ни слова. Он все ещё чувствовал невидимую связь. Она натягивалась струной, и Гето казалось, что если он проведёт рукой у груди, то сможет нащупать её и даже извлечь из неё звук, который бы Сатору услышал на том конце. Его образ не выходил из головы. Пока они были у него дома, Сугуру случайно разглядел его вблизи, и с тех пор только об этом и думал. Едва заметные родинки на щеках, пушистые ресницы и слегка кривые клыки, выступающие вперёд, отчего его улыбка была особенно весёлой и острой. Рукава пижамы и халата не могли скрыть его сильные руки, и Сугуру с гордостью подметил, что их фигуры похожи. Прошла неделя, и вот — он думал об этом на последнем уроке, но уже не смотрел на учителя, который расписывал уравнения на доске. Его взгляд тянуло в район, который он не мог увидеть отсюда, но знал, что его там ждут. Накануне он придумал ложь, которая бы обеспечила ему встречи с Сатору, и безумно волновался её озвучить. Он и раньше врал маме, но по мелочи. Говорил, что потратил деньги, а на самом деле их копил, и в итоге проколол уши. Соврал, что зашить их нельзя, а с оторванными мочками ходить странно, и кое-как уговорил родителей, хотя на два месяца они ограничили его вообще во всём, даже кормить не хотели. Он ел пустой рис и пил одну воду, похудел, но выжил. Выживет и сейчас. Он выждал время и решил сказать, что в школе открыли дополнительные занятия по подготовке к экзамену. Технически, он не врал — такие занятия действительно были и шли с четырёх до семи, просто он на них не ходил, ни к чему. Но мама никогда не верила в его знания до конца, поэтому могло и сработать. Он сорвал объявление о занятиях с доски на первом этаже, показал маме в пятницу, и вот — в понедельник он должен был идти на первое несуществующее занятие. Ему было нестрашно врать, потому что он себя подстраховал. Но всевидящее око мамы нагоняло тревогу — казалось, она одной интуицией могла расколоть все его планы. Однако пасовать было нельзя, и после уроков он поехал к Сатору. Казалось, будто они не виделись годами. И это ощущение было взаимно. Он почувствовал это, когда дверь открылась ещё до того, как Сугуру постучал, и Сатору затянул его к себе во тьму и заулыбался. Сугуру тоже не мог скрыть улыбку при виде Сатору. Их последняя встреча так явно предполагала и следующую, и множество других, но они слишком внезапно оказались оторваны друг от друга. Неделя ощущалась годами, и наконец-то его единственный друг Сатору был перед ним. — Я уже думал, ты умер, — засмеялся Сатору. Он опять прикрывал сентиментальность иронией, получалось плохо, и Сугуру это почему-то умиляло. — Не дождёшься. Сатору будто не знал, куда деть руки, Сугуру казалось, что он хотел его обнять, но стеснялся. Они виделись всего два раза, а вели себя так, будто знали друг друга всю жизнь. Впервые в голове Сугуру промелькнула мысль — а нормально ли это? Но она тут же утонула в радости от встречи. Он не собирался отказываться от Сатору просто потому что со стороны их связь была слишком внезапной. И он сам осторожно приблизился к Сатору, попытался обнять так, чтобы не смущать его. Не касаясь телом, обнял и похлопал по спине — вроде, так обнимались друзья. Но Сатору тоже было плевать на условности, и он крепко обхватил его, притянув к себе. Одним жестом выразил накопившееся одиночество. Сугуру понял этот жест и обнял его в ответ так же крепко. Он и сам не знал, чего стеснялся. Всю жизнь он хотел вот такого простого тактильного контакта. Когда тебя касались, думал он, это было главное свидетельство, что ты существуешь. Но его в жизни никто не касался. Сёко не любила объятия, родители так тем более. И вот, Сатору. Одинокий парень в яркой комнате, которую никогда не касался солнечный свет. Затворник, прячущийся от собственного отца. Сугуру вдруг почувствовал, что, оказывается, в нём нуждались. И что он сам нуждался в Сатору, их чувства были совсем одинаковые. Но объятие длилось недолго. Сатору снова помог подняться по лестнице, хотя Сугуру запомнил высоту ступеней ещё с прошлого раза. Всё, что касалось их двоих запоминалось быстро, хотя до этого Гето думал, что с памятью у него проблемы. — После сегодняшней встречи тебя опять неделю не будет? Они зашли в комнату, голос Сатору балансировал между обидой и шуткой. Сугуру не знал ответ на этот вопрос, мог лишь прогнозировать. Его мать была как погода — с ней иначе не получалось, но он верил в жизнеспособность своей лжи, поэтому вероятность, что они встретятся как минимум ещё раз на этой неделе, была высокой. К тому же, с азартом подумал Сугуру, она точно не будет звонить. Да, идея с курсами оказалась гениальной. — Нет. Я научился врать родителям, как делают все нормальные подростки. Мама думает, что я сейчас на подготовительных курсах. — Ого! Так что, значит, я испортил главного отличника Каминокавы? — Сатору плюхнулся на кровать и засмеялся. Его улыбка была такой радостной, будто он выиграл в лотерею. Сугуру подхватил его смех. Рядом с Сатору смеяться вообще было очень легко. — Получается. — Значит, тебе уже нечего терять? Эта фраза звучала знакомо — он говорил в прошлый раз, что терять нечего, а в итоге тем же вечером чуть не лишился возможности видеться с единственным другом. Теперь он боялся лёгкости, которую эта фраза предполагала. Всегда есть, что терять. Но он не понимал, что имел в виду Сатору — было ли что терять в его образе отличника? Ну, кроме оценок — ничего. В первую же встречу Сатору разом стёр его образ, показал, что ничего образцового в нём не было. Как и в любом ребёнке строгих родителей. Он просто умел врать и хорошо учиться, но всё ещё не был идеальным сыном. — Что ты имеешь в виду?.. Сатору растерялся, Сугуру сразу почувствовал то же самое. Их чувства будто всегда копировали друг друга. — Ну ты куришь, пробовал алкоголь, врёшь родителям — значит, терять уже нечего, а, отличник Гето? Сугуру усмехнулся и упал рядом на кровать. Комната Сатору заворожила его так же, как и в первый раз, он старался не смотреть на Сатору, который лежал совсем рядом, хотя потребность в этом ощущалась физически. За время, пока они не виделись, Сугуру казалось, что он забыл, как тот выглядел, и теперь надо было смотреть на него несколько часов в совершенной близости, чтобы наверстать утерянное. Он очень хотел. Но стеснялся. Поэтому смотрел на лианы гирлянд и плавающих в воздухе медуз, пытался следить за танцующими звёздами на потолке. Казалось, стены ещё помнили их прошлую встречу, бесконечный разговор, перебиваемый смехом. Темы перетекали из одной в другую, будто им обоим дали шанс выговориться впервые в жизни. Они не хотели замолкать. Рука Сатору осторожно и почти невесомо легла ему на грудь, и Сугуру казалось, что этот жест он в тайне ждал всё это время. Воздух в комнате загустел, его стало мало, и вся чувствительность Сугуру сконцентрировалась на точках соприкосновения с пальцами Сатору. Даже через одежду он чувствовал их тепло. Его вопрос теперь казался частью какого-то большого смысла. И прикосновения — тоже. Сугуру перевёл взгляд на Сатору и заметил, что тот выглядел взволнованно. Будто боялся, но не мог не сделать этого. У Годжо не было проблем с тактильностью. Он легко обнимался и брал за руки, вламывался в личное пространство, как к себе домой. А теперь он будто стал другим человеком, и стеснялся таких простых, невинных жестов. Сугуру вдруг стало его жалко, и он положил свою руку сверху. Сатору мягко сжал её, переплёл пальцы со своими, в тишине было слышно, как глубоко и жадно он дышал — точно волновался. Сугуру чувствовал, что его дыхание стало таким же. Они лежали, пальцы изучали чужие. Коротких моментов, когда Сатору хватал Сугуру за руку и вёл на верх, было недостаточно, и Сугуру чувствовал себя слепым — всё обострилось на том, как он проводил по пальцам Сатору, чувствовал выпуклости костяшек, мягкость кожи, и позволял Сатору гладить его в ответ. Этот невинный жест отдавался в груди и стекал ниже, превращался в возбуждение. Гето стало немного стыдно от того, что теперь его дыхание стало тяжёлым не от волнения, а от чего-то другого, более приземлённого. Но когда он переглянулся с Сатору, то сразу понял, что он испытывал то же самое. Первый поцелуй произошёл быстро. Они будто сговорились без слов и притянули друг друга — губы Сугуру открылись сами, впустили язык Сатору и больше не захотели отпускать. Он двигался одновременно мягко и настойчиво, будто Сатору он нужен был ещё сильнее, чем Сугуру. Сугуру притянул его за затылок и положил руку на спину. Только сейчас он почувствовал, как накачанные мышцы натягивали пижаму Годжо. Его легко было представить голым, и он уже видел, как будет прижимать его, нагого и бледного, к себе. К телу, что было так похоже на него, и отличалось лишь оттенком — кожа Сугуру по оттенку больше напоминала темпуру. Сатору методично двигался губами, и вслед за ним раскрепощался Сугуру. Он чувствовал, как врождённая скромность отмирала внутри, и вот — его язык уже тоже во рту Сатору, дразняще проходит по его губам и ныряет дальше, посасывает губы и облизывает их, забирая с собой сладковатую слюну Сатору. Поцелуй получился страстным, горячим, от возбуждения член натягивал брюки — даже в вечных мешковатых штанах Гето это было видно. От румянца горели щёки, но Сугуру чувствовал, что если они пойдут дальше, то будет хуже. Не знал, почему, просто подозревал. Хотя тело изнывало от готовности. Возбуждение ощущалось как пожар между ног или долгая, надоедливая судорога. Но они отстранились так же быстро, как и начали — Сатору вернулся на прежнее место запыхавшимся, его щёки краснели пятнами, будто от аллергии. Сугуру засмеялся. Счастье кружило голову, подрагивали кончики пальцев, но в душе теперь зарождалась тревога — почему его первый поцелуй произошёл с парнем? Считается ли он тогда? Это было помешательство, может? Ему не было стыдно и он ни о чём не жалел, но почему-то ему было страшно. И он посмотрел на Сатору, пытаясь найти успокоение в ласковых голубых глазах. — Что такое? — Спросил Сатору, увидев взволнованный взгляд. Он звучал так, будто уже сто раз целовался с парнями. Сугуру опять улыбнулся. В комнате Сатору он не мог ни о чём переживать. — Ничего. Классно целуешься. Было неловко говорить, что поцелуй был первым. Да и зачем? — Ты тоже. Так… Всё нормально? Не смущаешься, отличник Гето? — Не называй меня так, — он шутливо толкнул его в плечо, — всё нормально. Хочешь… Хочешь повторить? Оказалось, для интимностей нужны были какие-то слова и фразочки, которые Сугуру говорил, будто они были на иностранном языке. Они звучали странно и будто не могли не быть неловкими. Но Сатору, услышав их, только расплылся в улыбке — он явно любил целоваться и был рад найти такого же увлечённого человека. Между первым и вторым поцелуем прошло меньше минуты, и руки Гето уже изучали шею Годжо. Гладить её было приятно и волнительно, будто трогая его, он каким-то образом задевал собственные эрогенные зоны. Поцелуи оказались таким увлекательным занятием, что время пролетело незаметно, и домой Сугуру пришлось гнать на всех парах, чтобы мама ничего не заподозрила, хотя улицы уже заволокло сумерками, загорались первые фонари. За углом дома Сугуру торопливо перевязал пучок — растрёпанные волосы и расстегнутые пуговицы рубашки карикатурно выдавали его с головой. Домой он пришёл прилежным учеником, а усталость от возбуждения легко выдалась за усталость от учёбы. — Ну что, как там курсы? Что-то дельное дают? Голос мамы звучал подозрительно, а глаза выискивали признаки лжи во внешнем виде сына. Нет, подумал он, это бесполезно, он хорошо маскировался. — Ага. — Устал? Отец приглушил телевизор, слушая разговор Сугуру и жены в коридоре. Тот кивнул и ушёл к себе, пытаясь сдержать блаженную, влюблённую улыбку. Она бы всё выдала. С ней будет видно, что он просто пьян от чувств, изморен поцелуями и мягкими пальцами, но вот без неё лицо и впрямь выглядело трагически уставшим. Даже мама сжалилась и принесла ужин к нему в комнату, погладила по голове, как в детстве, пока он ослабевшей рукой держал ложку с супом. — Молодец, сыночек, учись. Я всегда рада, когда ты учишься. Она улыбнулась и ушла вниз. Сугуру был освобождён от всех задач и даже удостоен маминой ласки, вот редкость. Ложь не просто прикрывала их общение с Сатору, но ещё и радовала маму. Это было так хорошо, что Сугуру казалось, что он вот-вот взлетит — всё шло, как по маслу, и с враньём о курсах его жизнь стала даже лучше, чем без неё. Он гордился этим. Значит, ложь будет работать долго, и переживать ему было не о чем.

***

Спустя месяц нежностей с Сатору, Сугуру знал точно — это были отношения. Его первые отношения, идеальные и тёплые. Он никогда не чувствовал такого избытка прекрасного, его жизнь превратилась в галерею искусств, где на всех картинах был изображён только Годжо. Жизнь вообще приобрела очень много смысла. В ней появилась рутина, которая стабильно его радовала. Каждый день после школы он мчался на велике до дома Сатору, где он его встречал объятиями. Сначала Сатору постоянно слушал Сугуру, потому что его жизнь была до ужаса скучной — интернет не подключали, телевидение тоже, Сугуру приносил ему комиксы из библиотеки, которые тот жадно впитывал и расправлялся с ними за день. Но потом жизнь Годжо становилась нормальнее. Он не только слушал Сугуру, но и обменивался рассказами о сюжетах дорам и комиксов. Это был равноценный обмен, они оба это чувствовали. Именно через месяц, когда Сугуру приехал в очередной раз, Сатору впервые встретил его не в пижаме, а в уличной одежде. Чёрная футболка и белые спортивки — его фигура выглядела так, будто он был живой античной статуей. От неожиданного вида Сугуру растерялся и попытался сглотнуть. Внезапное возбуждение парализовало, Сатору это заметил и усмехнулся. — Осторожно, не сбей меня своим стояком. Сугуру усмехнулся в ответ, но ничего не сказал. — Мама сказала, что я могу выходить на улицу. Не в центр, конечно, но по району прогуляться можно. Хочешь? Сугуру не знал ответа на этот вопрос. С одной стороны — за месяц комната Сатору стала душить стенами. Хотелось разнообразия, но Сугуру никогда его не требовал, просто думал, что это было бы хорошо. Но с другой — он боялся показываться местным с Сатору. Он боялся взять его за руки на людях, и тем более целовать и нежиться в объятиях. Ему казалось, что их любовь была так очевидна, что даже если они не будут касаться друг друга, консервативные жители всё поймут по наэлектризованным взглядам. Всё в их телах, интонациях и глазах выдавало их. Сугуру это тревожило. — А куда? — Ты у меня спрашиваешь? — Он засмеялся, — Не знаю. В этом районе вообще есть что-то приличное? Честно было бы ответить «нет», но Гето видел, как сильно Годжо изголодался по улицам. Он говорил, что мог дышать свежим воздухом только по ночам на заднем дворе. Его поражало, как хорошо видно было звёзды в Каминокаве, в отличие от Токио, и что по ночам он часами сидел и молча слушал песни сверчков, смотря на небо. Гето никогда не задумывался о звёздах — он думал, что они видны везде, и были не примечательнее травы в поле. Гето решил, что им необязательно идти куда-то, где могли быть люди. Наоборот, ему нравилась идея, что они будут только вдвоём. Ноги сами его вывели к берегу реки — тонкая, жалкая речушка, чьи берега не были обустроены для отдыха и представляли собой крутые склоны, заросшие травой. Даже такие великаны, как Годжо и Гето, тонули в сухой траве, пахнущей осенью. Река не шумела, а тихо и медленно текла куда-то вдаль, в жаркие дни она воняла мусором, но сегодня было прохладно, и ничего её не выдавало. Гето примял траву, кинул куртку сверху, на которую они и сели. Бок о бок, чувствуя тепло друг друга даже через одежду. Их руки сразу нашли друг друга, и парни молча сидели, смотря вдаль. — Ну как тебе? Лучше, чем дома? Сугуру не смог сдержать смех, когда задал этот вопрос. По страдальческому взгляду Годжо всё было понятно — его мимика была живой и красноречивой. — Ну-у… Лучше, чем в душной комнате, но хуже, чем в Токио. — Я думал, тебе не нравилось в Токио. — Если честно, теперь мне кажется, что я себя в этом убедил. Типа как с недоступным красавцем — легче подумать, что это он дебил и вообще тебе лучше без него, чем признаться, что вы никогда не будете вместе. Я вырос в Токио. Всю жизнь, знал там все улочки, у меня были друзья… Из-за отца я всего этого лишился. Хотя его можно понять. — Что? Сугуру когда-то слышал выражение «стокгольмский синдром», но не думал, что такие умные люди, как Сатору, ему подвержены. Когда Гето думал про отца Годжо, он представлял грозного монстра, который хотел убить бывшую жену и сына. Теперь же он слышал, что Сатору говорил о нём с тоской, и картина прошлого Сатору от этого начала расползаться. — Да, его можно понять. Он влиятельный человек, но консервативный. Все в его окружении такие — это нормально, высший свет всегда топит за сохранение устоев. А потом он застал меня с парнем. Я могу его понять, но меня задолбало, что теперь из-за этого страдает моя мама. И я. Сатору грустно смотрел куда-то вдаль, будто пытаясь увидеть своё прошлое и изменить его. Сугуру стало не по себе. Так вот, в чём было дело… Почему-то он представлял прошлое Сатору как что-то незначительное, от чего он мог просто отказаться. Только сейчас до него дошло, что это была целая жизнь. Яркая и ценная, о которой Годжо до сих пор думал. И он скучал по ней. А Сугуру никак не мог ему помочь. — Мне жаль, — сказал он и почувствовал себя тупицей. Сатору улыбнулся. — Да ладно, ты тут не при чем. Всё пройдёт и наладится, просто нужно время, а я ненавижу ждать. Вечно весёлый голос Сатору теперь звучал по-взрослому. Оказалось, что в душе ему было сто лет, и Сугуру почувствовал себя незначительным, оценки не дали ему тот ум, который дала Сатору его жизнь. Он опустил взгляд. Через пару минут поднялся ветер, а небо потемнело до черноты, и они засобирались домой — прогулка вышла маленькой и печальной, таким же себя чувствовал Гето. Ему и впрямь было жалко Сатору, проводив его, до своего дома Сугуру шёл пешком, катя велик рядом. Теперь он чувствовал, что точно должен быть рядом с Сатору. Он и так хотел этого, его сердце стремилось к нему всегда, думало о нём бесперебойно, переполняло тело. А теперь он видел в этом благородную цель — помочь Годжо избавиться от тоски и чувства вины. Он мечтал забрать его боль.

***

Первый раз они занялись сексом через два месяца, в начале зимы. Сугуру не знал, что назвать этим словом, когда дело касалось двух парней — в случае мужчины и женщины всё было куда более понятно, хотя с девушками он ни разу даже не целовался. Просто чувствовал, что там таких вопросов не возникало. Хотя они ласкали друг друга и до этого. Сугуру считал, что если это то, что он и сам делал с собой по вечерам, то оно и не считалось за секс, но и этим он дорожил. С Сатору мастурбация ощущалась по-другому. Он запомнил все их первые разы. Первый раз, когда Сатору дотронулся до его члена. Движения были уверенными, Сугуру же сжался, стыдясь наготы. Первый оргазм, первое ощущение его члена на языке, первый полноценный секс. Он запомнил всё, и как только они начали заниматься сексом, чувствовал, что уже не мог без него жить. Первый раз, когда Сугуру позволил Сатору прикоснуться к своему члену, был в середине октября. Они полтора месяца были вместе, но казалось, что прожили уже не одну жизнь бок о бок. Молодое тело явно хотело большего, чем поцелуи и прогулки за руку вдали от людей, и в один день, когда Каминокаву настиг ливень, они решили провести время дома. Холодных дней стало много, промозглых и дождливых — ещё больше, Сугуру расстраивало, что тёплое время года прошло мимо них, а когда Сатору разрешили выходить, стало уже не до прогулок. Погода в Каминокаве была беспощадной — ветер сшибал с ног, дожди неизменно затапливали улицы год за годом. Сугуру привык, что дома у Сатору можно было быть собой. Чаще всего, проводя время вместе, он просто снимал штаны и рубашку, оставался в майке и трусах, и так они лежали под одеялом. Часто они просто спали вместе, слушая, как дождь барабанит за заставленным окном. Это были его любимые дни — сонные и тёплые, когда они обнимались и утыкались друг в друга носами. В тот день всё шло к этому вновь, но когда Сатору поцеловал его, лёжа под одеялом, поцелуй затянулся. Из нежного и быстрого он превратился в глубокий, влажный и жаркий буквально за мгновение, и Сугуру с удивлением понял, что был не против. Он притянул Сатору к себе, положив руку на спину, и по коже пошли мурашки. Он почувствовал горячее дыхание Годжо на шее и подался вперёд, чтобы его губы и укусы наконец перешли на нежную кожу. Он хотел податься всем телом, слиться с Сатору, и перехватил его губы своими, чтобы показать, как сильно он этого хотел. Их языки и тела сплелись, и всё было понятно без слов — он был готов. Член быстро налился кровью, готовый к удовольствию, и Сугуру уверенно положил руку Сатору себе между ног. Тот возбуждённо выдохнул и едва слышно усмехнулся. Во всём Сугуру чувствовал, что Сатору был опытен, и обязательно повторял это с кем-то другим, но его это не волновало, а скорее успокаивало. Они оба были парнями и знали все чувствительные места. Сатору погладил его член сквозь бельё и возбуждённо окатил шею дыханием, оставил влажную дорожку языком, прочертил от уха до впадины ключицы. Сугуру запрокинул голову и проскользил рукой ниже, сжав ягодицы Годжо. — Ты не против, если я… — Не против, нет, — Сугуру не дал ему договорить и разморенно закивал. Он был готов на всё. Его тело пылало, оно ожидало нежных касаний. Сатору запустил руку в трусы, отодвинул резинку, и Сугуру легко снял боксеры, помогая ногами. Мягкие, длинные пальцы заскользили по влажному от смазки члену, и Сугуру не смог сдержать стон. Это было одновременно похоже на то, что он делал сам с собой, но при этом движения были более глубокими, не механическими. Пока Сугуру дрочил просто чтобы сбросить напряжение, Сатору делал это, чтобы принести ему удовольствие. Сугуру смотрел на любимого через полузакрытые глаза, и от вида его хитрых и влюблённых глаз ему хотелось провести так целый день. Мужской организм не был создан для множественных оргазмов, но Сугуру бы всё отдал за возможность заниматься сексом с Сатору хотя бы несколько часов. Он подался тазом навстречу и снова прильнул к губам Годжо с поцелуем. Медленным и при этом жадном. Он толкался в его ладонь, представляя, как бы то же самое движение ощущалось во рту Сатору, и от этой мысли низ живота сладко сводило. — Я бы хотел, чтобы ты разделся, — шепнул Сатору на ухо, мягко проведя по мочке языком. От этого простого жеста он застонал сильнее, и Сатору мягко усмехнулся. Сугуру легко снял майку, но когда Сатору посмотрел на его пресс и член, невольно напрягся. Сатору положил голову ему на грудь и мягко произнёс: — Какой ты красивый… Мой красивый, любимый Сугуру. Сугуру сдвинул брови — то ли от возбуждения, то ли от того, как его тронула эта фраза. Напряжённый пресс расслабился, и он почувствовал, как и всё его тело обмякло и поддалось Сатору. Оно было в его распоряжении, оно доверяло ему и знало, что только он способен был доставить ему удовольствие. Тот сполз с груди и лёг рядом на подушку, целуя его шею в ритм движения руки, которая крепко сжимала и круговыми движениями проводила по пульсирующему органу. Сугуру пытался ловить ртом воздух, и его стоны были глубокими, непривычно низкими. Сатору это нравилось, и он стал тереться своим членом о его ногу. Гето чувствовал его возбуждение во всём — в голосе, улыбках, движениях, взгляде. Оно было таким же сильным, как и у него, и он осторожно проскользнул пальцами по низу его живота, и ещё ниже. Сатору прижался сильнее, неразборчиво шепча что-то в шею, похожее на «да-да-да». Сугуру старался повторять его движения, их влажные губы вновь встретились, и он понял — всё делал, как надо. Сатору задышал быстрее, прикусывая его губу и улыбаясь от счастья. Да, это было счастье, он знал. Накатывающее возбуждение ощущалось слепотой, было оглушительным. Он боялся быстро кончить, но когда широкая ладонь крепко сжимала его головку и двигалась ниже, рисуя спиралевидный узор на стволе, он не мог сдерживаться. Так было положено начало, и он кончил так сильно, что уши заложило, в них ещё долго пульсировал его собственный стон. Долгий, протяжный, вязкий, как сперма, излившаяся на ладони Сатору. Ему надо было перевести дыхание. Лоб намок, спина прилипла к простыне, и он прикрыл глаза, в которых потемнело. Сатору наблюдал за этим с довольной улыбкой. — Мы не закончили, — шёпотом произнёс Сугуру, когда воздух наконец наполнил лёгкие. Сатору знал это и заулыбался. Гето казалось, что ему будет трудно довести до оргазма того, кто уже занимался сексом до этого, но Сатору искренне любил и хотел Гето, поэтому мягко подавался вперёд тазом и запрокидывал голову, растворяясь в приятных ощущениях. Кадык под тонкой кожей волнительно вздрагивал от каждого движения, Сатору закусывал губу и тут же её отпускал, зарываясь пальцами в волосы Гето. — Я уже представляю, как буду держать тебя за них, когда ты возьмёшь его в рот, — развратно прошептал он и вновь улыбнулся. Гето почувствовал, что опять был готов к ласкам, от возбуждённого голоса Годжо его тело опять приятно напрягалось. — Обязательно. Сугуру заметил полупрозрачные капельки пота на его лбу и щеках и ускорил движения. Годжо выгнулся, резко сдвинул брови и закрыл глаза — его оргазм получился таким же мокрым и громким, как и у Гето. Таким был их первый раз, но Сугуру не считал его за секс. Он не знал, каким словом мог описать тот день, но помнил, что чуть не выдал себя перед матерью. Он пришёл домой в приятной мечтательности, голова была пустой, там гулял прохладный осенний ветер. — Как курсы? — Подозрительно спросила она. Сугуру потом казалось, что в этот день ложь и начала разваливаться. — У меня появляются успехи, — он не мог скрыть злую иронию в голосе, — меня даже хвалят. Мама недоверчиво хмыкнула, но Сугуру это не слышал. От оргазма в ушах до сих пор звенело, хотелось смеяться. Но то, что он потом стал называть первым разом, произошло через неделю. Теперь их встречи были наполнены изучением друг друга. Когда Сугуру приходил к Сатору, ему всегда казалось, что он возвращался домой. И он знал, что таким будет их будущее. — Я вернусь в Токио, — сказал Сатору, раздеваясь перед душем. Сугуру сидел на краю ванны и наблюдал за ним, всё ещё невольно стараясь прикрыться, — отец не вечный, я обязательно вернусь. Мы будем жить вместе. Я поступлю куда-нибудь… Или нет, не знаю, может, я сразу стану работать. А ты, отличник Гето, точно пойдёшь в какой-нибудь столичный вуз, да? Сугуру усмехнулся. — Ага. Куда денусь. Сатору разделся догола и наклонился над ним, заглядывая в глаза. Он радостно улыбался, будто эта мечта сбудется уже завтра. — Будем жить вместе в ужасно тесной квартирке, потому что других в Токио не бывает. И спать будем в одной постели, а арендатору говорить, что вторая комната такая пыльная, потому что кто-то из нас ленится убираться. Боюсь, это даже буду я. Его прозрачные глаза показывали, как искренне Сатору в это верил, и Гето заворожённо кивнул. Его парень был не просто любимым, он был всем миром. Он подчинял себе реальность и будущее, и Сугуру притянул его к себе, уверенно коснулся голого тела. Они чуть не упали, а потом мылись вместе, теснясь в узкой, плоской ванне. Теперь они пахли одинаково — мылом, которое очищало их кожу до скрипа и пахло чистящим средством. Сугуру нравилось, когда у них появлялось что-то общее, в душе они целовались. Члены тёрлись друг от друга, тихие стоны тонули в шуме воды. Тогда опять что-то одновременно щёлкнуло в сознании обоих, и, когда они уже выключили воду, Сугуру встал на колени перед Сатору. В ванной всё ещё было горячо от пара, и Сугуру, прикрыв глаза, обхватил губами член Сатору. Тот восхищённо выдохнул, и тут же схватил его за волосы. Они мокрыми полосами лежали на плечах, он подобрал их все, чтобы любимому ничего не мешало. Сугуру почувствовал, как приятно его член заполнил рот, и медленно подался навстречу. Провёл языком по стволу, обхватив мошонку пальцами, и вцепился рукой в бедро Сатору. Он пах чистотой, был таким на вкус, и Сугуру обнаружил, что ему самому было приятно. Он взял свой член в свободную руку и медленно, как это делал Сатору, стал сжимать его, водя вверх и вниз. Он перестал держать Сатору за бедро, и стал дрочить ему, повторяя свои движения, стараясь то взять член как можно глубже в рот, отчего горло ощутимо сжималось, то сосредотачиваясь на головке. Он проводил по ней языком, ускорял движения мокрыми губами, а потом замедляясь, и Сатору оставалось лишь вжиматься спиной в кафель, повторяя уже такое знакомое «да-да-да» разгоряченным шёпотом. Когда ему было особенно приятно, он тихо постанывал, крепче сжимая волосы на затылке. Сугуру легко улыбался, чувствуя это. Быстро член Сатору стал истекать слюнями Сугуру, заполнять его рот солоноватой смазкой, отчего Сугуру и сам возбуждался ещё больше. Их тихие стоны наполнили ванную так же, как и пар от горячей воды. Сугуру будто впал в транс, и не знал, от чего больше получал удовольствие — от члена Сатору во рту или от того, как ласкал себя сам. Но он кончил раньше. И буквально через минуту его рот наполнила сперма Сатору, которая тут же стекла по подбородку, оставив во рту странный привкус. На мгновение он почувствовал себя жалким, но это чувство тут же пропало, когда Сатору сел перед ним и мягко, благодарно поцеловал в губы. — Тебе понравилось? — Только и спросил он, почувствовав, как устала челюсть. Ему хотелось спать. Прямо здесь — лечь и прижать к себе Сатору, уснуть так, накрывшись горячей водой и паром. Сатору улыбнулся. — Ты не почувствовал, как мне это понравилось? Они тихо засмеялись, будто подельники. У них и так было много секретов, но этот был самым важным. Сугуру слышал, что после секса у мужчин часто появлялась брезгливость — к себе, к партнеру. Но он ничего такого не чувствовал. И Годжо, очевидно, тоже. Это грело и без того разгорячённое сердце. Домой он шёл под вечер, и смотрел на ранние звёзды — он всё вспоминал, как они восхищали Сатору. И думал, что скоро их не увидит. Они переедут с любимым в большой город, где всем будет на них все равно, даже отец Сатору перестанет думать о сыне, и они заживут вдвоём. Он представлял это так ясно, будто это уже было не мечтой, а воспоминанием — да, это было, может, в прошлой жизни. Их непобедимая любовь, постоянный секс и развитие бок о бок. Он видел в этой мечте всё. Бардак на кухне, смятые простыни, игры в приставку, на которую они каким-то чудом скопят. Сугуру улыбался. Волнительно и приятно.

***

Мама Сатору была ещё холоднее и жёстче, чем мама Сугуру, и он этого никак не ожидал. Вообще, он относился к ней с заочным уважением. Он представлял её красивой белокурой женщиной, весёлой, молодой душой — в общем, Годжо в женском обличии. От того, как часто её не было дома, он думал, что она это делала, чтобы дать сыну пространство. И не думал, что именно она запретила ему выходить из дома. Не сопоставил, что от страха люди могли черстветь и закрываться перед незнакомцами. Так и произошло. Их отношения закончились в одночасье, и раньше Сугуру думал, что так не бывает. Если ты любишь человека, то расстаться с ним просто так невозможно, это обязательно должно было быть предательством или трагедией. Он уже считал, что их с Сатору могла разлучить только смерть или его измена, но это было невозможно. Их родственные души уже были скреплены всеми способами, они чувствовали друг друга на расстоянии и занимали жизни друг друга полностью. Их рутина была стабильнее всего в мире, и в тот день ничего не предвещало беды. Начиналась зима, и они первым делом после занятий Сугуру помылись, согрелись горячей водой. Потом прошлёпали мокрыми ногами наверх и завернулись в одеяло. Руки друг друга привычно легли на члены, и спокойствие растеклось от паха до груди. Сугуру обожал это ощущение — тёплые, мягкие пальцы, знающие тело Сугуру даже лучше, чем он сам. Оргазм наступил как всегда быстро и громко, и Сугуру, лениво надев футболку Сатору и свои трусы, спустился на кухню за водой. Там-то он и встретил маму Сатору. Ледяная красотка с едва заметными морщинами, усеявшими всё лицо. Она стояла, распахнув и без того огромные глаза. Они были не голубыми, но все равно походили на глаза Сатору. — Вы ещё кто?! — Крикнула она, сделав шаг назад. Сугуру испугался не меньше её и тоже отшатнулся. Слова застряли в горле, сползли в желудок холодным комком. Они стояли и смотрели друг на друга, как хищник на жертву. Хищником была, конечно, мать. — И-извините, — только и удалось пролепетать ему. — Что ты делаешь в моём доме?! Это что… Сатору! Её голос перешёл на визг и она, оттолкнув Сугуру, тяжело побежала наверх. Сугуру слышал, как распахнулась дверь, и как визг заполнил их комнату. Их уютную, тёплую норку… Сугуру слышал крики матери и звуки, похожие на пощёчины, будто во сне. Он стоял, дрожал от холода, и не знал, как уйти. Одежда Сугуру осталась в ванной, и он, глотая обидные слёзы, тихо прокрался в неё — она находилась под лестницей. Быстро надел штаны, застегнул куртку, схватил рюкзак и ушёл. Точнее, испуганно сбежал. Он шёл, шатаясь от шока, и с каждым шагом стыд нарастал. Знакомая дорога, по которой он всегда шёл со счастливой улыбкой, вдруг стала дорогой позора. Он чувствовал, что надо вернуться. Удары и молчание Сатору звенели в ушах, он жмурился, и уже перед домом почувствовал, как ослабло тело. До него дошла истина — он бросил Сатору. Сбежал, столкнувшись с опасностью, оставил Сатору, будто был видением. И он хотел побежать назад, но стыд не дал это сделать. И он просто застыл на своей улице. Сердце заболело, разрослось, как ощутимая опухоль, и Сугуру уткнулся взглядом в песок дороги. Он не был готов к такому. Но это не могло его оправдать. Домой он зашёл ослабевшим, ноги шевелились сами, а мысли запутались в тумане. Он не заметил маму, которая всё это время удивлённо смотрела на него. — А ты почему не на курсах? — Спросила она вместо приветствия. — Отменили, — сиплым шёпотом ответил Сугуру, чувствуя, как слёзы душили его. Было страшно и больно, он заморгал. — Отменили? Почему это? — Не знаю, — вдруг рявкнул он и пошёл к себе. Тяжёлые шаги напоминали звук шагов мамы Сатору. Она не дала им объясниться, но разве она должна была давать это право? Сугуру должен был вмешаться, но как? Оттащить её, ударить, что он должен был сделать? У него не было житейского ума, как у Сатору. Или он просто был трус? Он дорожил Годжо сильнее, чем своей жизнью, но убежал при первой проблеме. Сугуру было так мерзко от себя, что он захотел проблеваться, чтобы вместе с рвотой из него вышла и его суть. Его душа, его гнилое сердце. Мама наорала на него за повышенный тон, и весь вечер он помогал ей по дому. Мыл посуду, резал овощи, развешивал бельё, и всё — будто не своими руками. Он не помнил тот вечер, помнил лишь, что он должен был быть. Всё, что оставила его память — облик матери Сатору. От него она содрогалась. Но Сугуру не знал, что через пару дней всё станет ещё хуже. Хотя, как ему казалось, уже некуда. Два дня он провёл в странном смятении. Сёко видела, что ему было плохо, но не лезла в душу, за что он был одновременно и благодарен, и зол. Ему хотелось рассказать всё, но при этом он знал, что эта история была позорной. Так что теперь ему следовало унести её с собой в могилу. Он перестал приходить в район Сатору, и сидел в парке у храма до вечера, чтобы у мамы не было вопросов. Подумывал, что можно сказать, мол, курсы закончены — все в их группе внезапно оказались гениями и освоили программу намного раньше. Тупость, но могло сработать, мизерный шанс всё-таки был. Но он не мог здраво это оценивать, когда сидел в парке, сверлил взглядом место, где они втроём провели первый вечер. Он помнил, как лилась газировка на траву, как они что-то обсуждали и смеялись все в голос. И он всё испортил. Сатору наверняка уже отказался от мечты жить в Токио, а Сугуру был для него врагом. Сугуру спрятался среди деревьев и злобно расплакался, ударяя кулаком крепкий ствол дерева. Это длилось два дня, и потом, вытирая слёзы, он возвращался домой. По пути придумывал истории, которые бы убедили маму, что курсы до сих пор существовали. Но его самого будто уже не существовало. Приближаясь к дому, он подумал, что придёт к Сатору с извинениями через несколько дней. Не знал, важна ли была быстрота реакции. Два дня он уже потерял. Но, может, если он придёт завтра, не всё будет потеряно?.. Из груди вырвался горький вздох. Раньше так же оттуда выходили стоны. Сугуру поморщился от этой мысли. Вместо приветствия его дома встретили пощёчиной. Сугуру отшатнулся, прижав руку к покрасневшему лицу, и с ужасом взглянул на мать. Её лицо налилось гневом, отец стоял позади, мрачно оглядывая сына. И Сугуру знал, что вот так и выглядел конец. Так он ощущался. — Вот ты где, паршивец! Скотина ты такая, тебе не стыдно?! Сугуру попытался облизнуть пересохшие губы, руки задрожали. Ему было стыдно, так, как никому и никогда, но он не хотел об этом говорить. — Что?.. Теперь уже подошёл отец и ударил его под дых кулаком. Тот скорчился и попытался вжаться в стену, чтобы защититься от новых ударов. Когда бил отец, это всегда было долго, он не ограничивался одним. — Ты ещё спрашиваешь? Ещё один удар, у Сугуру потемнело в глазах. — Лживый паршивец! Где ты пропадал вместо своих курсов?! Сколько же ты нам врал! «Вот оно что, курсы…» — бесцветно пронеслось в голове Гето, которая уже гудела колокольным звоном. Он решил, что рассказать правду будет единственным верным решением. Осознание собственного морального уродства уже разгрызало мысли, и он чувствовал, что у него не было лжи на случай, если его рассекретят. Он думал, что делал это не ради себя. Скорее, для себя было бы спасительнее соврать, но он кое-как распрямился и сказал ледяным, прямым голосом: — Со своим парнем. Сатору Годжо. Я врал вам, потому что вы бы меня никогда не отпустили даже на одну прогулку. На мгновение повисла тишина. Этот ответ ударил всех пощёчиной посильнее отцовских рук. Наверное, родителям казалось, что это была издёвка, поэтому еле слышно мама произнесла: — Что?.. — Я сказал правду. Я выдумал курсы, чтобы проводить время со своим любимым человеком. Сугуру уже ничего не чувствовал. Только очень хотелось спать, но не у себя дома, а в кровати Сатору. Он вспомнил, что только там он мог высыпаться и наслаждаться теплом. Он скучал так, что хотелось упасть и разорвать себе грудную клетку, выпустить оттуда воспоминания о их любви и умереть. Теперь ему стоило бы переживать о другом, но его мысли навсегда были привязаны к Сатору. Только что Сугуру сломал родителям их представления о жизни. Он показал, что никогда не был прилежным сыном. Он врал, спал с парнем, гулял втайне от них и даже не стыдился. Не раскаивался. Он жил свою жизнь, игнорируя их мечты о примерном отличнике, у которого должна была быть девушка в одном из государственных университетов. Не будет того сына, что поедет покорять столицу, а потом вернётся в Каминокаву, чтобы превратить поселок в шедевр. Этого Сугуру не было. Но и того, каким он сам себя видел, тоже. Не было Сугуру, который отстаивал свою любовь своевременно и смело. Не будет и Сугуру, который уедет в Токио с любимым, они не будут учиться и работать, жить в маленькой квартирке и засыпать каждую ночь в одной кровати. Сугуру не было. Был лишь молодой парень, который смотрел на родителей уставшим, пустым взглядом, и больше всего мечтал о том, кого предал. Отец заметно побледнел, отшатнулся от Сугуру, как от больного, и процедил: — Убирайся. Сугуру не стал переспрашивать. — А школа? — Спросил он безэмоциональным голосом. Это всё происходило не с ним. Он очень устал. — Мне плевать. Ты мне больше не сын, и твоя судьба меня не волнует, пидорас. Проваливай сейчас же! Сугуру скривился и поплёлся в свою комнату. Дрожащими руками собрал какую-то ерунду в рюкзак и так же, понурив плечи, ушёл. Ему казалось, что это какая-то театральная сценка, где все актёры очень плохо играли. Поэтому он и не верил в неё. Даже тогда он не думал ни о себе, ни о родителях. Он просто управлял своим неповоротливым, тяжёлым телом, а мыслями тянулся в объятия Сатору. Ноги вывели его к дому Годжо. Уже стоял вечер, куце падали снежинки с неба, и он, тяжело вздохнув, пришёл к родному дому на ватных ногах. Сам не зная, почему, но он чувствовал решимость поговорить с мамой Сатору сейчас. Он думал, как сказал бы, что его выгнали из дома, и он готов сделать всё, чтобы жить с Сатору. Он будет работать, делать абсолютно всю работу по дому — он это умел, занимался с детства. Будет умолять на коленях, не уйдёт из принципа, возьмёт своё… Из дома приглушённо вещал телевизор, Сугуру постучался. В ответ дом лишь притих. Постучался ещё раз, и ещё раз, и ещё. Никто не отвечал. А потом он неуверенно заглянул в окно. На первом этаже стоял Сатору. Он смотрел с непередаваемым выражением, от которого Сугуру стало не по себе. В его искристых голубых глазах всё потухло, теперь они скорее выглядели серыми. Он смотрел с обидой и злостью, с безразличием и жалостью. Многогранность эмоций, в которой уже не было тёплых чувств. Сугуру постучал по стеклу окна, и Сатору тут же запахнул шторы. Вот тут Сугуру и не выдержал. Он опустил голову и расплакался. Его теперь точно не было. Он продолжил стучать в дверь. — Сатору, пожалуйста, нам надо поговорить! Прости меня, пожалуйста… Мне некуда идти. Сатору, я люблю тебя! Пусти меня, прошу, умоляю, Сатору! В ответ была тишина. Ночь уже наползала на Каминокаву, и в конце концов огни дома Годжо погасли. Равнодушно, как и сам Сатору. — Сугуру?.. — Сзади раздался знакомый голос. Сёко смотрела на него с плохо прикрытым переживанием. Он вытер глаза и поплёлся к ней. — Что случилось? Сёко звучала серьёзно и встревоженно, он никогда не слышал её голос таким. — Меня выгнали из дома. Родители узнали, что я вместе с Сатору. — О, Боги… А Сатору что? Он тебе не открывает? — Мы поссорились. И, видимо, расстались. Сёко, мне некуда больше идти. Пожалуйста… Я уйду в любой момент, когда вы скажете, но дай мне переночевать у тебя хотя бы одну ночь. — Ты шутишь? Мы же родственники, Сугуру, живи, сколько хочешь, — она обняла его и сразу же отстранилась, — вот ебанутые… Что, реально выгнали? Он кивнул. Он знал, что родители не разбрасывались громкими фразами и жестами. Всегда держали слово, чёрт бы их побрал. Сёко пустила его домой, и её родители будто не удивились, когда увидели расстроенного, бледного Сугуру на пороге с рюкзаком. Они положили ему ужин и постелили в гостиной. Он прожил так до весенних экзаменов, извиняясь каждый день за то, что задерживался, но родители Сёко, кажется, были даже рады его компании. Правда, его это ни на минуту не расслабляло. Он чувствовал себя на птичьих правах, так оно и было. Дом напротив опустел через неделю. Его выставили на продажу, и Сугуру смутно помнил, как неуверенно зашёл внутрь, а мебели не было. Поднялся бегом на второй этаж, а их с Сатору комната была пустой и залитой тупым солнечным светом, которого там никогда не было. Он почувствовал слишком много эмоций, все и сразу, его сердце чуть не остановилось. В глазах потемнело, и вдалеке кто-то заорал, наверное, сбили какое-то животное. Оказалось, что это кричал он сам. Когда он поступил в университет, родители прислали ему конверт с деньгами на адрес Сёко. Первый и последний. В Токио его никто не провожал, кроме родителей Сёко — она в тот день заболела, и он почувствовал себя ничтожно одиноким. Зато он знал, что никогда не вернётся в Каминокаву. В это проклятое место, где теперь не было Сатору Годжо, и его, соответственно, быть не должно.

***

Телефон разрывался от смс-ок уже второй день, но Сатору было все равно. Он чувствовал себя экстрасенсом — знал, что виновницей телефонной истерики была девушка по имени Морико Косиёко. Даже удивительно, как он запомнил её имя. Сатору постоянно оказывался в этой ситуации. Пытался знакомиться с девушками, нравился им до одури своей базовой вежливостью и обаянием, случайно влюблял их в себя, а сам уходил со стыдливой пустотой внутри. Ему всегда казалось, что он обманщик и манипулятор, хотя он никогда ничего не требовал от женщин. Он не был ловеласом, пропадающим после совместной ночи. Он не разводил их на деньги и даже внимание. Схема была одна и та же — он приходил в какой-нибудь бар, брал безалкогольный коктейль, и пытался завязать разговор. Мужчин он обходил. Ему не нужно было разбитое сердце, одного раза хватило. Женщины были его спасением, он всегда представлял, как находил бы подругу, но они влюблялись в него практически отчаянно. И почему-то не верили, что он был геем. Предлагали проверить, и Сатору разочарованно вычёркивал их из своей жизни. С Морико он общался чуть дольше обычного, но история повторилась — она писала ему, что хочет встретиться, готова приехать, выследила магазин, где он работал, а на тихие просьбы уйти и признания об ориентации реагировала слезами и драматичными высказываниями. Она наверняка была из тех, кто постоянно смотрел дорамы, не имел своей жизни и мечтал трагично, но глубоко влюбиться. Сатору это было противно. Великовозрастная дурочка — боже, она же была старше Сатору на десять лет, почему она была такой инфантильной?! — понятия не имела, как это ощущалось в жизни. Придумала себе влюблённость, запретные чувства, за которые надо бороться. И что она об этом знала? Он хотел встряхнуть её за плечи и сказать, что по-настоящему запретные чувства ощущались не так. Её идиотская игра была фальшивой. В жизни это бы произошло так — она должна была быть парнем. Высоким, с длинными чёрными волосами и узкими глазами цвета крепкого чая. Обязательно первой настоящей влюблённостью, которая бы его слушала днями напролёт, врала своей семье, шла бы на все риски ради их маленького уютного счастья. А потом, когда его мама бы их уличила, он непременно должен был сбежать без объяснения и пропасть на несколько дней. Недостаточно эффектно и слишком долго? Прости, Морико, но вот так выглядят эти тупые запретные отношения в реальной жизни. Сатору Годжо было двадцать восемь, и он ненавидел себя за то, что каждый день вспоминал отношения десятилетней давности. После них у него была жизнь, честно. Он переехал из Каминокавы, где жил около года — сначала в одном районе, а потом в другом, на противоположном конце. Когда он закончил домашнее обучение, он пытался поступить в университет, но сильно заболел и провалил вступительные. Пробовал пересдать каждый год, а потом, поступив, не смог окончить университет — теперь уже заболела мама. И серьёзно. Банальное слово «рак» в жизни походило на кошмар, и она умерла, когда он был на втором курсе. После этого Годжо пришлось отчислиться, чтобы работать. Его жизнь была с одной стороны насыщенной, а с другой — пустой. Она не скупилась на испытания, никогда не скупилась, а вот счастье он испытывал лишь однажды. И, видимо, ошибся. Он вспоминал Сугуру Гето, потому что он был единственным, кто отличался от всего его существования. Его любимый, красивый и добрый парень. Его первая любовь, подчинившая его сердце. Его неожиданное предательство, которое он так и не понял. До знакомства с Сугуру он думал, что не умел плакать, но когда они разошлись, он обнаружил, что слёз в нём очень много. В его теле были бесконечные залежи этой солёно-горькой воды, и он всегда плакал с ощущением злобы. Колотил подушки, стены, щипал себя за руки от гнева. Голову разрывали вопросы, а ответов он не нашёл спустя десять лет, хотя только и делал, что искал их. Его мать всегда была жёсткой женщиной. Иногда он думал, что даже его отец был мягче с Сатору — они вместе гуляли, общались, пока Сатору не исполнилось шестнадцать, и у него появился первый парень. Тогда связь с отцом оборвалась, и только перед смертью мамы он узнал, что это она его увезла, а отец, хоть и был зол на Сатору, но никогда ему не угрожал. Он бы не тронул его. Но к двадцати восьми годам Сатору и его не стало — они не успели обсудить переезд Годжо в Каминокаву, и это был ещё один нерешённый вопрос. Все их, на самом деле, создала мама, а Сатору они потом снились. Снилась сухая трава полей Каминокавы, Сугуру, его комната, которую он после этого не пытался восстановить. Уже в новом районе Каминокавы его комната была просто комнатой, а бумажные лианы и медузы он выкинул, чуть ли не жмурясь от обиды. Почему он лишился всего из-за того, что это напоминало Сугуру? Или, точнее, почему он лишился всего из-за мамы… Жизнь с ней была сурова, но когда она пересеклась с Сугуру, стала ещё тяжелее. Он не мог об этом забыть, и задумчивость стала его спутником и единственным другом во взрослой жизни. Он представлял свою душу как Сугуру и иногда мысленно делился с ним всеми переживаниями, а любимый просто молча это слушал и смотрел самым внимательным взглядом. Он не мог его забыть. Он скучал по нему, по маме, по отцу, по Каминокаве и Токио. Ничего, что ему было дорого, уже нельзя было вернуть, и он вновь подумал об этом, пока отпаривал рубашки в магазине, где работал уже второй год. Он не стал никем великим, даже образования не получил, но ему всегда казалось, что оно ему и не светит. Обстоятельства его жизни слишком отличались от отличника Гето, который наверняка и университет закончил с отличием, и работал сейчас где-нибудь на крутой работе. Сатору не завидовал, а гордился, и надеялся, что так всё и было. Смс-ки продолжали вибрировать, а потом началось и настоящее посягательство на личную жизнь — чёртов звонок пронзил уши Сатору. Он закатил глаза и резко выдернул телефон из кармана. Как же он устал от этой безумной женщины — приходилось даже гуглить, бывали ли в Японии случаи преследования, где сталкером была женщина. — Слушаю, — он практически рявкнул это в трубку. На том конце растерянно замолчали, и Сатору уже хотел нахамить, как услышал знакомый, приятный голос: — И тебе привет, Сатору. Я тебя отвлекаю? Это был Кенто Нанами. Его единственный друг. — А, это ты, Нанамин! Не-а, не отвлекаешь. Только почему ты звонишь? Хочешь моей смерти? Он тут же заулыбался. Всегда было приятно поговорить с другом, хоть тот был и серьёзным, никогда не поддерживал ребяческий характер Годжо. — Я тебе писал, но ты не ответил. Это насчёт сегодняшнего вечера — мы встречаемся дома, хорошо? — А я думал, ты забронировал что-нибудь. — Слишком поздно сообразил, уже нигде не забронировать стол. Ну, это из тех ресторанов, где я ужинал до этого. А ничего нового я не смотрел, не хочу рисковать. Годжо прыснул. Это было так типично для Нанами! — Ну хорошо. Твой адрес я, вроде, помню. — «Вроде»? — Расслабься, я его точно помню. Постараюсь даже не опоздать. — Не верю, что у тебя получится, но, говорят, в день рождения может случиться чудо. Ладно, тогда до вечера. И он сбросил звонок. Для других бы это показалось грубым жестом, но Годжо знал, что просто Нанами был таким — серьёзный дядя, работающий в офисе и носящий исключительно деловые костюмы. Единственное, что его могло раскрепостить — это алкоголь, но в компании Сатору он его никогда не пил. Сатору не заставлял Нанами меняться и наслаждался их контрастом. Он всегда любил серьёзных людей с добрым сердцем. Они познакомились год назад. Сатору распродавал антиквариат матери, который своим количеством потихоньку выселял его из квартиры, и финальным боссом был платяной шкаф. Тяжёлый, как жизнь. Именно им мама в своё время закрыла окно в его комнате в Каминокаве, и к нему у него была особая неприязнь. Он был громоздким, но не вместительным, и тяжело вонял ладаном. Идиотский кусок дерева никак не продавался, и Сатору снижал ему цену чуть ли не каждую неделю. Когда он уже был готов сам предлагать доплатить тому, кто заберёт это чудище, ему написал Нанами Кенто. Годжо было так одиноко, что он попытался с ним разговориться, и в итоге получилось. Удивительно быстро и легко, к тому же, тот был не в его вкусе и на сто процентов гетеросексуален. Не лучший друг и не тот, перед кем он бы готов был открыть все свои секреты, но прекрасный, внимательный и дорожащий им. Этого было достаточно. После смены он забежал домой, схватил подготовленный подарок — антикварную книгу с иллюстрациями какого-то древнего художника, Нанами говорил о ней чаще, чем о себе, и в итоге Сатору потратил на неё половину зарплаты — и пошёл к Кенто. Он уже предвкушал, что будет чувствовать себя некомфортно среди его друзей с работы. Да, наверное, у такого трудоголика других друзей и быть не могло, Сатору был единственным исключением. Нанами жил в одной из новых многоэтажек, стеклянная башня, в которой жизнь людей просматривалась, как под лупой. Сатору ни разу тут не был, но его впечатляла роскошь этого района. Нанами жил на седьмом этаже — иронично, подумал Сатору, с любопытством оглядывая лифт и коридоры этажей. В похожем доме они жили всей семьёй до переезда в Каминокаву. Тихое здание, где царило спокойствие, в воздухе сладковато пахло сандалом, как в дорогом автомобиле. Сатору чувствовал себя на своём месте, к такому он привык с детства, и только чёртова Каминокава всё повела не в ту сторону… Дверь открыл именинник, и Сатору не смог сдержать улыбку — Нанами в кои-то веки выглядел не официально, щёки уже подёрнул пьяный румянец, а первые пуговицы рубашки были не просто расстёгнуты, а оторваны. Он смотрел весело и будто чуть хитро. — О, Сатору, привет! И впрямь не опоздал, это и есть мой подарок, да? — Он сам же рассмеялся со своей шутки и хлопнул его по плечу. От подарка он был в восторге, и пустил Годжо в свободное плаванье по большой квартире. Антиквариат в интерьере органично переплетался с современным стилем, а через панорамное окно в помещение вливался цветастый свет Токио. Годжо медленно изучал квартиру, людей в ней было не настолько много, как он думал. Он чувствовал заинтересованные взгляды, и опять — от женщин. Он устал. Хотя бы никто не пытался познакомиться, это радовало, но он все равно чувствовал, что должен был скрыться от женской заинтересованности, и вышел на балкон. Он смотрел на пустую улицу, где люди, видимо, сокращали путь с основных, но никогда не гуляли просто так. Было холодно и тихо. Годжо опёрся на ограду и задумчиво посмотрел вдаль. Он не сразу заметил фигуру в темноте. А вот она его — да. — Сатору? Тихий, почти жалобный голос. Голос, полный непонимания и недоверия своим же глазам. Знакомый и нежный, от которого Сатору тут же округлил глаза и повернул голову. — Сугуру?.. Сатору казалось, что он уже не просто выпил, а перепил до галлюцинаций. Как это могло быть правдой? Почему он видел Сугуру Гето на балконе Нанами Кенто?! Но если бы это было галлюцинацией, то перед ним бы появился тот самый восемнадцатилетний отличник Гето. Но он был другим — с длинными волосами, лежащими на груди, в непривычной чёрной рубашке и облегающих брюках. Только туннели в ушах и грустный взгляд выдавали его. Знакомые глаза прозрачно-карего цвета. Они молча смотрели друг на друга, так и не подтверждая, что не ошиблись. А были ли это они? Что, если Сугуру сейчас — это вообще не тот Сугуру, которым запомнил его Сатору, да и зная обманчивость памяти, он думал, что уже не знал ничего о Гето. Он сжал кулаки, и попытался ненавязчиво улыбнуться. У него это всегда получалось. — Давно не виделись. Не знал, что ты тоже знаком с… Сугуру говорил так легко, но при этом нервно, что Сатору не выдержал и схватил его за воротник рубашки. — Почему ты тогда ушёл? — Он приблизился к его лицу так, что видел каждую родинку и удивление на дне знакомых глаз, — Почему ты тогда ушёл, Сугуру?! Он хотел его затрясти, но сдержался. Годжо не был зол, но его отчаяние не уменьшалось с годами, и он закусил губу, почувствовав, как накопившиеся слёзы подступили к глазам. Больше всего он боялся, что Сугуру скажет какую-нибудь вежливую ерунду невпопад. Он боялся, что того Сугуру больше нет, и он никогда не вернётся в их общие мечты о будущем. — А почему ты меня не впустил? — Голос Гето неожиданно затвердел. В его глазах сверкала та же затаённая боль. У них обоих были вопросы, которые ждали своего часа. Сатору резко отпустил его. — Мама запретила мне с тобой общаться. Мне было восемнадцать, я не мог ничего ей сказать. — А я мог? — Сугуру сдвинул брови и прищурил глаза. Они молча смотрели друг на друга. Сатору думал, что если они когда-нибудь встретятся, то будут обсуждать те несколько дней часами, находить новые и новые смыслы, но в итоге всё разрешилось за несколько секунд. Их причины совпали. И от неожиданности они оба тяжело затихли. Мама Сатору разлучила их. Даже не отец. И не смерть, как думал юный Сатору. — Я думал, ты считал меня предателем, мне было стыдно появляться у тебя на пороге, но когда меня выгнали из дома, я понял, что готов бороться. Да, не сразу, но я был молод… Что от меня требовалось? Это мои первые отношения. Я ненавидел себя за слабость и пытался исправиться, но мне не дали такой возможности. А потом ты уехал. Сатору отошёл к ограде и опустил взгляд. Сердце тяжело тянуло, так больно, будто вот-вот — и остановится. Больно от того, как глупо всё получилось. Они любили друг друга и могли любить дальше, но что случилось? Почему его мать так его ненавидела?! — Мне жаль, — тихо произнёс Сатору, сморгнув слёзы, — я скучал по тебе. Все десять лет, если честно. — Я тоже. Они оба говорили об этом как о смерти кого-то близкого. Вновь воцарилась тишина. Дверь балкона распахнулась, и Годжо увидел тень Нанами. — О, вы тут? Уже познакомились? — Мы знакомы, — одновременно ответили Сугуру и Сатору, после этого неуверенно переглянувшись. — Правда?! И когда успели? Боже, как тесен мир… Нанами приобнял их обоих за плечи. — Так и будете тут стоять, как наказанные? Пойдёмте, скоро уже торт будет. — Уже? А не рановато ли, именинник? — Усмехнулся Сатору, стараясь не смотреть на Сугуру. — Завтра на работу, как-никак, всё немного в сжатом режиме. — Прости, но я, наверное, уже пойду, Нанами, — Сугуру опустил взгляд и медленно приблизился к выходу, — мне нехорошо. Сатору вскинул брови. Какая очевидная отмазка, подумал он, и разочарование кольнуло сердце. Сугуру снова ускользал, а Сатору оставалось лишь сжимать кулаки и злиться то ли на него, то ли на себя, то ли на жизнь. — Всё-таки не долечил свой грипп, Гето? Ну хоть дождись, когда я свечи задую, я заверну тебе кусочек торта с собой. — Ты такой заботливый, Нанамин, — грустно улыбнулся Сугуру и кивнул. Когда он вышел на свет, Сатору заметил, что тот и впрямь выглядел бледно, под глазами темнели круги. Может, он действительно плохо себя чувствовал?.. Сатору охватила жалость. Они вместе смотрели, как Нанами задувает свечи на торте, и радостные крики незнакомцев с хлопками пролетали мимо. Сатору казалось, что они были пеленой, а явным был лишь Сугуру, который не сводил уставшего, но довольного взгляда с Нанами. Сатору наблюдал, как пьяный Кенто кое-как уложил кусочек торта в контейнер и, неловко улыбаясь, протянул его Сугуру. — Спасибо. Прости, что так быстро ухожу, — Сугуру ответил точно таким же стеснительным выражением лица. — Выздоравливай, Сугуру, спасибо, что пришёл. Я это оценил, думал, ты умрёшь раньше, — они оба рассмеялись. — Я провожу его, — вдруг сказал Сатору, — не против, Нанамин? Сугуру удивлённо посмотрел на Сатору. Тот не собирался сдаваться, нет, не в этот раз — ещё раз он не допустил бы эту ошибку. Тем более, им никто теперь не помешает. — Все меня бросаете? — Не дождёшься! Сатору сжал его в объятиях, пока Нанами не начал умоляюще хлопать его по спине, и под общий смех они разошлись. Сатору шёл рядом с Сугуру, который сжимал в руках контейнер. Они шли молча. Сатору вызвал такси. Очень хотелось взять Сугуру за руку. Когда они вышли на улицу, падал снег, и Сатору съёжился — зима всегда напоминала ему об их расставании, о тех серых, холодных и одиноких днях утерянной любви. Сугуру осторожно подошёл ближе и переплёл свои пальцы с его. Годжо облегчённо вздохнул и, не выдержав напряжения, схватил Сугуру за лицо и впился поцелуем. Он скучал так, что сводило душу, и ожидал, что от резкого жеста Сугуру его оттолкнёт, но этого не произошло. Гето ответил на поцелуй осторожно, подавшись вперёд, не выпуская из рук контейнер. Сатору оторвался, услышав вдалеке звук приближающейся машины, и посмотрел в глаза Сугуру отчаянно. Почему-то он ожидал отказа, растерянности или слов о том, что это ошибка. Но Сугуру лишь усмехнулся. — Ты заболеешь. Я уже неделю не могу вылечить грипп. — Я вылечу. Поедешь ко мне? Я сварю бульон. Из пакетика с лапшой. — Не знаю… — Это не обсуждается. Я тебе, кажется, задолжал. Ровно десять лет назад. Сугуру грустно улыбнулся. — А ещё я очень хочу этот кусочек торта. Запрыгивай в машину, отличник Гето! Сугуру рассмеялся. Это был знакомый звук, которого он ждал всю жизнь. Сатору знал, что они будут вместе. Чувствовал это по тому, как нежно опустилась рука Сугуру на колено Сатору, когда они ехали в такси. Это было похоже на сбывшийся вещий сон, от этого даже стало не по себе — а вдруг утром магия рассеется? Они проснутся вместе и разойдутся, поняв, что не нужны друг другу. Но это звучало нереалистично. Сатору в это не верил, и, заглянув в глаза Сугуру, понял, что это было взаимно. Впереди у них был вечер с острым бульоном, украденный кусочек торта и сон под одним огромным одеялом. Как тогда, в их общей юности. На несуществующих курсах Сугуру после школы.