Тихий шатдаун в красной пелене
3 октября 2024 г., 16:47
Тэхён
«Я Ким Тэхён и я ненормальный». Минут десять уже смотрю на эту запись и никак не могу понять, что означает слово «ненормальный»? То, что я отличаюсь от мамы, папы и сестры, мне понятно. Но почему все вокруг другие? Чем они лучше меня? Я, сколько себя помню, всю жизнь словно с другой планеты. Нет, я не инопланетянин. Скорее я бы назвал себя иным. Как будто другой расы или подвида. Я тоже человек, но мой мир так сильно отличается от вашего. За этими мыслями снова начинаю качаться. Медленное раскачивание из стороны в сторону, сопровождающееся непонятными звуками – это моё всё. Я могу придерживаться разных режимов покачивания в зависимости от внутреннего состояния. Могу интенсивно изображать маятник, а могу чуть колебаться. Это привычное состояние. Так комфортнее, спокойнее. Так проще собраться с мыслями. Дверь сзади открывается, и, безмолвно осматривая мою спину, наполовину скрытую спинкой стула, глаза Тэву ползут по одежде. Я чувствую её неодобрительный взгляд. Знаю, что она против меня. Много лет я борюсь за право существования рядом с ней. Странно это признавать, но я к этому привык. — Да, мама, Тэхён пришёл. Нет, я не могу дать ему трубку. Он снова сходит с ума. Да, как и всегда: мычит и качается. Хорошо, я передам, — слышу её голос. Очевидно, что она разговаривает с мамой по телефону. Как ей легко это даётся. Мне так никогда не суметь. Я испытываю огромные трудности со скоростью мышления. Чтобы о чём-то поговорить, мне нужно продумать диалог заранее. Обычно я строю модели беседы и несколько раз прокручиваю их в голове, чтобы не забыть. Например, это помогает подготовиться к походу к врачу. Неожиданные вопросы легко ставят меня в тупик, и я замолкаю, пытаясь судорожно придумать ответ или понять, что подразумевает доктор. Это всегда выглядит крайне странно. Моё безэмоциональное лицо и пустой взгляд в одну точку. Думаю, всё понятно. Время, проведённое в одиночестве, медленно отсчитывает минуты, которые я не замечаю. Они ускользают из моих рук, сквозь пальцы, ровным потоком, а я пытаюсь уловить последнюю мысль за хвост. Зачем я вообще собрался вести дневник? Зачем все эти трепыхания в болоте, если без чужой помощи мне всё равно не выбраться. Мне её никто не окажет. От этих мыслей ещё больше хочется качаться и интенсивнее мычать. Я один. Мне порой так одиноко. Последнее время меня начинают атаковывать депрессивные мысли. Одиночество становится более ощутимым. Видимо, это возраст и перестройка организма, но мне от этого не легче. Как бы комфортно мне не было одному, я всё же один и я от этого устал. Дверь в комнату снова открывается. Я не вижу, но отчётливо слышу тихие шаги сестры. Она крадётся и кладёт на моё плечо свою горячую руку. Глаза невольно зажмуриваются. Я так не люблю её прикосновения. Они горячие, обжигающие и такие осторожные. Дышать тяжело, когда Тэву пытается проявить заботу или как это называется. Всё, что она делает, ненастоящее. Я не распознаю её энергетику, но точно знаю, что она не несёт в себе света. Сестра, должно быть, через силу заставляет себя присматривать за мной. Жить один я не могу. — Пора ужинать. Пойдём. Голос спокойный, бесцветный. Я не спорю, хоть и не испытываю голода. После тяжёлого дня в школе, двух поездок на автобусе мне больше по душе сидеть за пустым столом и качать своё мешковитое тело, как буй, колеблющийся в тихой воде. Я знаю, что моё поведение бесит Тэву. Она много раз мне говорила, что я ей надоел. Я ничего не могу с этим поделать. С силой выталкивая себя из состояния умиротворения и какого-то личного невидимого пространства, встаю, опираясь о стол. Сложно держать равновесие. Не всегда, но порой проще ползти на коленях, чем удержаться на стопах. Странно. Порой проще идти на пальчиках. Тэву знает о моём ритуале включать свет несколько раз, прежде чем войти в комнату. Она пропускает меня вперёд в коридоре и тяжело дышит мне в спину, отслеживая каждое моё движение. Я сам не знаю, зачем это делаю. Просто так кажется спокойнее. Будто это влияет на обстановку, и она становится дружелюбнее. Щёлкнув трижды выключателем, я, наконец, прохожу на кухню. На столе стоят две тарелки: что-то мясное для сестры и овощи на пару для меня. Я не ем мясо, лапшу в бульоне, жареное, солёное. Я не ем многие виды овощей и фруктов, потому что не переношу их запах, вид и вкус. Тэву считает, что я инфантильный. А я просто так чувствую, но это не доказать. Я давно и не пытаюсь. Пока сестра молча справляется со своим ужином, я долго ковыряюсь в тарелке. Стараюсь понять, что находится в моём привычном блюде. Среди моркови, кабачка и батата затесалась зелёная разваренная горошина гигантского размера. — Тэву, что это за штука? — вылавливаю непонятных овощ и, наколов на вилку, рассматриваю, держа перед глазами. Сестра усмехается. Она всё время так делает, когда я что-то спрашиваю и каждый раз это может быть проявлением чего угодно. Читая много книг по психологии я знаю, что существует необыкновенно разнообразный спектр чувств и эмоций. Люди умеют шутить по-доброму и по-злому. Знают, как ткнуть человека носом в его неправду и при этом не задеть до слез. Я так не умею. Более того, я не понимаю этого на практике. В моём мире есть только чёрное и белое. Либо человек рад, либо нет. Он либо злой, либо добрый. Я вижу улыбку, как сейчас, на лице сестры, но абсолютно не понимаю, что она значит. Я живу с ней рядом пятнадцать сознательных лет, но так и не понял её реакции. Она зачастую довольно сносно со мной обращается, но я знаю, что она ненавидит меня. Ненавидит с не сползающей улыбкой на лице. Непостижимая для меня роскошь – скрывать под маской добродетели ядовитую неприязнь. — Это брюссельская капуста, — слышу в ответ и бросаю беглый взгляд на её рот. Она снова улыбается, но эта кривая полоса растянутых губ отчего-то напрягает только сильнее. — Ты думаешь, мне стоит попробовать? — я не привык пробовать новые вкусы. Уже не раз пытался, но это слишком энергозатратно. В детстве успел составить скудный набор из съедобного и ограничелся этим до сегодняшнего дня. Меня всё устраивает и наплевать, что так я приобрёл анемию. Частые головокружения по утрам давно перестали быть чем-то навязчивым. Имея странную координацию, пара лишних ударов об стены плечами не меняют в моей жизни равным счётом ничего. Я принимаю поддерживающую терапию. Пью железосодержащие препараты и витамины группы В. Этого достаточно, чтобы не пытать себя лишний раз немыслимой печенью несчастного животного или поглощать отвратительно кислый гранат. — Пробуй. Это тоже овощ, — отзывается Тэву. Я не доверяю её спокойствию. Знаю с детства, что под личиной равнодушия скрывается самая подлая из насмешек. Мне хватает только принюхаться, чтобы понять, что этот овощ не для меня. — Я не ем брюссельскую капусту, — напряжение внутри нарастает. — Я знаю. Мама сказала, что ты не заметишь одну горошину. Она сказала, что тебе нужно разнообразить рацион, — разъясняет сестра, а я ещё больше утверждаюсь, что все вокруг считают меня идиотом. Я быстрее не замечу стол посреди кухни, чем упущу из виду эту огромную горошину в своей тарелке. — Ты когда–нибудь ела морского ежа? Или угря? — отвлекаю себя от жуткого запаха бессмысленными вопросами. Не смея прикоснуться к капустине голым пальцем, скидываю кругляш с вилки салфеткой на стол. Пытаюсь сосредоточиться на еде. Нужно подцепить овощ и положить его в рот. Овощ – это кабачок. Откуда Тэву его принесла? Из супермаркета или овощного рынка? Я много раз был в супермаркетах. Мама таскала меня туда около десятка раз. Но никогда не был на овощном рынке. Не так давно гуглил, как он выглядит. Там очень ярко и пестро, много людей. Очень много людей. Я никогда туда не пойду. — Какого ещё ежа? Причём здесь это? Ты есть-то будешь? Уже всё остыло, — в мир размышлений проникает голос сестры, и я вновь возвращаюсь к кабачку. Кабачок – это овощ. Мне нужно это съесть. — Странный ты, — в сотый раз слышу эту безвкусную фразу. Тэву обобщает этим словом всю мою многогранность. Хотя мне порой кажется, что я всё придумал. Нет у меня никаких граней и как не крути меня перед светом – я не заблещу. Скорее всего, я обгорелый со всех сторон уголь, что только пачкает пальцы чёрной едкой сажей. — Мама звонила. Просила передать тебе привет… — снова Тэву влезает в мои размышления и меняет ход мысли. Привет? Зачем? Никак не могу понять, зачем люди говорят: «Привет»? Почему нельзя просто сказать что-то по существу? Если она звонила, значит, хотела что-то сказать… — Эй! — как удар по барабанным тарелкам. Я непроизвольно морщусь. Громкие звуки сильно напрягают. — Ты меня слышишь? Я с тобой разговариваю! Желая избежать криков, кладу кабачок в рот и начинаю жевать. Всегда, когда я начинаю шевелиться, от меня отстают. Это я тоже усвоил ещё в детстве. Мне пришлось сильно постараться, чтобы хотя бы вписаться в свою же семью. Моя отстранённость и зависания часто встречали в доме родителей неодобрение, непонимание и укоры, неприкрытые непонятной вуалью размытости. Мне говорили напрямую, что я выгляжу максимально странно, когда замираю и забываю моргать. Снова внезапный резкий звук. Соседи за стеной ругаются. Если для Тэву это отдалённые глухие звуки, что с успехом игнорируются, то для меня это оркестр под ухом. Я бросаю вилку, и закрывая уши ладонями, быстро мотаю головой в надежде отключиться. В такие моменты нужно скрываться. Только бегство помогает избежать рези в ушах и боли в голове. Вскакивая на ноги, не успеваю лавировать и задеваю угол стола, сдвигая его с места. Мне уже всё равно. В голове мигает зеленая кнопка «выход». — Осторожней, придурок! — кричит сестра, но я не реагирую. Закрываясь в комнате, кидаюсь на кровать и накрываю себя подушкой. Это излюбленный способ прятаться. Кому-то покажется смешным, что мои длинные ноги не соответствуют поведению, но мне наплевать. Я не зациклен на мнении окружающих, лишь бы они и дальше продолжали молча проходить мимо. Я привык к своему восприятию обычных вещей. Долгие ночи переосмысления себя дали свои плоды. Я умею контролировать внутреннее волнение, но после тяжёлого дня среди людей посторонние шумы в квартире звучат слишком агрессивно. Я чувствую, что это доводит меня до взрыва, что бороться и терпеть больше не могу. Мне словно тесно внутри собственного тела. Скоро из меня выйдет Ифрит и неизвестно, чем это закончится.
Тэву
Многие мои подруги имеют занудных родственников. Кто-то жалуется на родителей или престарелых бабок. У пары девчонок есть мелкие братья и сестры. У одной меня растёт нечто. Без преувеличения. Как назвать придурка, что живёт со мной рядом столько невыносимых лет, я просто не знаю. Тэхён, а именно так я назвала долгожданного братца, разочаровал и меня, и маму. Мне и в голову не могло прийти, что бывают такие амёбы. Парень кроме внешности не обладает ни единым качеством мужчины. Более того, он на человека-то слабо похож. Скорее примат. Деградация личности на лицо. Какая досада. Сбежав из дома в большой город сразу после школы, я мечтала больше никогда не видеться с этой неудачей маминых родов, но Тэхёна быстро спихнули на мою шею. Этого придурка опять отчислили из школы и больше в Тэгу ему деваться некуда. На семейном совете было решено, что он переедет ко мне. Как же я была «счастлива» когда меня уведомили о вердикте. Мама просто боится потерять своего третьего муженька, потому и сплавляет никчёмного сыночка. О том, что мне тоже нужно устраивать личную жизнь, она подумать, конечно, забыла. Строит из себя заботливую, спрашивая, как у нас тут дела. Какие могут быть дела, когда я заперта в квартире с неадекватом. Ладно, хоть деньги переводит исправно. Я спокойно учусь в университете без подработок. А Тэхён… А ему ничего не надо. Пара одинаковых носков, трусов и футболок на смену. Дома он ходит раздетый, а на улицу носит школьную форму. Больше он никуда не ходит. Хоть на этом экономия. Возвращаясь с учёбы позднее, чем брат должен прийти из школы, отвечаю на дежурный звонок: «Да, мама». Прислушиваюсь к тишине в квартире. Целенаправленно иду к двери в комнату брата. Знаю, что он точно там. — Тэву, как у вас дела? Тэхён в порядке? Он пришёл из школы? — наигранный взволнованный голос. — Тэхён пришёл, — с трудом сдерживаю желание нагрубить. Каждый день мне приходится отвечать на одни и те же вопросы. — Он не отвечает на мои звонки уже третий день. Дай мне с ним поговорить. Я не могу сдержаться и закатываю глаза. Она прекрасно знает, что Тэхён не разговаривает по телефону. Какого чёрта нести чушь про желание поговорить? — Нет, я не могу дать ему трубку. Он снова сходит с ума. — Что? Качается? — осторожно интересуется. — Да, как и всегда: мычит и качается, — чувствую, что раздражение на пределе. Я устала, у меня много заданий на дом, а тут глупые разговоры ни о чем. Сколько можно обсуждать Тэхёна? Он не меняется. Изо дня в день одно и то же. — Передай ему привет от меня и папы, — слышится опечаленно. Я готова взвыть от бешенства. Минсу пришёл к нам в квартиру, когда мне было шестнадцать. Какой, к чёрту, «папа»? — Хорошо, я передам, — проглатываю мысли и спешно закрываю дверь, не желая видеть брата и слышать мать. Заходя на кухню, включаю свет. Плечи передёргивает, когда я вспоминаю дурацкую привычку Кима. Он зачем-то включает и выключает свет по три раза. Это вселенская загадка, ответ на которую можно найти только в его больной голове. Разогреваю ужин. Единственное, что меня может порадовать в брате, так это его неприхотливость. Он практически ничего не ест. Употребляя детские порции, имеет настолько скудный рацион, что меня тошнит готовить одно и то же. Вроде и голова не болит, чем накормить, но и тушить овощи каждые два дня мне надоело. Вчера решила добавить в рагу новый вкус. Может, не заметит? Заходя к Киму в комнату, наблюдаю привычную картину. Сидит за столом, покачивается, что-то пишет. Мне не интересно. Тэхён чудной. Он уроки делает на месяц вперёд, а потом страдает какой-то фигнёй, не зная, куда девать время. Лучше бы пытался с людьми поладить, чем сидеть целый день дома. Боясь напугать, стараюсь идти как можно тише. Знаю, что у Тэхёна феноменальный слух. В этом он отличается, не поспоришь. Кладу ему руку на плечо. — Пора ужинать. Пойдём, — стараюсь смягчить голос. Видя младшего в таком состоянии, как сейчас, у меня сжимается сердце. Он, конечно, странный, чудной. Молчит постоянно. В школе всю жизнь бьют и смеются, но он родной. Терпеть не могу, когда меня накрывает сентиментальность. Злюсь на себя и на него. Тэхён поднимается тяжело, словно у него больные кости. Ходит зачастую неровной походкой. Сшибая косяки дверных проёмов, тянется к выключателю. Я не тороплю. Поторопишь – совсем расклеится. Начнёт заикаться и дышать часто и тяжело, может расплакаться. Вот что это за парень? Даже тряпкой не назовешь. Усаживаясь за стол, наблюдаю за братом. Он молниеносно находит горошинку капусты и морщится так, словно это что-то, кишащее червями или вроде того. Зависает, рассматривает. Мне ничего не приходит на ум, как только лишний раз убедиться, что он придирок. — Ты есть-то будешь? — у меня сдают нервы. Как можно столько времени пялиться в никуда? Терпеть не могу есть с Кимом за одним столом, но так приучена с детства, что не могу есть одна. — Мама звонила. Просила передать тебе привет… — зачем-то рассказываю. Знаю, что Тэхён никогда не отвечает на это приветствие, равно как и на «как дела?». Это тоже наводит на мысли. Почему так сложно ответить на банальный вопрос? Его задают не ради интереса, а только для связки беседы. Мелкий не умеет разговаривать. Он либо молчит, либо несёт какую-то чушь. Как и предполагалось, Тэхён зависает, забывая моргать. Это жутковато смотрится. Я сегодня не в том расположении духа, чтобы молча наблюдать. Ударяю по столу, чтобы оживить замершего ненормального, а он дёргается от испуга. — Ты меня слышишь? Я с тобой разговариваю, — кидаю претензию. Тэхён начинает пережевывать кабачок с такой тщательностью, словно это кусок старой свинины. Нет смысла вытряхивать из него хоть слово, он уже не заговорит. Этот чудак в детстве был не затыкаем. Лез ко всем со своими странностями. В школе на него жаловались родители других учеников. Тэхён срывал уроки своими расспросами. Видимо, что-то ему всё же отбили, раз он стал таким. Я уже и не помню, когда мы разговаривали в последний раз. Уже собираясь выходить из-за стола, я едва слышу крик соседки за стенкой. Странная семейка почти каждый день делит обязанности по дому и решает, кому в первую очередь надо съехать. В такие моменты я радуюсь, что живу только с Тэхёном, в отличие от них. Ким подрывается с места, так ничего и не съев. Он закрывает уши руками и сдвигает стол с места. Я не могу поверить, что такой глухой шум от криков может быть таким раздражающим для брата.Тэхён
Избавившись от навязчивого тяжёлого состояния, которое вызывает тихие, но такие тягостные слезы, я вновь сажусь за письменный стол. Под тёплым светом чуть отвернутой к стене лампы греется белый лист с единственной строчкой. Рассмотрев ручку и удобно устроив её в захвате пальцев, продолжаю пялиться в одну точку. За стенкой, в соседней квартире продолжают шуметь. Это раздражает, но прикрывая глаза, я стараюсь не вникать в чужой спор и сконцентрироваться на собственных мыслях. Несколько дней назад на глаза попалась статья в интернете, посвящённая самопомощи по методу Айры Прогоффа. В ней рассказывалось о приёме ведения структурированного дневника. Я держу эту мысль в голове уже достаточно долгое время, но всё никак не могу отважиться. Безусловно, мне нужна помощь. Я не понимаю многих вещей. Поведение и речи людей часто выглядят для меня ребусом. Очень сложно понять, что от меня хотят, когда их слова сливаются в кашу. Я не только долго обдумываю ответ, мне также требуется время, чтобы понять вопрос. Слова учителей часто проходят мимо моего понимания, но учиться не сложно. Я просто прочитываю и разбираю материал один дома. Эти особенности восприятия и толкают меня на мысли, что я такой не один. У моего поведения определённо должен быть диагноз, но я боюсь даже думать об этом. Чтобы не вводить самого себя в панику, я решил начинать постепенно. Если раньше я хотел понять людей вокруг, то сейчас мне нужно разобраться в себе. Для этого мне нужен Прогофф и его разработка. Попробую разложить окружающей хаос на составляющие. Неспешно раскачиваясь, я вспоминаю фрагмент прочитанного текста: «Прогофф поставил себе задачу разработать эффективный метод психической самопомощи, чтобы любой человек мог войти в контакт с собственным «внутренним процессом»». У меня фотографическая память. Это ещё одно отличие от обычных людей. Чем больше я нахожу в себе уникального, тем сильнее желаю познать природу своего существования. Кому, как не мне, нужна помощь в познании «внутреннего процесса»? Наверное, я единственный в этом огромном городе, кто не понимает, зачем живёт и как это делать. Несколько раз вдохнув поглубже, сажусь ровнее, а ручка зажатая в пальцах начинает дрожать. Почему-то легко в мыслях признать себя не таким, как все. Написать об этом – значит не просто признать этот факт, а дать другим утвердиться в их правоте. Перечитав ещё раз написанную строку, сминаю лист бумаги и беру другой. «Я Ким Тэхён и я не такой, как все». Сердце начинает учащаться. Меня наполняет неоднозначное волнение. Мурашки разрозненным бегом спускаются по плечам к запястьям. Снова вчитываюсь в написанное и, не раздумывая, продолжаю. «Мне восемнадцать лет. Я учусь в школе для мальчиков. В выпускном классе. Мне очень сложно. Я не понимаю ни людей, ни себя». Мне действительно сложно. Признавать для себя сложно, что мой мир полон всего без разбора и в то же время абсолютно пуст. «Я живу с сестрой Тэву. Она…» Оказывается, перенести мысли на бумагу труднее, чем я предполагал. Я не знаю, что писать. Не знаю, что чувствую, когда думаю о сестре. Она помогает мне преодолевать трудности и в то же время их создаёт. Учитывая, что мы близкие родственники, я должен её любить. Но на деле всё немного иначе. Я привязан к ней. Только скорее всего это вынужденная привязка. «В Тэгу остались мои родители». И снова прострация. К родителям я тоже не питаю нежного чувства. В книгах описывают любовь, как дар. Видимо, я обделён. «...Они настояли, чтобы я переехал жить к Тэву». Она явно этого не хотела. Я не раз слышал, что мама ругалась по телефону. Каждый раз из-за странного состояния внутри, так и не смог понять ни слова. Я часто не понимаю, что говорят люди, если их голоса слишком громкие. Слова сливаются в шум. Когда меня поставили перед фактом, что я вновь меняю и школу и вообще покидаю родной город, я просто смирился. Никто не заметил тех бессонных ночей, что я провёл в слезах. Не переношу перемены. Они разрушительны. Поменять привычки для меня это боль. Болит сердце, голова, возникает агрессия, но это словно никто не видит. Папа часто говорил мне, что жизнь не может быть неизменной. Она колеблется, как пушинка на ветру. Мне придётся смириться с этим фактом, потому что я не смогу ничего изменить. Своим упорством и противостоянием я разрушу самого себя. На деле я собираю себя по кускам каждое утро. Гнетущий сон, что словно забирает силы, а не даёт, заставляет моё разбитое сознание приходить в себя. Каждый свой день я начинаю с шарканья ненавистными тапками по полу и зеркала в ванной. Изо дня в день я репетирую эмоции. Годами пялюсь в отражение и корчу рожи, коряво изображая улыбку. Я умею улыбаться, но каждый раз это выглядит странно. Словно выдавливаю из себя радость, это заметно даже мне самому. Я плохой актёр. Из-за конфликтов со сверстниками, которые возникали сами собой, меня часто били в последних двух школах. Я срывался и с разрешения старших дрался в ответ. Мама ходила к учителю, а потом я узнавал, что буду переведён. Так я сменил четыре школы. Все, что наиболее близки к дому, я прошёл и ни в одной не был понят и принят. Последний год обучения мне приходится ходить в очередную новую школу, но и в ней я чужой. — Тэхён! — доносится крик сестры, и мне вновь становится не комфортно. Почему нельзя говорить тише? Я же не глухой. Наоборот, я слишком хорошо слышу. — Тэхён, — дверь распахивается и словно от потока воздуха меня начинает качать чуть интенсивнее. Я не контролирую этот процесс, порой даже не замечаю, но сестре он режет глаза. — Опять сидишь, как придурок? Что означает это слово? Я много раз слышал в свой адрес кучу разных высказываний, но в них так сложно разобраться. Люди используют одни и те же слова, но совершенно по-разному их интерпретируют. Все вокруг чувствуют что-то такое, что помогает понять не сказанное. Я же лишён этого дара. Получается, что среди леса я – доска. — Что тебе от меня надо? — пытаюсь понять суть её неожиданного появления. — Что от тебя можно получить, деревяшка? — быстрые шаги приближаются, и кресло подо мной разворачивается. Голос Тэву становится заметно тише, и воздух вокруг словно оседает. Это как осциллограмма. Звуковые сигналы выравниваются из колеблющейся кривой в почти идеальную прямую. Люди не замечают этого. Они как будто живут в другом пространстве. Точнее, я живу в другой реальности ото всех. Проведя по комнате неспешным взглядом и прислушиваясь к воцарившейся тишине за стеной, замечаю, что на сестре короткая юбка вместо домашних штанов. Осмотреть её выше даже не пытаюсь. Я не смотрю в глаза и чем ближе мой взгляд к чужому, тем больше скованности в груди. Это причиняет моральную боль. Я чувствую себя слабее и беспомощнее. Глаза болят, когда в них смотрят. — Друзья позвали меня в клуб. Я ухожу, — наклоняясь ко мне, цепляет мой подбородок пальцем, и я опускаю веки. — Ты хоть раз смотрел на меня? Ты знаешь, как я выгляжу? Какое у меня лицо? Мне нечего ответить на эти вопросы. Я не знаю, как выглядит сестра. Я не могу даже быть уверен, что знаю, как выглядит мама. — Я не вижу… — пытаюсь объяснить, но меня не собираются слушать. — Глаза открой и посмотри. Пощёчина обжигает не силой удара, а самим фактом. В горле что-то застревает. Я знаю, что такое ощущение называют «комом». От сожаления за свою судьбу давит в груди. — Посмотри на меня! — громкость увеличивается и в такие моменты я бессилен. Не могу противостоять, когда начинают кричать. Мне проще сделать хуже себе. Я открываю глаза и встречаюсь с чужим карим взглядом. На лице Тэву больше ничего нет. Одни глаза. Всё остальное размыто. Зажмуриваясь от пытки, пытаюсь успокоить дыхание. Сердце колотится, что ладони вспотели. Сестра хмыкает. — Теперь ты меня увидел? Или недостаточно рассмотрел? Боясь, что она снова заставит меня пройти эту муку, я молча киваю, начиная раскачиваться. Моя амплитуда колебаний заставляет Тэву отступить на шаг, и я чувствую, как становится легче воздух. — Тогда как я выгляжу? — не отстаёт. Я теряюсь в ответе, потому что не смею уточнить вопрос. Мне нужно знать наверняка, что от меня хотят. — Что ты молчишь? — касается моего плеча и внутри шевелится нечто. Я называю это чувство «ежом». — Как я выгляжу? — требует от меня ответа. Не переношу прессинга. Слова застревают в горле, когда не кричат, но чего-то требуют. Вожу глазами по полу и только нервно облизываю губы. — Я не уйду, пока ты не ответишь, — настырная Тэву. Она всю жизнь такая поганая. Я столько раз в детстве признавался в её поступках и ругали меня. Чувствую, как слезы заполняют глаза, а в ушах начинает шуметь. — Чего ты хочешь? — чуть поднимаю голову и упираюсь глазами в её острые колени. — Скажи, что я красивая, — раздаётся над головой голос. — Ты красивая, — выдаю на выдохе. Это единственный шанс спастись – со всем согласиться. Тишина заставляет напрячься сильнее. Вытирая ладони о штаны, я силюсь поднять глаза. Сердце стучит где-то в горле, когда мой взгляд поднимается до рта. Тэву улыбается. Я часто вижу её растянутые губы, но в этот раз они другие. Не знаю, что это значит, но, видимо, фокус удался. Получая хлопок по плечу, отклоняюсь в сторону и меняю амплитуду колебания тела. Теперь меня, как игрушку, раскачивает из стороны в сторону. — Неваляшка, — слышу сестру. — Ложись спать. Я сегодня не приду, — шаги удаляются. Я молча смотрю в пустоту и, продолжая раскачиваться, слушаю сборы в прихожей. Тэву редко делает что-то для меня. Она не убавляет звук телевизора, когда смотрит любимую передачу. На её телефоне стоит мелодия, что доводит меня до дрожи. Она громко разговаривает со мной и часто в солнечный день расшторивает окно в спальне, когда я едва просыпаюсь. Я могу видеть свет, но со временем и он напрягает. Но больше всего я не могу видеть пустоту, окутывающую меня с раннего детства. Я один в своём болоте одиночества и присутствие сестры для меня очень важно. Разворачиваясь к столу, беру ручку в руку и, не затормаживая на ней внимание, начинаю писать: «В моём мире есть только Тэву. Она часто оставляет меня одного. Говорит, что я могу выдохнуть и насладиться тишиной и молчанием. Я больше не могу молчать. Мне не хватает сил жить. Я не понимаю смысла. Я совсем ничего не понимаю».Тэву
Настроение на нуле. Это разлагает мой мозг. Ненавижу сидеть запертая в четырёх стенах. Хочется свободы, воздуха, людей вокруг. Меня напрягает тихая жизнь затворницы. Набирая сообщение в общем чате, заручаюсь поддержкой нескольких преданных друзей и спешно собираюсь выйти на улицу. Сегодня не лучший вечер для клуба, но это не остановит меня. Уже готовая выйти из квартиры, вспоминаю про брата. «Черт, этот тихоня сведёт меня с ума». Не раздумывая, кричу на всю квартиру. Стоит быть тише и пощадить его нежный слух, но именно эта изнеженность меня так бесит. — Тэхён, — захожу в комнату брата порывисто. Меня подгоняет время, а этот чудак снова раскачивается на стуле. Ну как можно в восемнадцать лет быть таким примитивным. Ни интересов у человека, ни друзей, ни веселья. Я бы вогнала себя в петлю, если бы так однообразно жила. Проходя в комнату, с насмешкой слушаю, как эта неваляшка пытается огрызаться. — Что тебе от меня надо? — слышу пресный голос почти умирающего. Оно и понятно, так мало есть, сил совсем не останется. У меня скоро разовьётся комплекс по поводу моих больших порций на фоне тарелки Тэхёна. — Что от тебя можно получить, деревяшка? — подхожу к его стулу и разворачиваю к себе. У Кима есть дурацкая привычка не смотреть людям в глаза. Когда с ним разговариваешь, он пялится куда угодно, но только не на тебя. Это так раздражает. Невозможно понять, он слышит вообще или думает о чём-то своём. — Друзья позвали меня в клуб. Я ухожу, — наклоняюсь к чужому лицу и цепляю подбородок Тэхёна пальцем. Он предсказуемо закрывает глаза. Это вынуждает меня тратить на брата лишнее время. — Ты хоть раз смотрел на меня? Ты знаешь, как я выгляжу? Какое у меня лицо? Слабый голос излагает заученную фразу. Снова слышу про какую-то невозможность рассмотреть лицо. Бесят эти глупости. Строит из себя несчастного, придумывая нелепые отговорки. Срываюсь и отвешиваю удар. Ладонь удобно ложится на щеку, прижигая кожу. Тэхён жмурит глаза, а я сильнее распаляюсь. Кричу на чудного: «Посмотри на меня!» У брата глаза, как у собаки. Грустные, растерянные. Слезы собираются в уголках, расползаются по всему нижнему веку. Совесть вонзает в меня осколки разбитого стекла, заставляя одуматься. Я не готова признавать себя неправой. Ким сам виноват. Почему он такой непутёвый? Вытряхивая из брата душу, заставляю отвечать на вопросы, которые мне вовсе и не важны. Самой уже уйти хочется поскорее, но не смею показать свою слабость. Дожав нелепое признание, делаю вид, что довольна. Пытаюсь улыбаться, зачем-то желая смягчить ситуацию. Тэхён качается из стороны в сторону. Слабый и беззащитный, и такой раздражающий. — Неваляшка, — вырывается неосознанно. Руки чешутся обнять этого дурака, но я не посмею. — Ложись спать. Я сегодня не приду, — разворачиваюсь и выхожу. Быстро обуваясь в прихожей, игнорирую внезапно настигшее меня сердобольство. Нужно срочно в людное место, где шумно и весело. Вдруг это уныние и беловоронье заразно.Чонгук
В который раз за последние месяцы меня ждёт идиотский разговор с братом. Хосок, как помешанный, ладит мне про какого-то парня и просит забрать его к нам в квартиру. Я, когда впервые это услышал, думал, брат окончательно рехнулся. Его страсть к однокласснику быстро переросла из лёгкой заинтересованности в маниакальную навязчивую идею, а я не знаю, как на него повлиять. Сейчас приеду домой, и вновь начнётся эта заунывная серенада о любимом питомце. Смешно. А ведь Хоби относится к этому парню именно как к животному. Неужели он и впрямь такой неприспособленный? Оставляя машину на парковке, поднимаюсь в свою квартиру. Громкий гогот встречает меня с порога. Брат вновь притащил свою свору гиен в мою квартиру. Сколько раз я требовал его прекратить устраивать из моего дома проходной двор, всё впустую. Хосок пользуется репутацией милого позднего ребёнка у членов семьи. Только мне известно, что за змееныш растёт в нашем роде. Его бесконечные драки часто заканчиваются отделением полиции, из которого я вытаскиваю его по ночам. — Хоби! — пытаюсь перекричать голоса. Моего возвращения никто не слышит и не сразу замечают меня в дверях. — Хоби! — настойчиво повторяю, оповещая о своём появлении. Четыре парня вскидывают на меня глаза. Все как на подбор, миленькие, а в глазах пляшут черти. Не хотел бы я с такими встретиться где-нибудь в темноте. Хосок сидит надутый. Его страшно бесит, когда я при ком-то произношу детское прозвище. Он считает, что давно вырос из него. Мне же кажется, что застрял. — Хосок, нам пора. — Да. Мы пойдём. Икая и гремя пустыми бутылками из-под пива, парни стремительно покидают комнату, оставляя меня с братом наедине. Стоит отметить воспитанность отморозков: они всегда забирают мусор с собой, чтобы оставить его в подъезде. — Я сотню раз просил не называть меня так при парнях! — ерепенится мелкий, а я наигранно вздыхаю. — Я сбился со счета, сколько раз я просил не приводить сюда этих парней, — присаживаюсь на подлокотник дивана и, сложив руки на груди, устало смотрю на обёртку из-под сушёной рыбы. — Тэхёна нельзя. Друзей нельзя. Ты слишком сильно меня ущемляешь, — продолжает дуться младший. Мне смешно на это смотреть. И вот этот гангстер чуть не оторвал ухо в прошлые выходные какому-то парню в клубе? — Давай проясним раз и навсегда. Этот Тэхён ни игрушка, ни зверёк. Он человек. Ты не можешь притащить сюда постороннего и сказать ему: «Живи». Он на это просто не согласится, — пытаюсь вразумить. — Согласится, — торопливо достаёт телефон из кармана джинс. — Вот. Ты только посмотри, какой он красивый, — тычет мне экраном в лицо. Мне просто любопытно. Внешность несчастного парня никак не скажется на моём решении стоять на своём. Я не позволю брату творить подобного рода беспредел. — Да. Симпатичный, — листаю фото. Натыкаюсь на запись, где несчастного школьника снимают со спины. Походка угловатая, атипичная. Шаг не достаточно уверенный, с упором на носок. Создаётся впечатление, что парень не может наступить полностью подошвой. Словно натёр ногу, но терпит. — А есть ещё записи? — оборачиваюсь к брату. Хосок смотрит на меня, сдвинув брови. — Зачем тебе? Я тебе его показал не для того, чтобы ты рассматривал, — выхватывает у меня из руки телефон. — Это личные мультимедиа. Не покажу. — У него походка неровная. На всех фотографиях нет открытого ясного взгляда. Веки всегда опущены. Он словно смотрит сквозь ресницы. Я просто хочу понять, что с ним не так, — пытаюсь донести свою заинтересованность с профессиональной точки зрения. Хосок упрям, как скала. — Нечего его рассматривать. Всё с ним нормально. Он просто скромный очень. Молчун такой, знаешь ли. Умный сильно. Не дружит ни с кем, не смотрит в глаза. Вообще редко смотрит в лицо. Задумчивый, — с упоением описывает мне персонажа из моей диссертации. — Покажи мне ещё, — начинаю требовать. Хосок косится недовольно, но, полистав сохранённые файлы, находит потрясающую запись. Тэхён сидит за партой в классе, а под столом держит руки. Никто бы не обратил внимание, но не я. Парень сжимает и разжимает кулаки, периодически ставя ногу на носок, и трясёт ею. — Да он же стиммит, — неожиданно сам для себя заявляю довольно громко. — Что он делает? — забывая о своей крутости, Хосок тянется посмотреть в экран. — Самостимулирующее поведение – стимминг. Он выполняет однообразные повторяющиеся движения. Это успокаивает его. Скорее всего, ему очень некомфортно в классе. Как он реагирует на шум и свет? Младший не разделяет моего энтузиазма. Смотрит на меня с подозрением. — Нормально он реагирует. Очки солнечные не носит. А шум… Так он постоянно в наушниках на переменах. Музыку, значит, любит. Одобряю, — самодовольно улыбается. — Я в классе всем заявил: кто наушники отберёт – руки переломаю. — А какую музыку слушает твой меломан? — хмыкаю с туповатого лица братца. — Откуда я знаю. Да вообще, какое это имеет значение? Разреши привести его сюда. Он много не ест, — канючит, как маленький. Ещё и не ест. Это всё наводит меня на определённые подозрения. Я бы с удовольствием посмотрел на этого Тэхёна вживую. Весьма интересный экземпляр. — Нет. Люди не игрушки, Хосок. Одного твоего «хочу» не достаточно, чтобы управлять чужими жизнями, — наперекор себе, стою на стороне здравого смысла. — А если он сам согласится? — хитрец прищуривает глаз. — Если он переступит порог этой квартиры осознанно, ты же его не выгонишь? Это весьма заманчивое предложение. — Если он может реально оценивать ситуацию, то не выгоню. Но если он слаборазвитый, а ты пользуешься этим, то я выгоню тебя. Поедешь к мамочке под бочек. Она давно по тебе скучает. Брат кривится. Он сбежал от родителей ко мне два года назад. Уже тогда, распушая хвост, ему сильно мешала гиперопека мамы. По сути, это моё единственное оружие против напористого младшего. Его целеустремлённость очень похвальна, но не всегда законна. — На недавнем тестировании на IQ Тэхён набрал сто шестьдесят восемь баллов. Это лучший показатель в школе, — хвастается. — А ты? — прижимаю брата «спиной к стене». — Сто девять, — не менее самодовольно заявляет мелкий. — Но я себя вровень с Тэхёном и не ставлю. Я же сразу сказал, что он очень умный. Я готов поверить на слово. Мне действительно интересно познакомиться с этим загадочным человеком, что сумел своим появлением расшевелить заскорузлого Хосока. Едва младший обжёгся на детских чувствах в начальной школе, как сразу зарёкся не связываться ни с кем. Десять лет он был верен своему слову, и вот на тебе. Нашёлся на его голову какой-то савант. — Хорошо. Попробуй с ним подружиться. Ты же не собираешься тащить его к нам силой и за руку? — хмыкаю, подозревая, что Хоби именно это и планировал. — Я почти заговорил с ним. Да. Мы почти общаемся. Он очень молчаливый, скрытный, — перебирает в уме чужие недостатки. Я только качаю головой, всё больше убеждаясь, что этот школьник сто процентов мой клиент. — Хоби, зачем тебе этот парень? Много красивых среди адекватных. Зачем ты цепляешься за атипичного? Ты даже не представляешь, как сложно с такими людьми. Они особенные, и отношение к ним должно быть соответствующим, — похоже, я зря распинаюсь. Хосок качает головой в несогласии на мои слова. — Тэхён нормальный. Он просто замкнутый. Вот увидишь. Он ни псих, ни идиот. Он особенный, потому что не такой, как все. У меня будет самый уникальный мальчик. — Пожалуй, я пройдусь. Что-то хочется подышать свежим воздухом. Встаю с насиженного места. Я давно знаю о предпочтениях младшего, но до сих пор не принял этого до конца. Мне порой кажется, что это из-за воспитания. Хосока всегда баловали. Он с пелёнок получал то, во что тыкал пальцем. Видимо, ему всё настолько приелось, что он решил строить отношения не как все. Традиционные пары в его понимании скучные, связь между ними пресная. Ему хочется экзотики. Думаю, этот несчастный парень даже не подозревает, что обречён стать игрушкой в руках Хоби. Не желая ложиться спать с такими тревожными мыслями, я выхожу из подъезда. Пешая прогулка – хороший вариант проветрить голову.Тэхён
Я не вижу во сне красочных метаморфозных образов. Мне кажется, я никогда их не видел. Не понимаю, когда слышу о воздушных замках и прочем. Моя ночь похожа на отключение, словно компьютер ставят на перезагрузку. Либо меня преследуют воспоминания. Я часто вижу во сне свою семью и отдельные яркие эпизоды, что не могу вспомнить в состоянии бодрствования. Этой ночью мне снова было четыре. Наверное, с этого возраста начинается восприятие самого себя как существующего человека. Мы были на прогулке. Я снова капризничал, потому что мне мешало яркое солнце и миллион непонятных звуков вокруг. Помню, как сейчас весь этот хаос. Я затыкал уши руками и дёргал волосы на голове, но этого никто не видел. Возвратившись домой, мама сразу поставила меня на пол в прихожей и ушла на кухню. Видимо, её терпение было на исходе в тот момент. Разувала меня уже Тэву. Она что-то говорила, и её голос успокаивал меня до зевоты. — Тэву! — донёсся голос мамы и заставил меня вздрогнуть. Сонливость разом спала. Сестра оставила меня одного разутым посреди коридора, а сама поспешила на кухню. Я стоял, как застывший какое-то время и прислушивался. Разобрать слова мне не удалось. Это подстегнуло сделать небывалое, смелое действие: пойти и посмотреть, что происходит. Голос мамы дрожал. Она что-то говорила и, поджимая губы, не могла сдержать слезы. Тэву понимала, что что-то произошло, а вот я даже не подозревал. — Это из-за Тэхёна? — услышал я слова сестры и замер. Мне не понятно было, что из-за меня произошло, но захотелось сделать хоть что-то, чтобы мама не плакала. — Мама… — опустив голову и прижимаясь плечом к косяку, я робко переступал ногами, пробираясь на кухню. — Сынок, — мама кинулась обниматься. Это было моё первое слово. Я очень долго не решался заговорить. Тэву стояла в стороне. Я смотрел на неё через плечо мамы и не мог понять, почему она плачет. Я и сейчас не могу понять, почему она тогда плакала. Это из-за того, что я заговорил или из-за того, что от нас ушёл папа. О поступке отца я узнал только спустя два года. Тогда, крича, Тэву тыкала в меня пальцем. Из месива слов сестры я сумел выудить только «папа» и «ушёл». До остального мне пришлось додумываться самому. Открывая глаза от тихого, едва слышного для Тэву звонка будильника, долго смотрю в потолок. Не переношу наплыв таких воспоминаний. После этого совсем не хочется жить. В комнате полумрак. Шторы занавешены, и мне не видно, какая погода. Я люблю дождь. Не потому, что сыро. В дождливую погоду мало людей на улицах. Нет раздражающего света и шум кажется не таким всеобъемлющим. Он является для меня триггером и я не могу наслаждаться прогулками. Подышать свежим влажным воздухом маленькая цель. Я каждый день вынужден выходить на улицу, но это больше похоже на хождение по битому стеклу. Если сегодня пасмурно, то я без раздумий прогуляю школу и пойду в парк. С этими мыслями соскребаю себя с кровати и путаюсь в тапках. Эта странная домашняя обувь никак не хочет поддаваться ещё одной моей цели – научиться её носить. Шлепая подошвой, покачиваясь ото сна, собираю расстроенную координацию воедино и добираюсь до окна. Шторы легко скоргочут по карнизу, заставляя меня стиснуть зубы. Неяркое, но солнечное утро начинает ещё один пустой «день сурка». Так и должно быть. Всё всегда против меня. Вздыхаю. Это единственное, что мне остаётся. Преследуя в жизни педантичный порядок действий, сразу иду на кухню вскипятить чайник. С этого всегда начинается ритуал сборов в школу. Проходя мимо двери в комнату сестры, бросаю на неё беглый взгляд. Я помню, что Тэву не ночевала дома, но мне не интересно узнать, вернулась ли она назад. Холодно на душе от принятия факта, что мне всё равно. Добравшись неуклюжей походкой до дверного проёма на кухню, обшарив стену ладонью, щелкаю выключателем. Свет мне не нужен. Это бесполезный ритуал, потому я оставляю его в исходном положении. Небольшая сумрачность пространства только усиливает красоту прозрачного бока чайника. Я люблю смотреть на закипающую воду. Мягкий синий свет подсветки придаёт пузырькам лёгкий оттенок. Они барахтаются и бьются о стеклянные стенки, лопаются и рождаются вновь. Дуальность, присущая всему в этом мире. Наливая из-под крана воду в пузатое чрево моего дорогого друга, я зажимаю ушные каналы пальцами сразу после нажатия термовыключателя. Это позволяет мне зачарованно смотреть на закипающую воду. Слишком интенсивное бурление создаёт лишний ненужный шум. — Ты, чайник, тоже на кнопку щелкаешь по три раза? Оборачиваюсь всем телом. За столом сидит Тэву. Она не прячет ноги под столешницей и я узнаю вчерашнюю юбку. — Нет. Достаточно одного. Но после отключения могу нажать ещё несколько раз, — зачем-то объясняю, совсем забыв, что её вопрос вообще не требует ответа. Я с детства проходил суровую школу жизни. Мне понадобилось много времени, чтобы понять, что я неинтересен людям. Свою тягу к общению пришлось заглушить. Несмотря на возникающие трудности, я старался всегда с кем-нибудь подружиться и не понимал, почему не складывается пазл. В ранние годы я отбирал у мальчишек машинки, выставлял их в ряд по возрастанию и не давал разрушить мою шеренгу. Мне казалось, это очень увлекательно, но главное здесь «мне казалось». Когда дети противились и хотели забрать свои игрушки, я настойчиво начинал объяснять весь замысел моей игры. Его никто не поддерживал. Все хотели катать свои грузовички, а я – переставлять их местами. В начале школьной жизни я был очень наивен. Я и сейчас не отличаю ложь от правды, а в те годы был прост, как чистый лист. Одноклассники веселились, сообщая, что учитель отпустил меня домой и я могу идти – я уходил. Много раз со мной это прокатывало. После очередного возвращения из школы в неурочное время, мама, наконец, не отругала меня за глупость, а спокойно объяснила, что так делать нельзя. Я стал подозрительным. Моё неверие чужим словам злило мальчишек, и они стали кричать мне в спину и в лицо странные слова. Вспоминать не хочется те моменты. Я старательно сдерживал слезы, не понимая, что от меня хотят. Что они мне предъявляют и вообще, что происходит. Большие напуганные глаза смотрели на злых детей. В груди сжималась душа, запирая в себе надежду. Переходя во вторую школу, я уже готовил себя к худшему. Замкнутого мальчика все сторонились, но всем было интересно, почему я молчу. Стоило заговорить и сюжет повторился. Тогда папа позвал меня на мужской разговор и сказал: «Дерись». В третьей школе я начал драться. Распуская свои надорванные нервы я бил наотмашь в нос, когда у меня спрашивали карандаш. И не мог ничего сделать, когда трое-четверо мальчишек тащили меня за одежду в школьный сад или просто за угол коридора. Было не понятно, как реагировать. Я бросал беглые взгляды на их лица и не мог понять их эмоции. Они сердились или были взволнованны? Я и сейчас не вижу разницы, даже в себе. Со временем всё отошло. Я перестал брать чужие вещи. Перестал драться, боясь, что не правильно поняв вопрос, обижу невиновного. Не важно, сколько раз я был не понят и высмеян, сколько побит, я всё равно не хочу быть причиной чужих негативных эмоций. У людей бывает обида и грусть, сожаление, разочарование. Я плохо не представляю, что это такое, но не хочу, чтобы меня в этом винили. Вдруг это очень больно. — Эй, — достаточно тихо зовёт голос сестры, и я легко выхожу из задумчивости. Было бы так всегда. — Ты что завис? Отомри. Чайник вскипел. Я оборачиваюсь к любимому пузану и наблюдаю, как в потухшем стеклянном животе всплывают остывающие пузыри. Их становится всё меньше и меньше. Рука неосознанно тянется включить ещё раз, ведь я пропустил чарующий момент, но чужая кисть обжигает пальцы хуже кипятка. — Давай без меня, а? Я хочу выпить кофе. У меня сегодня учёба. Я отдергиваю руку. Много раз, ещё живя с родителями, я просил не прикасаться. Говорил, что мне неприятно, но никто не принял всерьёз. Меня упрекали в высокомерии, а я просто не могу терпеть. Каждое лёгкое касание, как ток по телу, заставляет волоски вставать дыбом. Одежда сразу начинает колоться, хоть я и ношу только приятные для себя ткани. — Ты собираешься в университет? — не понимаю. Сегодня вторник, и день действительно учебный, но будет ли сестра учиться, мне не понятно. — После бессонной ночи? Тэву морщит нос и хватается за ручку. Наливает себе в кружку горячую воду и протягивает чайник мне. Я не смотрю на неё, потому не вижу лица. Слышу, что она тяжело выдыхает и сама ставит прибор на подставку. Теперь я могу продолжить своё утро и, долив в чайник воды, снова его вскипятить, но голос за спиной останавливает: — Даже не думай. Если ты сейчас будешь ещё раз его кипятить, то опоздаешь в школу. Доставай свои овощи и ешь. Мне становится не по себе. То ли напоминание о школе вызывает странное ощущение, то ли запрет на включение чайника. Я всё равно ставлю прибор и нажимаю кнопку. — Я посмотрю только один раз, — затыкаю уши и не оборачиваюсь, когда снова размыто слышу «придурок» у себя за спиной.***
В школу я езжу один. Каждый раз уже привычный маршрут заставляет меня чувствовать скованность в теле. Чужие люди галдят над головой. Толкаются, нависая свеху, когда проходят к выходу. Я каждый день терплю эту пытку. Избранное мною место располагается у самой двери и его никто не спешит занять. Значит, мне никто не помешает создать успокаивающий ритуал и сидеть на одном месте каждую поездку. Я стараюсь не замечать чужаков и шума, что окружает со всех сторон. Пытаюсь углубиться в прослушивание музыки. На голове всегда наушники. Без этого способа защиты мне не вынести скопление шумов. О том, что можно избегать нагнетающего шума, я вычитал на одном из сайтов, где неизвестный мне блогер опубликовал мануал по социализации для людей с аутизмом. Себя причислять к их числу я не спешу, но всерьёз задумываюсь над тем, чтобы поискать психолога или даже психотерапевта. Диагноз не облегчит мне жизнь, но, наверное, так будет проще смотреть на этот странный, непонятный мне мир. Может быть, мне посчастливится найти единомышленника. Сегодня в автобусе как-то по-особенному шумно. Я смотрю исключительно в окно, но даже «музыка ангелов» не помогает мне расслабить плечи. Внезапный толчок доводит моё терпение до точки, и я чувствую тупик. В глазах начинает рябить. Картинки пульсируют, поддерживая такт сердца. Подступает тошнота, а сквозь льющуюся в уши мелодию прорезается чей-то недовольный высокий голос. Мне плохо. Вскакиваю с места и, подталкивая нерасторопного выходящего в спину, почти вываливаюсь из автобуса, создавая ещё большую суматоху. Наушники срываются с головы чьей-то рукой, но я уже не замечаю, как они падают на асфальт и разбиваются. Мне душно, кислорода не хватает, а в глазах встают плотные линзы слез. Зажимаю руками уши, мотаю головой. Это из-за сна, из-за разговора с Тэву. Это нарушение порядка сборов и невыносимый шум в автобусе. Мне давно не было так плохо и вот оно начинается. Какой-то человек замечает моё состояние и, видимо, желает помочь. Он встаёт передо мной и что-то говорит, но я уже ничего не слышу. Сгибаясь пополам, теряю связь с реальностью. В этот момент глаза застилает пелена красного тумана. Мне не хватает самоконтроля. Я больше не управляю собой. Стремясь усилить точку опоры, сажусь прямо на тротуаре. Ощущение, что тело мне не пренадлежит. Словно со стороны наблюдаю своё падение, как человека. Начинаю мычать и раскачиваться, обхватив себя руками. Не представляю, что в этот момент видят люди. В моём потухающем сознании нет и доли заинтересованности в окружающих и что со мной будет потом. Я ещё никогда, после осознания себя настоящего, не впадал в удушливую бездну безумно колотящегося сердца и полную дереализацию вне стен квартиры. От этого нарастает большая тревога. Я цепляю слепыми глазами образ странного человека, что стоит возле меня на коленях. Где-то в подсознании проскальзывает мысль: «Я не один» и больше я ничего не помню. Сколько проходит времени мне не известно. Прихожу в себя в незнакомом месте. Сердце колотится и шумит в голове. Чувствуется неподъемная опустошенность. Боясь осматриваться, всё же обвожу взглядом большое стекло. Я в чужой машине. Замечаю рядом незнакомого мужчину. Но вместо того, чтобы попытаться рассмотреть его лицо, цепляю взглядом ключ в зажигании и брелок со значком hyundai. Слышу голос незнакомца. Он что-то спрашивает, но не могу разобрать ни слова, только первые слоги, а затем шум. — Я не понимаю, что ты говоришь, — честно признаюсь и поднимаю глаза на его губы. Ничего не жду. Мне не важна реакция этого человека. Меня даже не затронет сейчас, если он разозлится, как это часто происходит с Тэву. Во мне так мало сил, что пытаться приспособиться ко мнению посторонних нет никакого желания. — Как ты сейчас себя чувствуешь? Тебе легче дышать? — считываю с чужих губ. Если бы после саморазрушающего припадка мне не хотелось лечь в постель и спрятаться под одеялом, я бы порадовался его конкретному вопросу, но не сейчас. — Вроде того, — едва прислушиваясь к себе. — Я очень устал. У меня совсем нет сил. На удивление, но чужеродная обстановка и незнакомец не вызывают отторжения, не будят «ежа». Видимо, он вымотан, как и я. Может, это запах в салоне меня умиротворяет. — Ты понимаешь, что с тобой сегодня произошло? — интересуется тихий голос. — Я потерял сознание? — предполагаю. С ходу рассказывать постороннему о своём здоровье я опасаюсь. Незнакомец мягко улыбается мне в ответ. — У тебя случился шатдаун. Это диаметральное состояние истерии. Ты имеешь психическое заболевание? — я дрожу под одеждой от этих слов. Кто этот человек? Неужели моё состояние так легко прочесть? — Я не имею диагноза. Я не переношу шум и прикосновения. В автобусе было чересчур душно и возникала давка. Сегодня такая оживлённая компания сидела в салоне, что их голоса мешали мне слушать музыку. Я люблю Моцарта. Он успокаивает. Его легко запоминаемые мелодии отличаются богатством внутреннего содержания, — перевожу взгляд в окно, а сам продолжаю говорить, пока меня не заткнули. — Для многих мелодий Моцарта характерны изысканные хроматизмы, задержания при ясной мажорной или минорной ладовой основе и простоте гармонических функций, — торопливо вываливаю на голову несчастного лишнюю информацию. Столько лет не имея слушателя, я не сразу понимаю, что меня понесло. Внезапно начавшаяся логорея отстраняет разумные барьеры, и я продолжаю нести бред о своём любимом композиторе: «Моцарт использовал австрийские народно-национальной основы музыки с особенностями других национальных музыкальных культур, больше всего итальянской, единство глубокого идейного содержания и совершенной художественной формы». Выставленная вперёд ладонь резко привлекает внимание и вызывает непреодолимое желание замолчать. Я и сам не рад, что меня прорвало. Это так волнительно, что я начинаю качаться, хоть в салоне и неудобно. — Я не буду утверждать. Нужно провести надлежащие тесты, но похоже, что у тебя РАС, — оглушает вынесенный вердикт. Я замираю на секунды, переваривая услышанное. А потом начинаю качаться настолько сильно, что почти ударяюсь лбом о панель. Выставленная рука водителя не позволяет мне травмироваться. Я несколько раз бьюсь об неё головой, и интенсивность манипуляций снижается. — Что такое РАС? — не поворачивая голову. Смятение сжимает всё внутри и начинает щекотать органы. Под рёбрами зудит и ноют зубы. Необыкновенные ощущения захлестывают меня с головой и я упираюсь взглядом в одну точку. Жду, когда глаза совсем пересохнут, и только потом медленно моргаю, прослеживая, как тяжело веко ползёт по сухому шероховатому глазному яблоку. — Расстройство аутистического спектра. У тебя есть друзья? — вопрос заставляет меня замереть. Это одна из самых болезненных тем. — Нет. У меня не получается завести дружбу. Все мои сверстники очень шумные и импульсивные. Они быстро и громко разговаривают, я их почти не понимаю. Мне с детства больше нравится слушать музыку. Она успокаивает и расслабляет. В трудные минуты меня поддерживает клавирные сонаты Венского периода тысяча семьсот восьмидесятых годов. В них отражается широкий круг жизненных явлений… — снова передо мной возникает чужая ладонь, и я замолкаю. Не получается игнорировать этот жест. Наверное, потому, что раньше меня просили заткнуться словами. — Ты не смотришь в глаза, — мягкий голос заставляет мышцы плеч окаменеть. Я впервые испытываю пронизывающую боль, уходящую в ноги. Скорее всего так я чувствую испуг, но чего я пугаюсь, мне не понятно. — Откуда ты знаешь столько подробностей? — задаю самый глупый вопрос на свете и снова начинаю раскачивать корпус тела вперёд и назад. — Я вижу. Ты не поворачиваешь ко мне голову, — невозмутимо констатирует факт, и я стремительно разворачиваюсь к собеседнику всем корпусом. Смотрю на него прямым взглядом, пытаясь доказать, что могу смотреть в лицо. — Куда ты смотришь? На рот? Подбородок? У тебя дрожат ресницы. Ты пересиливаешь свои возможности, насилуя силу воли. Не нужно. Мне и так всё понятно. Я с облегчением опускаю глаза. Замечаю пуговку на рубашке, что ослабла и норовит оторваться, спешу сообщить об этом. — У тебя пуговица отрывается, — возникает неловкая тишина. — Я сказал что-то не так? — пальцы одной руки попадают в захват другой. Я сжимаю их в кулаке, ожидая чужой реакции. — Я смотрю на губы. Зачастую я перестаю слышать речь, она сливается в шум. Я считываю по губам, что успеваю. Это не всегда помогает уловить всё произнесённое, но помогает скоротать время на уроках. Я почти ничего не понимаю из того, что говорят учителя, — не дождавшись никаких проявлений, отворачиваюсь и медленно толкаю своё тело вперёд. Уже не хочется делать резкие размашистые движения. Мне и комфортно сидеть с незнакомцем в машине, и нет. — Ты устал. Давай я отвезу тебя домой, — невообразимо нужное предложение. Я и не рассчитывал. Мне неприятно от мысли, что я нарушил режим дня, но спать я хочу сильнее всех заведенных мною же правил. Кивая, диктую адрес и с большим удовольствием рассматриваю пейзаж за окном, пока что-то не наводит меня на мысль, что нужно поговорить о музыке. Незнакомец слушает, не перебивая. Он сдержан и собран в противовес качающемуся мне. Я не могу найти покоя телу, и чем дольше я болтаю, тем сильнее мне хочется двигаться. — Я тебя утомил, — машинально произношу, замечая, что мы въезжаем во двор. — Прости меня. Я не хотел быть навязчивым. Мне просто не с кем поговорить, — честно признаюсь, не спеша отстегивать ремень. — Хочешь, я буду твоим другом? — неожиданный вопрос вызывает всплеск гормонов в моём организме, и руки взлетают вверх, хлопая в ладоши. — Ты смеешься надо мной? — с каменным лицом смотрю в одну точку на ручке бардачка, а руки и ноги живут своей жизнью. — Нет. Ты очень интересный. Мне нравится тебя слушать, — я зажмуриваю глаза. Похоже, у меня слуховые галлюцинации или я ещё не пришёл в себя после срыва. Может, я всё ещё в отключке на тротуаре? — Мне стоит уйти, — проговариваю мысли в слух, а сам продолжаю сидеть. После короткой паузы голос незнакомца вновь проникает в мою голову. — Меня зовут Чонгук. Мы непременно увидимся снова. А сейчас мне нужно ехать на работу. Тебе и правда пора идти. Сердце обрывается. Слезы моментально заполняют глаза, и я рывком отстегиваю ремень. Стараясь тише дышать, едва сдерживаю всхлип. Я и правда придурок, раз успел подумать, что мне повезло. Не говоря ни слова из-за сдавленности гортани, выбираюсь на улицу. Ноги едва держат, и я слышу, как окно за спиной опускается. — Тебя проводить до квартиры? — приятный голос звучит как музыка. От этого сравнения ещё хуже. Я покачиваюсь, но, сжимая в кулаках лямку сумки, уперто иду к подъезду. Обернуться не хватает смелости.Чонгук
Опаздывая на работу и ругая про себя Хосока, я захлопываю дверь квартиры и спускаюсь на лифте к выходу. Прогулявшись вчера по городу, я только замёрз и, похоже, простыл. Нос перестал дышать. Зато ночью мне снился странный парень из телефона брата. Он шёл ко мне ковыляющей походкой зомби и собирался задушить. Я вскочил в холодном поту от увиденного. Собираясь купить кофе в своём любимом кафе, остановился у тротуара. Рядом автобусная остановка, станция метро. Это очень оживлённое место. В зале заведения, куда я стремлюсь, всегда тихо и умиротворенно. Чудесная обстановка заставляет клиентов кафе говорить тише и наслаждаться горячим напитком с собой или за столиком у большого окна. Внезапное волнение и неясные вскрики заставляют меня обернуться. Прямо передо мной какой-то парень грубо выталкивает женщину из салона автобуса и почти падает сам. «Наркоман?» первое, что приходит на ум, пока я не распознаю в неизвестном мальчишке своего ночного мучителя. Вот это удача. Сам Тэхён сваливается мне в руки. Радость от нечаянной встречи быстро рассеивается. Парень загнанно дышит, зажимает голову и уши ладонями, трясется весь и нечленораздельно мычит. Люди вокруг шарахаются, доносятся пожелания вызвать полицию. — Эй, ты меня слышишь? Тэхён? — пробую пробиться сквозь приступ. Нас начинают окружать зеваки, что несильно торопятся по своим делам. — Разойдитесь. Не смотрите. Вы делаете только хуже. Разойдитесь. Человек болен, у него приступ. Идите, — машу на ротозеев руками, — разойдитесь. Оборачиваюсь обратно к мальчишке и с ужасом понимаю, что это серьёзно. Тэхён складывается пополам. Голос, издаваемый странные звуки, стихает. Парень неловко опускается на тротуар, я едва успеваю поймать его, чтобы он не ударился головой, завалившись на спину. — Тэхён, я рядом. Я буду рядом с тобой. Всё хорошо. Ты не один, — стою перед парнем на коленях. Его бледное лицо становится мертвенно серым. Дыхание успокаивается, замедляется и, рассматривая школьника, я вижу пустые стеклянные глаза. Это шатдаун, не иначе. Теперь я почти убедился, что молчаливая симпатия брата не кто иной, как типичный аутист с острыми приступами сенсорной перегрузки. Как достучаться до Хосока, что общения с таким парнем не будет обычным? Оно сложное и требует колосального терпения и труда. Подхватывая на руки размякающее тело ушедшего в себя несчастного, я несу его к машине. Прохожие помогают открыть дверь, и я сажаю Тэхёна на сиденье. Теперь мне уже ни до кофе и ни до работы. Делая несколько звонков, что опаздываю, молча рассматриваю худого мальчишку. — Ест мало. Страдает от перегрузок. Кожа бледная сама по себе, скорее всего, низкий гемоглобин. Как его одного отпускают в город? Неужели он живёт один? Ресницы едва дрожат, когда сознание возвращается. Тэхён с трудом отрывает голову от сиденья и осматривается по сторонам. Я чувствую себя неживым под его скользящим взглядом. Парень игнорирует моё присутствие, видимо, не считая его значимым. Пытаюсь узнать о самочувствии. Очень важно наладить контакт. Люди с аутизмом неразговорчивые, зачастую недоверчивые. Их избирательное общение очень сложно переломить. Если они не желают разговаривать, то ни за что не заговорят. Тэхён действительно удивительный. Он остерегается первые десять минут, а потом выдаёт столько информации разом, что я даже не ожидал. Если мне удастся подружиться с ним, то я могу ссылаться в докладе на собственные наблюдения. Останавливаясь во дворе, расставаться с парнем необычайно сложно. Его открытость и доверчивость подкупают до немоты. Я очень боюсь, что не смогу так расположить к себе этого человека в следующий раз. А сомнений не возникает, мы обязательно встретимся вновь. Предложить дружбу – не лучшее решение. Вот она, недоверчивость, вылезла на поверхность. Видимо, Тэхён не раз обжёгся о ненастоящих друзей, потому так остро реагирует на мои слова. — Ты смеешься надо мной? — звучит надломленный, но спокойный голос. Этот тихий тон звенит в моих ушах всю дорогу. Я обязательно позволю Хосоку сблизиться с этим парнем, лишь бы брату хватило ума не поранить чуткого инопланетянина.
