rouge

Странное чувство — Куникудзуши полностью сознавал темноту, которая вдруг его окружила. Он ее выделил, попытался прочувствовать ее вне себя, во всей ее необъятности. Он, совершенно не настороженный, вдруг стал различать малейший шорох что доносился до уха. Узел на затылке сделался крепче, а после шорохи сменились знакомым голосом: — Не туго? — поинтересовался Казуха. — Нет. — Куникудзуши в подтверждение ответу мотнул головой; завязанный на его глазах шарф не сдвинулся с места. — Нормально. — Отлично. Когда Казуха, держа шарф в руках, предложил поиграть, Куникудзуши почему-то думал, что ему свяжут руки, ну или хотя бы накинут шарф на шею, как ошейник. Странно было ошибаться. Странно было думать, что так даже лучше. Куникудзуши хорошо мог представить себе Казуху: распущенные белые волосы, игривый алый взгляд, тонкая бледная кожа — за столько лет сложно было не запомнить. За столько из рисованных листков бумаги невозможно было не воображать знакомые черты, даже не прикасаясь к ним пальцами. Разве что Куникудзуши никогда не пытался изобразить Казуху на тёмном холсте. Наверное, после такого стоило бы попробовать. Снова послышались шорохи, прогнулся под тяжестью тел матрас. Казуха, очевидно, переполз на другое место и теперь оказался с Куникудзуши лицом к лицу. Его тёплые ладони с мягким нажимом надавили на плечи, и Куникудзуши, подчиняясь, лёг на спину. К моменту, когда Казуха повязал на его глазах шарф, Куникудзуши был уж абсолютно голый и сейчас, вообразив, как лежит весь раскрытый перед Казухой, он слабо хихикнул: — Надеюсь, тебе нравится смотреть. — Да. — голос Казухи, тихий, показался даже хриплым немного; Куникудзуши тут же вообразил себе потемневшие от желания алые глаза и чуть приоткрытые губы. — Но мне бы нравилось, даже если бы я не видел. Рисуя глаза Казухи, Куникудзуши всегда выбирал киноварь, но, чтобы изобразить их такими, добавлял в краску каплю синего кобальта — получалось как будто отражающееся в темной воде заходящее солнце. Сейчас, находясь в темноте, Куникудзуши ясно видел перед собой эти глаза. Он вытянул руку, коснулся на ощупь щеки Казухи, легко проведя большим пальцем по тонкой коже под глазами, и чуть подался вперёд, чтобы поцеловать. Губы у Казухи мягкие, податливые, тёплые. Всегда, да и сейчас тоже, он старался целовать аккуратно, словно пробуя — словно оставляя неуверенные мазки кистью на холсте. Он только коснулся кончиком языка губ Куникудзуши, как тут же отстранился. Но лишь для того, чтобы поцеловать снова — так ненавязчиво, так скромно и почти наивно даже, что буквально хотелось заскулить. Оторвавшись от губ, Казуха скользнул языком по щеке, обведя линию скулы. А потом коротко чмокнул в висок. Ладонями он, перебирая пальцами, вёл от бёдер вы вверх по телу: чуть сжимая талию, царапая ногтями под рёбрами и совсем немного придавливая костяшками у плеч, вынуждая снова опуститься на подушку. Прикосновения Казухи короткие, поддразнивающие, но в абсолютной темноте ощущались они ярко, будто капли сангрии на шероховатых салфетках. Куникудзуши чуть выгнулся, подставляя себя под касания. Он чувствовал тёплые руки на своём теле, он представлял их себе и, облизывая губы, вздыхал почти умоляюще. Пальцы у Казухи длинные, чуть костлявые, с аккуратными глициниевыми ноготками. Таким же цветом Куникудзуши обычно вырисовывал виднеющиеся венки на запястьях, а потом смело смазывал их пальцами, потому что всегда ужасно хотелось коснуться. Теперь он тянулся к Казухе почти боязно — лишь бы не ткнуть ему в глаз со слепу — и успокаивался только тогда, когда чувствовал под пальцами щекочущие мягкие волосы. Куникудзуши перебирал тонкие пряди, поглаживая шею и всё тянулся, тянулся за поцелуями, в которых ему никогда не отказывали. Было в этой вынужденной слепоте что-то особенное — все остальные чувства обострялись, и чуть сбивчивое дыхание Казухи, касающееся жаром самого уха, звенело почти что раскатистым набатами. А тело, обычно не отзывающееся так бесстыдно, во тьме буквально ломалось от каждого поцелуя. Куникудзуши бросало в жар, когда Казуха касался языком чувствительных сосков; он задерживал дыхание, когда мокрые поцелуи кривой дорожкой спускались по животу к паху; он разочарованно и звонко постанывал, когда, широко лизнув торчащую подвздошную косточку, Казуха начинал свою игру сначала. От нарастающего желания в голове у Куникудзуши стало звеняще и пусто; перед глазами то и дело взрывались яркими пятнами ощущения: джеральдиновые поцелуи, ализариновые прикосновения, мареновые вздохи. Кожа Казухи на ощупь горячая, и Куникудзуши, выгибаясь и ёрзая, ощущал его напряжение бёдрами. Каждый раз, задевая телом член Казухи, Куникудзуши удовлетворялся его тихим шипением сквозь крепко стиснутые зубы. Такого Казуху — возбуждённого, извивающегося, с привычкой запрокидывать голову вне зависимости от роли и положения — Куникудзуши тоже представлял без труда. Он рисовал его обычно сангиной: отрывистыми линиями показывал динамичное стройное тело, жирным контуром выделял плечи, колени и выступающие косточки на запястьях. Сепией он прорисовывал отдельные завивающиеся волоски и мягкую тень под нижней губой. Куникудзуши вновь вытянул руки, чтобы коснуться. Пальцы его, ослабевшие, подрагивающие, повторяли изгибы знакомого до последней линии тела. Он касался, не изучая, но воскрешая в памяти. То, что Куникудзуши рисовал десятки, сотни раз, на этот раз представало перед ним совершенно в ином свете. Не плоский рисунок, и даже не глупый образ в голове, но нечто осязаемое, будто только что вылепленная скульптура, ещё податливая и не застывшая. Новая форма, новое содержание. Знал ли Казуха, что, лишая Куникудзуши зрения, доведет его до таких мыслей? Или же действительно хотел лишь поиграться? В целом, не так уж это было и важно… Куникудзуши прекрасно знал, что Казуха, задыхающийся, нависал сейчас над ним, уперевшись ладонями по обе стороны от головы, и смотрел потемневшим голодным взглядом. Куникудзуши вдруг подумал, что никогда не рисовал Казуху с такого ракурса. Он облизнул губы и тихо прохрипел: — Ты собираешься выебать меня или заебать? Снова скрипнул под тяжестью матрас. Казуха наклонился к лицу Куникудзуши и тихо выдохнул, касаясь губами завязанного поверх глаз шарфа. — Тебе, наверное, не видно, но мне неудобно трахать тебя в положении, когда ты постоянно хочешь целоваться. Куникудзуши в ответ на это цыкнул. Он коснулся пальцами гладкой кожи на груди и вообразил себе, как тонкие алые дуги его ногтей оставили еле заметные росчерки. Казуха, не сдержавшись, тихо и хрипло отозвался стоном, когда подушечки пальцев прошлись по его отвердевшим соскам. Куникудзуши шарил руками, не сдерживаясь, пока Казуха насмешливо покусывал его шею и плечи. Прикасаясь к напряжённым мышцам, скользя вдоль жилистых рук, Куникудзуши представлял себе, будто сам вырисовывает Казуху в воображении: он оставлял каолиновые белые мазки в лунке между ключицами, вычерчивал красные кадмиевые узоры на щеках, росчерками ладоней вылепливал под рёбрами тициановые линии. Мешавшиеся с воображением прикосновения, создавали в голове Куникудзуши хаос, сумбур, а сердце его почти по-больному замирало от восторга. Скользили пальцы, почти танцуя, мешалась слюна в поцелуях, сбивались разрозненным эхом тихие стоны. Когда ладонь Казухи с нажимом обхватила два сочащихся смазкой члена, Куникудзуши готов был вскрикнуть от нетерпения и удовольствия. Он чуть высунул кончик языка, изогнулся, поджал ноги в коленях — лишь бы касаться больше, лишь бы не отстраняться вовсе. Весь он был сплошь судорожный и отзывчивый, рвущийся страшной конвульсией за хрупкой клеткой из ребёр. Ощущения невероятные — обжигающие и дурманящие, они были невыносимо хороши, но вместе с тем именно невыносимы: терпеть их не получалось, и Куникудзуши почти скулил, и всхлипывал, и бессвязное «да-да-да», упруго дрожащее на кончике языка, накрывало его с головой. Чувства-краски смешались перед зажмуренными глазами: картина получалась какофоническая, яркая, почти слепящая. Шарф немного сполз с глаз, и глазам Куникудзуши открылся только мелькающий перед лицом клок белоснежных волос — как будто финальный росчерк на картине. Куникудзуши кончил быстро — достаточно было лишь нескольких рваных движений и одного глубоко, почти удушающего поцелуя. Тьма перед его глазами вдруг взорвалась ярко-алыми всполохами, а потом снова заволокла собой всё вокруг. Сердце свело острым и колким спазмом, дыхание в горле свернулось искристой дрожью, и невозможно было сделать вдох. Казуха, наверное, кончил тоже. Касания его вновь стали плавнее, аккуратнее. Он принялся сначала зацеловывать грудь и шею Куникудзуши, а потом коснулся и губ — быстро, но глубоко и тягуче, скользя языком по чувствительному нёбу. И поцелуй этот почему-то показался Куникудзуши синим, как церулеум, наверное. Или как кобальт. Казуха как-то сказал, что такие у Куникудзуши глаза — кобальтовые.