Пособие по завоеванию чужих сердец для самых отчаянных

      Джуёну снится какой-то совершенно дурацкий сон, когда он лежит на парте, устроив голову на сложенных руках. Он уже не спит — скорее, дремлет: в голову урывками заползает негромкая занудная речь профессора Трелони. Что-то про гадание на чаинках и кофейной гуще. Джуён зевает, приоткрыв один глаз, и незаинтересованно глядит на дно своей чашки. Страшные чёрные псы, предсказывающие несчастья? Малопохоже.              Он снова поудобнее устраивает голову и закрывает глаза. Выбор Прорицания в качестве факультатива на шестом курсе — не случайность, а расчёт на то, что Джуён сможет выспаться на этих занятиях перед тренировками по квиддичу. Когда в начале года выбор встал между Изучением древних рун, Магловедением с занудным профессором и бесполезным Прорицанием, Джуён выбрал то, что проще. Конечно, в конце года по факультативу намечается зачёт, однако Джуён и не из таких ситуаций выкручивался...              Кто-то грубо расталкивает его из полусонных мечтаний: касание к плечу, ещё одно с большей силой; рукав мантии тянут. Джуён недовольно вздыхает и приподнимает голову, протирая глаза. Ещё слишком рано до окончания урока, так чего его разбудили?..              Он встречается взглядом с полузнакомым парнем с передней парты. На чужой груди мелькает синий герб. Джуён зевает, когда ему протягивают сложенную записку. Незнакомый когтевранец бросает выразительный взгляд сначала на оглядывающихся девушек-хохотушек с первой парты, а потом на кого-то позади Джуёна. До него наконец доходит.              Записка не ему, а соседу позади. Наверное, от тех девчонок, смешливо стреляющих взглядами.              Джуён едва сдерживается от того, чтобы не закатить глаза: будить его после бессонной ночи ради такой ерунды — варварство. Однако он всё-таки оборачивается, наконец обращая внимание на парня, сидящего на самом заднем ряду.              Пуффендуец.              Первое, что бросается в глаза — обесцвеченные уложенные волосы и мягкие черты лица. Джуён опускает взгляд и быстро читает его имя на записке.              «Чонсу» — аккуратным, девичьим почерком.               Чонсу, как и Джуён, на уроке Прорицания отсутствует: телом он здесь, но мыслями — где-то далеко-далеко, возможно даже за пределами Хогвартса. Чонсу осторожно чертит что-то в уголке пергамента, тихо скребёт пером, подпирая одной рукой щёку. А потом вдруг замирает, едва различимо вздрагивает и поднимает голову.              Взгляды их пересекаются.               Они с Джуёном играют в гляделки, будто бы их обоих чужой взгляд застаёт на месте преступления: Чонсу — за полным игнорированием занятия, а Джуёна — за разглядыванием.              Острый разрез чужих глаз округляется от удивления и повисшей между ними неловкости. Чонсу отнимает руку от щеки, и его пухлые губы чуть приоткрываются, как будто он хочет что-то сказать, начать оправдываться.              Джуён опережает его: быстро кладёт свернутую записку на край чужого стола и отворачивается, не выдержав напряжения. Он чувствует, как жар подступает к лицу и растирает щёки, отчего-то нервничает.              «Записка ведь не твоя», — крутится беспокойно в голове Джуёна, но чувство причастности не покидает.              Он злится на себя за такие глупые мысли, обратно складывает руки и устраивает голову на них. Закрывает глаза.              Не может не прислушиваться: какое-то движение за спиной, а потом шуршание разворачиваемой бумаги.              Джуёну хочется обернуться, но он этого не делает — только напряжённо притворяется спящим. Он почти ожидает касание чужой руки к его плечу или лопатки, его кожа почти начинает нагреваться в этом месте, но... Ничего такого не происходит.              Никакая рука его не трогает, и это не отдаётся ощущением по всему телу.              Джуён вздыхает, расслабляется и, в конце концов, раз ничего не происходит, снова погружается в дрёму.       

***

      — Молодой человек, молодой человек, ну проснитесь же!..              Джуёна будят. Опять.               Чужой голос достаточной громкий, так что Джуён резко вскидывает голову, чуть не стукаясь лбом с какой-то женщиной. Она прянет и вздыхает, а Джуён наконец-то промаргивается:              — Извините, профессор...              Профессор Трелони качает головой и отступает, но не выглядит рассерженной, скорее — понимающей:              — Первая неделя самая тяжёлая, ага? — она расслабленно шутит и смеётся над тихим смятым «да» от Джуёна, а потом исчезает в соседней комнате за неприметной дверью. Пить чай и всматриваться на дно кружки, как предполагает Джуён.               Урок окончен.               Он со сна растерянно оглядывается по сторонам, замечая, что все остальные ученики почти разошлись. Пару студентов со Слизерина задерживаются в дверях, хихикая над ним, но тут же исчезают, и их топот эхом заглыхает вниз по винтовой лестнице.              Скрип отодвигаемого от парты стула заставляет Джуёна обернуться.              Позади него — Чонсу, медленно складывающий учебники в сумку. Почувствовав взгляд Джуёна, он замирает. Их взгляды встречаются.               Они в кабинете одни.              Джуёну вдруг становится неловко в повисшей тишине и каком-то едва уловимом напряжении, поэтому он тут же отворачивается и спихивает со стола пергамент с пером в сумку. Подскакивает на ноги, выбирается с предпоследнего ряда. А потом замирает у самых дверей, оборачивается — Чонсу снова ловит его за рассматриванием. Приходится в срочном порядке ретироваться из кабинета и выйти на пустующую винтовую лестницу. Здесь всегда пахнет какой-то затхлостью и пылью.              Ступенька за ступенькой поскрипывают под его весом, и всё закручиваются в бесконечный спуск, когда за общим шумом Джуён вздрагивает, не ожидая услышать, что чей-то голос его окликает. Он оборачивается, поднимая взгляд. Замечает чуть запыхавшегося Чонсу, который пытается догнать его и что-то сказать.               Джуён терпеливо дожидается, теребя пальцами лямку сумки на плече. Ему почему-то волнительно.               Наконец Чонсу равняется с ним, замирает на две ступеньки выше и выдыхает:              — Это ты написал? — Протягивает развернутую записку.               Джуён едва замечает в ней нарисованные сердечки, как тут же начинает горячо отнекиваться:              — Меня её просто попросили передать. Там разве не подписано от кого она?               Чонсу качает головой:              — Только инициал имени.               — Это не я, — ещё раз зачем-то повторяет Джуён, а потом спускается на одну ступеньку вниз. — Возможно, это были две девчонки с первой парты, спроси у них, — ускоряется и быстро преодолевает оставшиеся ступеньки до конца лестницы, чтобы тут же нырнуть в людно-шумный коридор, затерявшись в толпе.               Джуён фыркает и думает про себя: «Как глупо».              А на следующий день за завтраком его припечатывает оброненная фраза Джисока:              — А это правда, что ты вчера Чонсу с Пуффендуя признался?              Джисок жуётся, и Джуён с первого раза ничего не разбирает, хмурится, хочет попросить повторить, а потом его пронзает пониманием.              Он пихает друга в бок:              — Не говори ерунды. — И почти угрожающе тычет вилкой в его сторону: — Откуда ты вообще эти слухи собираешь?              Джисок наконец прожёвывается:              — В туалете. Я руки мыл, а там кто-то последние новости пересказывал.              — В туалете вообще много чего говорят, — поучительно изрекает Джуён, корча из себя человека, не опускающегося до уровня слухов (ложь).               Сынмин, до этого молча слушающий их ленивую перепалку, вдруг осторожно растягивает губы в тонкой полуулыбке и кивает куда-то за спину Джуёна:              — А твой парень так не считает.              Джуён не сдерживается и моментально оборачивается, успевает пересечься взглядами с Чонсу, прежде чем тот в спешке отвернётся.              — Может ты ему правда нравишься? — Джисок пихает его в плечо и говорит слишком громко. Джуён шикает и обратно утыкается в свою тарелку.              — Глупостей не говори. — А потом тычет вилкой в сторону Сынмина: — И ты тоже. Вечно вы, слизеринцы, все сплетни собираете. Правильно мама говорила не доверять людям со змеиного факультета.              — На шутки не обижаются, — Сынмин пожимает плечами и отвлекается на разговор с каким-то когтевранцем.              Джуён же со вздохом подпирает щёку и в овсянке больше ковыряется, размазывая её по тарелке. Аппетит как-то совсем пропадает...        

***

      Прохладный осенний ветерок ворошит волосы Джуёна, оглаживает их, сушит пот, выступивший на лбу и висках. Будь его мама рядом, точно бы заставила одеться потеплей, а не летать на метле в одной футболке, но после продолжительной тренировки пот с одежды можно было выжимать, а тело пышело жаром, словно растопленный камин.              Со звуком свистка Джуён выдыхает и направляет метлу вниз, осторожно касается мысками кед чуть пожухшей травы, прежде чем окончательно встать на ноги. Мышцы тут же отдаются усталостью. Джуён шипит.              Остальные члены команды после объявлении конца тренировки тут же бросаются в раздевалку, чтобы смыть пот под горячим потоком в душевой и убежать в тёплые гостиные Хогвартса отдыхать и не думать о домашке на завтра.              Джуёну хочется присоединиться к ним, но тренер задерживает его, как капитана команды, наставляя за неделю до первого матча и вновь напоминая про сроки. Джуён старается слушать внимательно, но всё равно получается лениво и устало больше: ему тоже хочется в душ, пока холод чуть пощипывает взмокшее разгорячённое тело.              Он снимает перчатки и растирает образовавшиеся на пальцах мозоли, загрубевшую кожу, вспоминая, что перед его отъездом в Хогвартс мама настойчиво пихала ему какую-то заживляюще-увлажняющую мазь. Та должна валяться на дне его полупустого чемодана, и найти её сейчас не помешает.              Когда Джуён заходит в раздевалку, то ожидаемо не встречает там никого: пустые полуприкрытые шкафчики, чей-то забытый носок под скамейкой и тянущая горячая влажность со стороны душевых. Он натыкается только на всегда размеренного и неторопливого Гониля. Тот предлагает подождать его, но Джуён вяло отнекивается, переделывая короткий хвост на голове.               Он стаскивает с потного тела через голову футболку, а потом вдруг — слышит стук в дверь. Так и замирает: руки запутаны в футболке, спина обнажена, являя острые позвонки, которые можно пересчитать, не напрягая зрение.              Джуён оборачивается — дверь скрипит, приоткрывается, запуская прохладу.              Чьё-то округлое лицо с обесцвеченными волосами заглядывает в раздевалку, фигура нерешительно протискивается внутрь. Только спустя секунду, приглядевшись, Джуён наконец различает в полузнакомом силуэте Чонсу.              Чонсу делает пару шагов, вступает в полосу света, тянущуюся из приоткрытой душевой, и замирает. Взглядом он, кажется, пересчитывает родинки на спине Джуёна, скользит выше, немного краснеет и наконец отводит взгляд, лишь изредка в нерешительности заглядывая в лицо.              Джуёну становится неуютно от чужой неловкости, хотя раньше его никогда не смущало выходить из душа почти полностью обнажённым и перекидываться шуточками с не более одетыми сокомандниками. С Чонсу такое — будто бы не то, что со всеми. Хочется и прикрыться, но руки в путах футболки. Глупо.              Коротким движением головы Джуён откидывает лезущие на глаза пряди волос. Он, капитан команды Гриффиндора по квиддичу, вдруг тушуется, как влюблённая пятикурсница, и осторожно спрашивает:              — Ты кого-то ищешь?              Чонсу от смущения то и дело скашивает взгляд куда-то на шкафчики, на скамейки, на потерянный чёрный носок у его ног. Бормочет:              — Гониль уже ушёл?              У Джуёна в голове — пусто, эхо вопроса и ни единого отклика. Мысли его гуляют сначала налево, потом направо, и он не сразу отображает реальность, прежде чем выдавить из себя:              — Да, буквально только что. Вы с ним разминулись.              Чонсу издаёт тихо-неловкий смешок:              — Сегодня он быстро. Спасибо, — делает пару шагов назад, опять мажет взглядом и выскальзывает. Лёгкий прохладный ветерок повторно заскальзывает и отдаётся мурашками по обнажённой спине.              Джуён ведёт плечом и окончательно скидывает с рук футболку. От Чонсу остаётся едва уловимый запах корицы и ещё чего-то сладкого. Он сглатывает.              Пахнуть как милые кофейни для парочек в Хогсмиде? Джуён убеждён — это аромат конфетно-букетных отношений и первой любви.       

***

      Следующий раз, когда они встречаются — суббота и матч Гриффиндора с Пуффендуем.              Джуён растерянно расхаживает рядом с трибунами, сжимая в руке метлу, и его чуть бьёт мандраж — привычное состояние перед игрой.              Он ждёт Джисока с его беззлобными поддразниваниями, чтобы попытаться хоть немного расслабиться и снять стресс общением. Джуён теребит руками конец красного гриффиндорского шарфа, небрежно повязанного на шею: надо будет не забыть его снять до начала игры, иначе тот помешает.              Джисок приходит на матч не слишком рано, когда уже большая часть трибун начинает кишеть людьми и все разговоры смешиваются в общий возбуждённый гул, волнуя Джуёна ещё сильнее.              Осенний ветер колышет край шарфа Джисока, когда тот хихикает и небольно пихает Джуёна кулаком в плечо, а Джуён только натянуто смеётся в ответ, скашивая взгляд за спину друга. Ему кажется, что там мелькает знакомое лицо.              Ну конечно. Матч ведь с Пуффендуем, он просто не мог не прийти.              Чонсу осторожно подходит к ним, ёжась: оказывается, он знаком с Джисоком.              — Ну что, Чонсу, болеешь за своих? — по-дружески поддразнивает Джисок, щурясь на промозглом осеннем ветру.              Чонсу вжимает голову в плечи и потирает ладони:              — Ну да, — как-то неуверенно выдавливает он, и взгляд его пересекается с Джуёном, задерживается будто бы на секунду дольше, чем положено.              Джуён замирает, но его хлопают по плечу, тычут пальцем в сторону гриффиндорской команды, подзывающей его для напутственных слов перед игрой. Джуён тут же бурлит, вскипает, торопится, сдирая шарф с шеи. Он не знает, куда его деть, кому впихнуть и вдруг понимает — мёрзнущий Чонсу в одной мантии и школьной форме.               Джуён зажимает черенок метлы подмышкой, делает шаг к Чонсу и с взволнованно-скользящим весельем накидывает шарф Гриффиндора на чужую шею. Он смеётся, Джисок тоже, а Чонсу молчит.              — Отдашь после игры, — Джуён щурится с улыбкой и ускальзывает в сторону поля, махнув рукой на прощанье и не давая шанса вернуть шарф сейчас.              От собственного поступка сердце бьётся-колотится ещё больше, чем от предстоящей игры. Джуён чувствует, как его запёкшиеся горячие щёки обдувает прохладный ветер.              Он подбегает к своей команде, на ходу натягивая перчатки для квиддича, и Гониль задерживает какой-то осмысленный взгляд сначала на нём, а потом на оставшихся позади — Джисоке и Чонсу. Джуён... Не оборачивается.              Не оборачивается, не смотрит, не пожирает глазами бледного Чонсу с осветлённой короткой стрижкой и ярко-кричащим шарфом Гриффиндора, обмотанным вокруг шеи. Джуён чувствует, что чей-то взгляд червяком копошится у него между лопатками, но не реагирует.               Когда он наконец пересекает поле, настигает глупая мысль, что на него смотрит половина трибун, однако проверить это не решается.              — Как обычно сделаем их, да? — Джуён улыбается, чуть запыхавшись, и немного успокаивается, слыша в ответ согласное гудение от остальных.              Команда пуффендуйцев улыбчивая, дружная, но, признаться честно, не самая сильная. Их загонщики никогда не отличаются особой жестокостью и любовью направлять бладжеры в игроков-противников, а желание победить исходит чисто из спортивного интереса, а не личной мести, как это бывает у слизеринцев.              Именно по этим причинам Джуён так удивляется, когда в середине игры его бок вдруг обжигает огнём, болью, стремительно распространяющейся по всему телу. Только спустя пару секунд доходит понимание — в него прилетел отбитый пуффендуйцами бладжер.              У Джуёна спирает-срывает дыхание, он судорожно пытается вобрать в лёгкие воздух, но получается надрывно, плохо, едко. Джуён крепче вцепляется в метлу, чтобы не потерять управление и не упасть, но метла начинает вилять, будто бы специально пытаясь сбросить его с хвоста.              В этой мясорубке и круговерти ужасного кашля, боли его взгляд ловца вдруг цепляется за пролетевшее золотистое мимо. Мелькание, дребезжание крыльев, полуотблеск на солнце — и сердце замирает, а мышцы напрягаются.              Сокомандники с беспокойством глядят на него, хотят подловить, если он вдруг начнёт падать, но Джуён отмахивается и наконец справляется с управлением. Глотку и бок всё ещё дерёт, обжигает, каждый вдох и выдох — мучение. Однако всё это меркнет и отходит на второй план, когда прямо перед носом маячит снитч.               Джуён чувствует, как очередной приступ кашля уже начинает бурлить в грудине и подниматься выше по горлу, но делает над собой усилие и держится, почти не дышит, замирает в этом затянувшемся мгновении, чтобы сделать последний рывок              и наконец, сомкнуть пальцы на снитче.              Всё сразу становится неважным.               Джуён почти не слышит ликующих криков толпы, оглушающего гудения трибун, когда сердце его заходится в бешеном темпе и гул крови, биение закладывают уши. Голова — лёгкая-лёгкая, Джуён же — тяжелый, предобморочный. В одной руке его трепыхается, бьётся птицей о горячую ладонь снитч, другой же он управляет метлой, пытается посадить её аккуратно на поле, но не справляется даже с этим и последние два метра падает.               Приземляется на пожухший газон тяжёлым телом, рушится. Снитч, наконец, перестаёт биться и затихает, прячет свои крылья, выкатывается из ослабшей ладони Джуёна. Сам он вцепляется в холодную траву, кашляет, прикрывает рот рукой. Рядом начинают толпится ноги, происходит суета. Кто-то похлопывает Джуёна по плечам, кто-то — пытается помочь подняться на ноги.               Джуён хочет ото всех отмахнуться, но находит в себе силы только поднять голову и увидеть мелькающую за головами высокую фигуру с осветлёнными волосами и красным-кричащим шарфом.               Кашель прорывает ужасный, кажется, что он сейчас выплюнет лёгкие, а вслед за ними и все остальные органы. Джуён с трудом поднимается на подрагивающие ноги, а когда отнимает ладонь ото рта — на ней расползается слюна с примесью крови.               Голова у Джуёна — лёгкая-лёгкая, когда он пошатывается, и               падает в обморок.        

***

      Самое неприятное пробуждение в жизни Джуёна — его глаза с трудом разлипаются, а взгляд упирается в каменный потолок лазарета Хогвартса.              Самое неприятное пробуждение — и он снова чувствует отголоски настойки для сращивания костей. Горечь на языке, сухость во рту и неприятная ломота по всему телу. В области грудины до сих пор запекается жар перелома, ушиба, трещины или что там у него было.              Джуён подрагивающей рукой осторожно ощупывает рёбра, коротко вдыхает, но боль больше не отдаётся по всему телу.              Он в форме для квиддича.              Ладно хоть не голый.              Джуён со вздохом откидывает голову обратно на подушку. Эхом раздаётся стук невысоких каблуков: в больничное крыло заходит мадам Помфри и подходит к койке. С охами присаживается на стул у постели:              — Мистер Ли, мне, честно, надоело видеть вас после каждого матча у себя.              Джуён негромко хихикает:              — Извините, я не специально. Что у меня на этот раз?              — Серьёзный ушиб грудной клетки. Возможно, были ещё трещины, но сейчас их точно нет, — осуждающее покачивание головой. — Иногда надо следить не только за снитчем, но и летящими в вас бладжерами.              — Я попробую в следующий раз, — он снова одаривает женщину виноватой улыбкой.              — Уж постарайтесь.              Джуён знает, что чужая строгость напускная, поэтому не так уж и пугается. Единственное, что волнует его:              — А я долго буду здесь?              — До завтрашнего утра. Удар бладжером в грудную клетку — не шутки.              Всё внутри сразу опускается. Джуён пытает удачу:              — А мне можно увидеться с командой?              Мадам Помфри кидает выразительный взгляд на приоткрытую дверь, из которой то и дело выглядывают обеспокоенные лица гриффиндорской команды по квиддичу и возбуждённые шепотки.              — Нет, вы сейчас не в том состоянии, чтобы принимать посетителей, — категоричный отказ, с которым приходится смириться, сколько бы Джуён не ныл.              Валяться в лазарете — скука смертная. Тем более сразу после матча. Тем более сразу после того, как они выиграли.              Чёрт.              Джуёну приносят его пижаму, и он осторожно переодевается, ближе к вечеру укладываясь ко сну. Свет в больничном крыле отключают рано.              Он развлекает себя тем, что настойчиво пытается вызвать патронуса. Получается единожды на несколько десяток попыток.              Патронус Джуёна — лохматый игривый волк. Ещё и вредный: сколько Джуён не вспоминает самые радостные моменты, магия не срабатывает, и волк всё никак не объявляется, обмахивая пол своим длинным хвостом. Ему даже успевает это наскучить, когда в окно раздаётся стук.              Джуён напрягается, вслушиваясь: не показалось ли? А потом соскакивает с постели, юркая к окну в полумраке комнаты: там на улице кучкуются его сокомандники, прячась в зарослях царапучих кустов. Джуён не думает ни секунды, прежде чем распахнуть окно и вот — один за другим со смешками они залазят в палату, рассаживаются на его кровати, рядом, на полу, ютятся даже на тумбочке. Джуён сидит на простынях, поджав ноги, и его — трогают, касаются, мажут взглядами, вливают в уши радостные восклицания и глупые-глупые хохотки. Джуёну приятно: он впитывает это всё в себя, как губка, даже половину не слышит — просто радостно оглядывается по сторонам, улыбается, щурится.              Его много хвалят, поздравляют, жалеют, спрашивают, не болит ли что.              — Ты здорово нас напугал, — говорит один из членов их команды, похлопывая Джуёна по плечу, и все вразнобой соглашаются. Тема вдруг съезжает куда-то в сторону, и Джуён отстраняется от бурного обсуждения. Его локтя осторожно касаются. Он оглядывается.              Гониль.              — Тебе тут просили передать. — В руки вкладывают аккуратно сложенный шарф.              Джуён моргает, сначала не понимает, но потом в памяти подсвечивается короткий отрывок: он перед игрой болтает с Джисоком, а затем в каком-то мальчишеском порыве повязывает свой шарф на шею Чонсу. Красный, гриффиндорский, кричащий — несколько лет назад на конце шарфа мама Джуёна нитью вышила его имя.              Джуён шепчет негромкое спасибо.              Ночные посиделки очень скоро прерываются: они, заговорившись, совсем не улавливают звуки шагов, и вот мадам Помфри с ворчливой руганью уже выгоняет из маленькой палаты весёлую толпу гриффиндорской команды по квиддичу. Джуён снова остаётся один.              Он вдруг вспоминает про шарф, оставленный на тумбе, и подхватывает его, осторожно разворачивая. До носа долетают нотки чужого мягкого одеколона и корицы, щекочущей сладостью нос. Но это не всё — из-под шарфа вдруг вылетает птица и приземляется Джуёну на ладонь. Только тогда он замечает, что она сложена из газетного листа. Бумажная птичка пару раз машет крыльями и рассыпается, превращаясь в маленькую записку. На ней пару коротких слов: «Спасибо, поправляйся!».              Аккуратный почти каллиграфический почерк мальчика с последней парты на занятиях по Прорицанию.              Осенью в больничном крыле по ночам холодно: зябкость кусает ноги и стремиться забраться под одеяло. Именно поэтому Джуён укутывается в шарф, ощущая его тёплую мягкость.              Он вдыхает — и нос тут же забивает чужим сладковатым запахом. Не Джуёна, нет.              Шарф просто до ужаса пахнет Чонсу.       

***

      Октябрь не был бы октябрём без постепенной подготовки к Хэллоуину. Все начинают расчехлять свои запасы купленных магических обманок в Косом переулке. Джуён любит розыгрыши посерьёзнее. Он уже согласился на одну авантюру вместе с парочкой своих приятелей-гриффиндорцев, но и на маленькие розыгрыши тоже не скупится — превратить вдруг горсть конфет в маленьких шоколадных лягушек или мышей слишком греет его улыбку.              А пока жизнь идёт своим чередом: скучные занятия, практика поинтересней, неудачные трансфигурации и взрывы в кабинете Зельеварения. А ещё тренировки по квиддичу, конечно. И Чонсу, Чонсу, Чонсу...              Чонсу как будто вдруг становится слишком много в жизни Джуёна после того урока Прорицания. Теперь он не просто тень с задней парты, не просто проходящий мимо пуффендуец, а именно — Чонсу.              Чонсу с жёлтым шарфом, Чонсу с аккуратным почерком. Чонсу, пахнущий как корица, как самая уютная осень.              Создаётся ощущение, что Чонсу раньше и не было вовсе, а теперь вот он — весь на ладони, только чуть-чуть поищи: и обязательно попадётся на глаза.              Да и Джисок со своими шутками как всегда слишком приставуч:              «Опоздал на тренировку, потому что гулял с кем-то, да?»              «Чего такой красный? Целовался что ли?»              «Ну расскажи мне как лучшему другу, что у вас там за гляделки с Чонсу?»              Глупо. Джисок как заевшая пластинка: повторяет одно и то же до тех пор, пока не станет тошно, пока не произойдёт что-то такое, что сменит тематику его шуток на ближайшие полгода.              А Джуён воспринимает всё чувствительно, пылко. Но невольно иногда вечерами перед сном пытается представить, какого это: встречаться с Чонсу. Дотрагиваться своей рукой до его, обнимать. Целоваться.              Виноват в этом исключительно Джисок, конечно.              Они с Чонсу нечасто общаются, но пересекаются взглядами ежедневно. Возможно у них и вправду какие-то гляделки, просто Джуён не осознаёт это в полной мере.              За это время он выучил практически всё расписание Чонсу: Джуён знает, что встретится с ним в четверг на последнем занятии по Прорицанию и они сядут вместе. Знает, что непременно заснёт через десять минут от начала, и Чонсу беззастенчиво выпьет его кружку чая, а потом, пряча улыбку в ладони, скажет, что чаинки на дне сложились в Грима. Джуён не злится: он без понятия, как толковать все остальные предсказания и как он вообще будет сдавать промежуточную аттестацию по Прорицанию этой зимой.              Джуён только знает, что Чонсу после Прорицания проводит его до первого этажа, а потом попрощается и свернёт в сторону столовой к гостиной Пуффендуя. Джуён оставшуюся дорогу до раздевалок пройдёт один — у него по этим дням тренировки.              По понедельникам и вторникам Чонсу самый уставший и иногда даже забывает здороваться. По средам — бегает на совещания старост вечером и сталкивается с идущим с занятия по квиддичу Джуёном. В пятницу — любит засиживаться в библиотеке. Пуффендуйцы старательны и трудолюбивы, потому не так сложно догадаться порой, где Чонсу можно с большой вероятностью встретить.              В выходные Чонсу любит гулять в Хогсмиде с друзьями: Джуён однажды столкнулся с ним в «Сладком королевстве», в очередной раз пробравшись в деревушку по тайному проходу вместе с Джисоком и очутившись в подвале этой кондитерской.              — Кто-то влюбился, — протянул тогда Джисок ему на ухо со своей подтрунивающей усмешкой, когда Джуён немного неловко разминулся с Чонсу, поправляя шарф на шее.              Он выдохнул: Чонсу и вправду пах точно, как эта кондитерская.              Джисок подшучивал над ним всю дорогу.       

***

      Хэллоуин приносит визги и крики, а ещё взрывы смеха по Хогвартсу. Он приносит квакающих шоколадных жаб и разбегающихся от них младшекурсниц. Приносит подвешенные на люстры кеды, связанные шнурками, и тыквенные головы с кривыми улыбками у дверей чьих-то спален.              Лично Джуёну Хэллоуин приносит хорошее настроение и изрезанные простыни. Лишние обрывки ткани валяются в беспорядке на полу, когда он накидывает простынь на себя, убеждаясь, что вырезы для глаз на своём месте. Остаётся только последний штрих. Джуён опускается на пол, вытаскивает из-под кровати свой чемодан, а с его дна — мантию-невидимку.              Тонкая прозрачная ткань ложится на лицо, на плечи, окутывая и ощущаясь лишь едва-едва. Поверх неё — простынь с вырезами. Он вертится перед зеркалом — самое настоящее приведение. Только мыски кед иногда кокетливо выглядывают из-под края простыней: Джуён опять когда-то успел вырасти.              Он тихо хихикает и сердце его наполняется предвкушением. После занятий Джуён встречается со своими гриффиндорскими приятелями — те же белые простыни с корявыми кругляшками-вырезами для глаз.              Пятеро поддельных приведений разбегаются из гостиной Гриффиндора по всему Хогвартсу, уже ощущая близость удавшейся шалости.              Джуён не дурак и предварительно стаскивает с себя простынь, добираясь до мужского туалета на четвёртом этаже в одной мантии-невидимки. Его горячее дыхание греет тонкую ткань, а по всему телу расходится щекоткой выжидающее покалывание. Мышцы чуть напрягаются, когда он лаврирует между потоком студентов в коридоре, а потом нешироко приоткрывает дверь туалета и бесшумно заскальзывает туда.              Высокие светлые потолки туалета встречают его пустотой. Из мутных окон на пол льётся сероватый свет пасмурного дня. Джуён делает шаг, и надтреснувшая кафельная плитка скрипит под его весом. Он вздрагивает и делает шаг в сторону.              Один из кранов подтекает, и звуки периодически падающих капель естественно вплетаются в тишину, наполняя её. Джуён проходит вглубь помещения и чуть пригибается, заглядывая под прикрытые дверцы кабинок. Пусто — нет ничьих ног.              Он ругается, когда случайно наступает в небольшую лужицу, натёкшую под краном. Плюхается на широкий подоконник, проверяет время. Занятия закончились пару минут назад, кто-то всё равно должен заглянуть в туалет.              Резные узоры на окнах тянутся высоко, почти до самого потолка. Джуён увлекается ими и скользит пальцем, выводя путанную дорожку. Между чувствительной подушечкой и холодным стеклом — тонкая ткань мантии. Она почти не ощущается. Витражные русалки на окнах с любопытством поглядывают на него, шевеля своими рыбьими хвостами. Джуён знает, что его мантия-невидимка из магазина волшебных розыгрышей — ничто для магических существ и простейших заклинаний. Но если другой маг не будет знать, что он в этой мантии, шалость удастся.              Именно поэтому Джуён с лёгкой улыбкой прижимает указательный палец к губам, кидая взгляд на русалок, и молча просит не выдавать его. А потом — скрип двери, и Джуён, вздрогнув, быстро поднимается и шмыгает в крайнюю кабинку. Он запирается и старается как можно тише накинуть на мантию простынь, совместить вырезы с глазами, пока кто-то заходит в соседнюю кабинку.              Джуён замирает и почти не дышит. Выжидает, прислушивается к любому шуму и старается подгадать нужный момент.              Наконец дверца соседней кабинки снова скрипит, и Джуён видит, как рядом по сероватой кафельной плитке мелькают черные классические ботинки, чуть прикрытые штаниной брюк. Спустя пару мгновений раздаётся шум включённой воды, плеск. Джуён чувствует — пора.              Он бесшумно выскальзывает из своей кабинки, и мягкая подошва разношенных кед смягчает, глушит звук его шагов. Глаза быстро находят склонившуюся над раковиной фигуру. В мутноватом зеркале в следах подсыхающих капель Джуён видит себя — зависшую белую простынь у кабинок.              Ничего не подозревающий студент умывает лицо, влажными руками зачёсывая волосы назад, а потом, жмурясь, выключает поток воды. Всё резко смолкает. Он промаргивается, и взгляд его упирается в зеркало. Вздрагивает и отшатывается на шаг. Джуён тоже, но гораздо менее заметно. Сердце его пропускает полуудар.              У раковин застывает испуганный Чонсу.              Джуён медленно подходит к нему ближе, бросая взгляды на зеркало и убеждаясь, что ноги не выглядывают из-под подола мантии. Чонсу, кажется, не дышит, когда Джуён замирает напротив него, немного приподняв голову и заглядывая в глаза. Для Чонсу он — не более висящей в воздухе простыни, под которой ничего, пустота.              Чужой кадык дёргается, когда Чонсу сглатывает ком в горле и наконец чуть расслабляется, перестаёт так напрягать мышцы. Он снова осторожным движением руки зачёсывает чёлку назад и с шумом выдыхает. Подтекающий кран вторит его несдержанному звук.              Кап-кап. Кап.              Джуён чувствует: что-то между ними входит в диссонанс, создаёт обжигающий ток, напряжение. У него мрёт сердце и пальцы холодеют, лицо отчего-то, наоборот, — нагревается.              Чонсу вдруг закрывает глаза. Джуён видит, как подрагивают его белёсые, выгоревшие на летнем солнце ресницы. Розовый кончик языка урывисто скользит по губам, и они начинают влажно поблескивать. Голос Чонсу в гудящей тишине уборной негромкий, подрагивающий немного с лёгкой шелестящей хрипцой:              — Говорят, если закрыть глаза и подумать о чём-то хорошем, то приведение исчезнет.              Джуён вздрагивает от звука чужого голоса. Сердце его вдруг начинает биться расторопно, загнанно, а ладони — потеть. Он делает ещё один едва уловимый шаг к Чонсу и врывается в этот аромат сладкой корицы и кофе. Чонсу пахнет вкусно: слюна начинает скапливаться во рту Джуёна, и он с трудом её сглатывает. У него голова лёгкая, а желудок тянет щекотливым ощущением. Непреодолимое желание пронзает тело — сделать ещё один шаг и уткнуться носом в чужую шею, открытую из-за расстегнутого на две пуговицы воротника рубашки. Сделать глубокий вдох, лизнуть, укусить. Узнать, какой Чонсу на вкус.              Джуён чуть покачивается, а потом привстаёт на цыпочки — сердце заходится бешеным ритмом в ушах, проходится пульсациями биения по конечностям. В его голове пусто, когда он быстро тянется и накрывает своими губами чужие. Между его сухими обветренными и влажными мягкими Чонсу — едва уловимая ткань мантии и хлопок простыни чуть толще.              Чонсу несдержанно горячо выдыхает, и Джуён ощущает это даже сквозь ткань. Его сердце воет, скулит, обливается кровью, когда он чувствует на собственных губах тяжесть, но не полный вкус поцелуя — лишь слабые отголоски и всплески, разряды ощущений.              Джуён чуть покачивается на носочках, и теряет равновесие, едва не вцепляется в плечо Чонсу, чтобы удержаться. Он смазано разрывает касание губами, переносит вес на пятки, не падая. Капля воды оглушительно приземляется на раковину из подтекающего крана. Одновременно с этим поскрипывает, приоткрывается дверь, нарушая уединённость уборной — внутрь заскальзывают, врываются отголоски разговоров, цокот чьих-то каблуков в коридоре, весёлый до икоты смех.              Джуён вздрагивает, и всё рушится. Он мелькает, проскакивает к выходу и шаги его теперь слишком громки, слишком человечны. Он всё ещё в простыни, и протискивается мимо какого-то удивлённого слизеринца, решившего посетить уборную. Джуён его, честно, проклинает, когда вырывается в открытый коридор.              Стаскивает простынь и уже только в мантии бежит по коридору, стараясь не привлекать лишнего дыхания. Щёки его краснеют, сердце изнывает, перегоняя кровь быстро-быстро, шумно. В голове хаос и всё сумбурно, а когда Джуён добирается до своей спальни, то стремглав сбрасывает мантию, кидает вместе с изрезанной простынью на пол и падает на кровать, утыкаясь лицом в подушку.              Все его мысли забивает лишь кричащее:              Что он сделал?! Что он, чёрт возьми, только что сделал?!              Его самым натуральным образом бьёт мандраж от собственного поступка и сердце колотится о рёбра, явно хочет создать новую трещину.              Дверные петли скрипят, и Джуён с испугом отрывается от подушки, быстро оборачиваясь через плечо.              Но это Джисок.              Всего лишь Джисок.              Он заходит, сгребая свою простынь-приведение и мантию подмышкой, а другой рукой прижимая что-то к лицу. Когда дверь за ним закрывается, и они оба вздрагивают при узнавании друг друга, Джисок отрывает ладонь от покрасневшей скулы. В руке у него зажат мешочек со льдом.              — Ты уже?.. — Джисок обрывает свой изначальный вопрос. Его глаза округляются при виде пышущего жаром лица Джуёна: — Что с тобой случилось?              Джуён закусывает от нервов нижнюю губу до побеления. Он хочет смолчать, но всё внутри бурлит, кипит невыносимо и в итоге сдавленно прорывается каким-то испуганным шёпотом:              — Я поцеловал Чонсу.              Мешочек со льдом выпадает со звонким стуком на пол из рук Джисока. Он растерянно почёсывает подбородок и ругается:              — Мерлин тебя дери...       

***

      Хэллоуин в этом году приносит в жизнь Джуёна хаос и новые дилеммы, от которых гудит голова.              Они сидят с Джисоком вместе на его кровати, и Джуён водит пальцем по простыням, оставляя на них складки — только бы чем-то занять свой разум.              — А он тебе нравится? — вдруг спрашивает Джисок и шмыгает носом, продолжая прижимать подтаявший лёд к скуле. Джуён вздрагивает и выныривает из пучины мыслей.              — Что?              — Ну, Чонсу. Он тебе хоть нравится? — Джисок пытается заглянуть ему в глаза.              — Не знаю, — Джуён взгляд отводит, упираясь им в опускающиеся за окном сумерки.              — Ты ведь с чего-то решил его поцеловать, — продолжает рассуждать Джисок, настаивая на своей точке зрения. — Вряд ли ты бы сделал такое, если бы от Чонсу тебя воротило.              И выжидающе замолкает.              Джуён только пожимает плечами:              — Наверное.              И так Джуён отвечает уже третий раз, если не четвертый. Их разговор с Джисоком зацикливается, становится простым хождением по кругу: его ответы на все вопросы очень и очень скудные: «не знаю», «наверное» и «возможно ты прав».              — Мерлин с тобой, — на очередную неопределённость Джисок обижается и подпирает подбородок рукой. По пальцам его и запястьям струится холод подтаивающего льда. Джуён елозит на своём месте: ему неуютно в фырчащей тишине сейчас, когда хочется поддержки или хотя бы дружеского пинка. Он вздыхает и полностью разворачивается к Джисоку:              — Что у тебя со скулой?              Джисок притворяется оглохшим:              — А?              — Врезал тебе кто? — Джуёна раздражается и показывает на собственную скулу.              — Да так, — мнёт губы Джисок, чуть прикусывает и пытается будто бы ускользнуть от ответа: — Шуток некоторые не понимают...              — И кто это такой серьёзный?              — Один слизеринец, который мне не очень нравится. Я не знаю как, но он постоянно скатывает у меня все тесты. Вот и решил его немного разыграть, а он сразу — драться, — Джисок сдаётся и рассказывает в чём дело, потирая ушиб. Джуён прячет полуулыбку в ладони.              Так по-дурацки у них в этом году получилось устроить розыгрыш на Хэллоуин, что тут уже не смеяться — в самый раз начинать плакать...              — А если он узнал меня? — Джуён вдруг подскакивает с кровати, пронзённый этой мыслью, и начинает нахаживать круги по комнате.              Джисок ловит его за подол футболки и дёргает, заставляя опуститься обратно.              — Хватит накручивать себя, ты был в мантии-невидимке!              Приходится смиренно согласиться.       

***

      Все дни, следующие сразу после Хэллоуина, даются Джуёну немного с трудом, особенно урок Прорицания в четверг.              Чонсу как обычно заходит в кабинет за пять минут до начала, потому что предыдущее занятие у него было на первом этаже, а добираться оттуда до башни Прорицания — дело небыстрое.              Он подходит к последнему ряду, где уже сидит Джуён, и больше для установленной между ними забавной формальности спрашивает:              — Я сяду?              — Ага, — голос Джуён почти подрагивает. Он отворачивается, уставляясь в спину какого-то когтевранца прямо перед собой, и не смотрит, как Чонсу медленно вынимает своё перо и пергамент, прежде чем сесть рядом. Джуёна вновь обдаёт сладкий запах кофе и корицы.              Чонсу сладкий. У Чонсу тёплые губы, поблёскивающие от слюны и розовый юркий кончик языка. Две верхние пуговицы на вороте его рубашки всегда расстегнуты, обнажая мягкие очертания кадыка и ямку между ключицами. Когда-то эта шея была обернута красным гриффиндорским шарфом Джуёна — он его так и не стирал (вовсе не потому, что шарф до сих пор хранит сладковатые нотки).              Джуён тихо воет и отчаянно стукается лбом о столешницу.              — Джуён? — ладонь Чонсу ложится на его плечо, в чужом голосе звучит беспокойство.              Поскуливая от боли, Джуён приподнимает голову, обнаруживая, что их лица — близко-близко. Дыхание его спирает. У Чонсу губы снова влажно поблескивают и чуть приоткрыты. Джуён прянет и неуклюже стукается затылком о стену рядом. Хватается за ушибленное место и ощущает себя самым несчастным человеком на свете.              При этом резком движении рука Чонсу соскальзывает с его плеча и опускается на колено. Через тонкую ткань брюк Джуён чувствует кожей её жар и становится ещё нервозней.              Чонсу много — он везде, повсюду.              И всё бы ничего, если бы Джуён не знал каково это — ощущать губы Чонсу на своих.              Урок Прорицания проходит почти по-обычному, только Джуён от каждого лишнего касания шарахается. Чонсу под конец это замечает и начинает бояться лишний раз даже подышать в его сторону. Джуёну просто страшно: ему до паранойи кажется, что в тот раз Чонсу понял, кто был тем призраком в туалете, и вот-вот припрёт его к стенке и спросит за поцелуй.              Когда урок заканчивается, они привычно копошатся дольше всех и уходят последними. У Джуёна на губах всё ещё лежит осадком горечь выпитого чая, а в горле першат чаинки: он вдруг становится до глупого суеверен в отношении чайных предсказаний профессора Трелони.              Они медленно спускаются по широким лестничным пролётам на первый этаж и болтают о том, как прошёл день: Чонсу жалуется на практическое занятие и строгость профессора по Зельеварению, а Джуён только поддакивает, ни в силах выдавить из себя что-то толковое. Он вообще весь день как на иголках и даже не может объяснить причину.              — Удачи на тренировке, — Чонсу останавливается в холле у столовой. Дальше ему в коридор направо в гостиную Пуффендуя. Джуён тоже замирает и впервые за сегодня пересекается с ним взглядом.              — Спасибо, — и замолкает. Джуён мнётся, его тянет ещё что-нибудь сказать, спросить, как прошёл Хэллоуин для Чонсу, уточнить, не встречал ли он чего-то странного в туалете на четвёртом этаже. Джуён даже размыкает пересохшие губы, силится переломить этот невидимый барьер в себе, но терпит поражение. Выдавливает лишь скомканное: — До завтра.              — До завтра, увидимся на обеде, — Чонсу как-то едва заметно никнет, уголки губ его подрагивают и опускаются, лёгкая дружелюбная улыбка сходит с лица. Джуён успевает уловить это мельком, прежде чем отвернуться и пройти к выходу, посильнее кутаясь в мантию.              Тренировки по квиддичу — самый лучший способ выбить лишние мысли из головы как в прямом, так и в переносном смысле. И Джуён злоупотребляет им вместо того, чтобы решать собственные проблемы.       

***

      После тренировки от усталости слабеют все мышцы, а ещё промерзают на сквозном осеннем ветре, который скоро сменится на зимний.              Джуён тащит своё тело по внутреннему дворику Хогвартса мечтая лишь об одном — попасть в ванну старост и не вылазить из неё примерно никогда.              Опавшие листья, скованные морозцем, хрустят под его ногами, снова напоминая о приближении скорых холодов. Джуён щурится в наступившей так рано темноте и сильнее кутается в шарф, поднимая его до самого носа. До обоняния долетают уже притупившиеся сладковатые нотки.              Корица и кофе.              Чонсу.              Мысли о Чонсу пробиваются и немного будоражат даже порядком уставшее сознание. Джуён тешит себя мыслью, что завтра пятница, а за пятницей — выходные, на которых можно сходить в Хогсмид и (не) случайно столкнуться с Чонсу там. Он обычно гуляет один, изредка — в компании Гониля. Если Джуёну повезёт, у Джисока будут дела и он не потащится вместе с ним на прогулку. Если Джуёну повезёт — Чонсу снова будет один. И они смогут погулять вместе только вдвоём.              Мечты о Чонсу — приятная нега, отличный способ отвлечься от пробирающегося под одежду холода, такого, что зуб на зуб не попадает. А может всё дело в том, что Джуён опять одет слишком легко.              Он толкает тяжелые двери и попадает в коридор рядом со столовой. Его тут же обдаёт теплом, ветер стихает. Джуён с облегчением выдыхает, ослабляя шарф.              Коридоры Хогвартса к девяти вечера обычно пусты — уроки и кружки уже закончились, и ученики разбрелись по тёплым гостиным и мягким кроватям. Джуёну ещё тоскливее на душе, когда он понимает, что все остальные его сокомандники тоже, скорее всего, нежатся в тепле, тогда как ему, как капитану, пришлось задержаться сегодня почти на час.              Сил хватает дотащится до гостиной Гриффиндора и сбросить верхнюю одежду с сумкой у кровати. Подхватив полотенце, Джуён спускается на пару этажей ниже и нащупывает в полумраке длинных высоких коридоров дверь в ванну старост. Сквозной ветерок успевает забраться под край штанины и лизнуть голень, прежде чем Джуён юркает в небольшую прихожую.              В раздевалке царит по обыкновению ещё больший мрак: ванной могут пользоваться только старосты и капитаны команд, но сколько Джуён не навещал это место, тут всегда было довольно безлюдно и верхний свет редко включался.              Джуёну же сейчас хочется побыть одному и поотмокать в ванной хоть целый вечер, лишь бы натруженные, продрогшие мышцы смогли наконец расслабиться.              По коже пробегаются мурашки, когда он постепенно избавляется от одежды, стаскивает через голову футболку, и ткань в последний раз щекочет тело. Джуён подхватывает своё полотенце и шампунь и выходит из раздевалки в ванную: такую же полутёмную, если бы не пробивающийся лунный свет сквозь большое витражное окно.              Холодная плитка чуть обжигает голые ступни, Джуён замирает.              Неизвестно откуда взявшийся здесь кот подходит к нему и начинает гладится о ноги. Джуёну хватает пары секунд, чтобы понять, что кот ненастоящий — полупрозрачность шерсти и мягкое голубоватое сияние.              Это чей-то патронус.              Джуён с торопливой неловкостью повязывает полотенце на бёдрах и выходит из тени на полосы лунного света. Он кидает взгляд в сторону большой мраморной ванны и выдыхает.              Чонсу.              Его глаза полуприкрыты, длинные ресницы чуть подрагивают, а взгляд прилично притуплен в пол. На открытые плечи и спину Чонсу сквозь витражное окно молоком льётся лунный свет, и кожа кажется бледной-бледной. Он опирается на широкий бортик скрещенными руками, рядом лежит его палочка. Когда Джуён подходит ближе, раскосые кошачьи глаза уставляются на него с каким-то затаённым чувством.              — Привет, — выдыхает Джуён, чтобы хоть что-то сказать. — Тоже решил погреться сегодня?              — Ага, — Чонсу легко улыбается на его немного натянутый шутливый тон.              Джуён наконец перестаёт глупо топтаться на месте и подходит вплотную к ванной, позволяя полотенцу соскользнуть с бёдер. Быстро залазит в горячую воду. Ему кажется, что чужой взгляд скользит по его телу. Только когда Джуён осторожно укладывает полотенце рядом с бортиком, он осмеливается посмотреть на человека подле себя.              У Чонсу румяные от горячей воды щёки, а ещё широкие плечи и развитые мышцы грудной клетки — всё то, что было скрыто раньше школьной униформой и мантией, становится для Джуёна откровением. Он вдруг смущается: себя и своего телосложения.              Джуён не может не сравнивать, и рядом с Чонсу эта разница их тел вдруг становится очень заметной: его крайняя худоба, оголяющая движение каждой мышцы, плоская, почти впалая грудь до выпирающих косточек рёбер, которые можно пальцем пересчитать. Острые-острые коленки. Джуён такой сам по себе — какой-то угловато-квадратный, весь состоящий из тонких частей и остроты. А Чонсу совсем другой — мягкий до невозможности, с округлым лицом и явно проглядывающейся мышечной массой под слоем кожи. Такого Чонсу, наверное, очень приятно обнимать и целовать его пухлые губы, а с Джуёном повезёт, если не уколешься от угловатости его выпирающих костей, общей сухости тела.              — Как прошла тренировка? — спрашивает Чонсу, подсаживаясь ближе. Они почти-почти касаются плечами. Обнажённые.              Эта мысль зудит у Джуёна под коркой мозга, не даёт нормально сосредоточиться. Он отчаянно пытается убедить себя в том, что они оба парни, к тому же друзья, и всё нормально. Он не должен так на это реагировать. Он вообще никак не должен реагировать.              — Как обычно. Правда меня задержали, устал очень, — он отвечает осторожной улыбкой и потирает шею. А потом вдруг вспоминает: — Когда я зашёл сюда, тут был кот! Это ведь твой патронус, верно?              — Да. Я тренировался, у меня завтра зачёт по ЗОТИ.              — А у меня в понедельник, — говорит Джуён с тяжёлым вздохом. — Никак не могу научиться создавать патронуса, видимо придётся от боггарта метлой отбиваться.              Чонсу рядом коротко хихикает в кулак и вдруг предлагает:              — Хочешь научу?              — Я... — Джуён от неожиданности стопорится. — У меня даже палочки с собой нету.              — Можешь попрактиковаться с моей, — быстро находится Чонсу и тянется, чуть вылазя из ванной, чтобы подхватить лежащую неподалёку палочку. Джуён застывает и прилипшим взглядом прослеживает изгибы чужой широкой спины, движения мышц под кожей. А потом Чонсу снова садится и разворачивается к нему лицом. Джуён промаргивается и отводит взгляд. Он не совсем уверен, что ванна старост — лучшее место для подготовки к зачёту по ЗОТИ, но слишком слаб, чтобы отказать идее Чонсу.              Чужая палочка лежит немного непривычно в руке, но терпимо. Джуён перехватывает её поудобнее и направляет кончик в противоположный конец ванной. Он пытается сосредоточится, выудить из памяти какое-нибудь счастливое событие, но всё, на чём зацикливаются мысли: горячая вода, согревающая продрогшие мышцы, и Чонсу рядом. Тепло тела Чонсу, его дыхание, призрачно долетающее до лица Джуёна.              Джуён пробует:              — Экспекто Патронум.              Но ничего, как и всегда, не происходит, только сноп голубоватых искр вырывается из палочки, тут же затухая. Чонсу подсаживается к нему ещё ближе: его ладонь ложится поверх ладони Джуёна, направляя.              — Ты слишком сильно размахиваешь палочкой, расслабься немного... — наставления звучат будто сквозь толщу воды. Ладонь Чонсу тёплая и мягкая, и сам Чонсу тоже всегда — тёплый и мягкий.              При такой близости до Джуёна долетает чужой естественный запах тела вперемешку с чем-то сладковатым и уже привычным: корица и кофе. Так пахнет гель Чонсу — душистая, тающая на языке сладость.              И, естественно, сколько он не объясняет тонкости призыва Патронуса, у Джуёна в голове почти ничего не откладывается.              — Попробуй сам ещё раз, — звучит рядом с его ухом и выдергивает из омута мыслей. Чужое тепло пропадает с ладони.              Джуён безвольно пробует, понимая, что у него с большой вероятностью опять ничего не выйдет.              — Экспекто Патронум, — взмах палочки нежнее предыдущего. И в очередной раз лишь голубоватое свечение. Джуён бормочет: — У меня тяжёлый случай с этим заклинанием, я же говорил...              — Всё в порядке, тебе просто надо... — Чонсу кладёт свою горячую ладонь на острое плечо Джуёна и наклоняется ещё ближе к нему, пытаясь продолжить всё так же терпеливо объяснять. Джуён вздрагивает и резко поворачивается: они почти сталкиваются кончиками носов.              — Извини, — тихо бормочет он и знает, что надо срочно оторвать взгляд от чужих влажных губ, но ничего не может с собой поделать.              Кто-то из них с шумом выдыхает. Джуён всё же осторожно поднимает взгляд и смотрит прямо Чонсу в глаза. Тут же зажмуривается и ресницы щекочут кожу под глазами. Джуён весь напрягается, сердце его бьётся бешено от коснувшейся губ мягкости Чонсу, от нежно-неловких движений на его сжавшемся теле. А потом вдруг расслабляется, когда до сознания нелегко продирается эта мысль — Чонсу целует его.              Чонсу целует его и едва ощутимо касается предплечья, поглаживая большим пальцем напрягшуюся мышцу. Когда Джуён поддаётся ласковым уговорам расслабиться и наконец отпускает себя, Чонсу скользит своей ладонью выше, проходится горячими пальцами по угловатому плечу, проступающим ключицам, замирает подушечкой над бьющимся быстро-быстро пульсом.              Когда Джуён сглатывает и в порыве чувств жмётся ближе, стараясь урвать как можно больше, как можно быстрей, Чонсу смелеет и скользит ладонью на затылок, поглаживая короткие волоски. Поднимается чуть выше, находит стянутые в маленький хвостик пряди и осторожно стаскивает резинку. Волосы Джуёна почти достают до плеч, а каштановая чёлка щекочет лоб Чонсу. Он влажной рукой зачёсывает эти локоны назад и отстраняется.              Джуён прекрасен: губы его опухшие и раскрасневшиеся от поцелуев чуть приоткрыты, глаза поблёскивают на дне неловкой страстью, а грудная клетка вздымается от глубоких вдохов, волосы вьются от влажности.              — Ты такой красивый, — несдержанно говорит Чонсу каким-то сокровенным полушёпотом. Джуён вздрагивает и краснеет ушами, шеей, кончиком носа.              — Правда? — глаза его расширяются, огоньки горят в них насыщеннее. Чонсу кивает с улыбкой:              — Правда, — и заправляет выбившуюся прядь волос Джуёна за ухо. Он наклоняется, льнёт ближе и оставляет поцелуй в уголке чужих губ, на скуле, спускается ниже — шея, яремная вена, кадык и ключицы. Джуён под ним даже от таких незначительных движений подрагивает, задыхается.              Чонсу вдруг останавливает касание своих губ на остром плече и поднимает взгляд.              — Это ведь ты на Хэллоуин был тем приведением? — вдруг спрашивает он, и Джуён отводит взгляд.              — Нет.              — А если честно? — Чонсу оставляет ещё один поцелуй на чужом плече, а потом чуть царапает тонкую загорелую кожу зубами. — Я видел твои кеды: их мантия-невидимка не скрыла.              Джуён с шумом выдыхает, дёргаясь:              — Да.              Улыбка озаряет лицо Чонсу, довольного своей подтвердившейся догадкой, прежде чем в голове проносится ещё одна мысль.              — Джуён, а где моя палочка?              — А? — Джуён рассеянно выныривает из скручивающейся внизу живота неги и только спустя пару секунд понимает смысл вопроса. — Палочка? — он начинает беспокойно елозить, осматриваясь, и Чонсу отстраняется. — Кажется я её где-то тут на бортике её оставлял, но похоже она упала...              — ...в воду, — заканчивает за него Чонсу.              Они переглядываются.              — Чёрт...