Волосы

О выписке Лёва узнал за день до того, как она произошла. Медсестра сказала вечером, что ему нужно собрать вещи, а на следующий день уехать хотя бы в обед. Позвонить Шуре он смог с утра. Шура, не изменяя себе, сразу придумал план: — Так, давай я возьму твою машину, мы с Леней к тебе приедем вместе. Тебе за руль-то можно? Ну, вот, если можно, на такси его обратно отправим и ты поведешь. В три тебя заберём, идёт? — Идёт, — только и смог ответить Лёва. — Так можно за руль? — Мне всё можно, — вздохнул Лёва. — Жду вас обоих. Заходи на территорию, тут вещей скопилось. Не знаю, может, конечно, оставить всё. Так, ладно, тут на телефон очередь. Лёва умылся, тщательно почистил зубы маленькой щеткой с мягкими щетинками (с зубами проблемы были всю жизнь, а в последнее время десна кровоточили и болели без перерыва, а чистить их было то ещё удовольствие), покурил прямо в туалете. В больнице это было нельзя, но курили все, в том числе и персонал. В душ можно было раз в неделю и получилось так, что как раз шесть дней назад он мылся в последний раз. В честь выписки нарушить правило ему не разрешили, да он и спрашивал, ни на что особенно не надеясь. Вещи собирал долго — всё валилось из рук, он постоянно передумывал и с каждым разом хотел забрать всё меньше вещей. В итоге забрал только одежду и тетради с записями и рисунками, а книги и остальное оставил больнице. Переоделся из здешней пижамы в нормальную одежду, которая лежала в тумбочке два месяца. Должен был почувствовать себя тоже нормальным, но почувствовал просто совсем не уместным, захотелось переодеться обратно. Обед, тихий час. Медбрат заглядывает в палату — в ней Лёва читает книгу, не добитую всего-то на треть. Её он тоже оставит здесь. Кивают друг другу. В коридоре ждёт Шура — довольный, радостный, в руках — пальто. Лёва заезжал сюда в тёплой куртке, ведь дело было в январе, а теперь, в середине марта, заметно потеплело. Они коротко обнимаются. — Спасибо, до свидания. Всего доброго, — выдавливает из себя Лёва. — Обратно не ждём, — молодой медбрат коротко разгибает ладонь, растопыривает пальцы, прощаясь. На улице Лёва бывал два раза в неделю, пока лежал в больнице. О том, чтоб выйти за территорию, уже месяц как не думал — он привык быть здесь. Ему не было ни плохо, ни хорошо, было иногда даже спокойно. А в жизнь, от которой он, признаться, не успел отдохнуть, но успел отвыкнуть, ему возвращаться не хотелось. — Левка, чего молчишь? — А? А что? — Лёва обернулся. Шура опять улыбался и ждал от него того же. Он тоже улыбнулся — неровно, как всегда. — Я спрашиваю, как дела. — Да как видишь, Шурик. Бывало и лучше. Живот уже не болит, но железо надо будет пить ещё пару дней. Да всё хорошо. Мысли всмятку. Хочу домой. Хочется помыться. — Мы с сайтом возимся, опять какие-то проблемы. Тебя все потеряли, скучают. Кажется, кто-то стал догадаться, что это не воспаление лёгких. — Да уж… Ну ничего, — прожевал Лёва. Всё сделали так, как и сказал Шура. Водителя отпустили на такси, за руль сел Лёва. — Ты рассеянный, Лёвчик. Может, тоже на такси? — Хочешь — езжай на такси. Я на машине. — нахмурился. — Блять… Что я сказал? Нет, извини, Шур, мне себя надо по губам бить. Я так не думаю, — Лёва оживился впервые за встречу. Шура не обиделся, даже напротив — его это повеселило. — Тебе там что, элексир правды тоже дают? Хорошее дело. Лёва взвыл и стал выезжать с парковки. — Прости. Да. Элексир правды. Шура думал, о чём спросить или рассказать, и не мог найти ни одной темы. Не только из-за неловкости, но ещё и из-за того, что не был уверен, что Лёва сможет поддержать разговор, а перегружать его совсем не хотелось. — Так… давай мы заедем в магазин, потом можешь выкинуть меня на Маяковской и домой ехать, — решил Шура. Немного помолчал. — Или мне поехать с тобой? — Да нет, давай лучше как ты сначала сказал. Тебе не понравится сейчас со мной, ты знаешь, я такими словами не бросаюсь… но мне правда надо изолироваться. — Как знаешь. Но если ты рисуешься… — Да не рисуюсь, нет. Шурик, я два месяца провёл в палате с минимум пятью мужиками, а неделю — с десятью, десятью, ты представляешь себе? Я хочу до конца жизни никого не слышать и не видеть. Я приму обет молчания и буду целовать каждый миллиметр квартиры за то, что в ней никого больше нет. — Да… — протянул Шура, закуривая. Лёва и сам частенько курил в машине и не запрещал в ней этого, в отличие от всего остального. Снег зимой Шура отряхивал не меньше минуты прежде чем заслужить право сесть в неё. — Наверное, этого мне точно видеть не стоит. Ладно, Лёвчик. Раз уж ты у нас теперь мизантроп. Лёва убрал с руля одну руку, повернул ладонью вверх с двумя оттопыренными пальцами. Шура сразу понял, к чему это, и вложил между пальцев свою сигарету. Пару раз затянувшись, Лёва хотел отдать обратно, но Шура уже закурил новую. Если он не говорил, то должен был курить, а если и не курил, то начинал напевать. Шура вообще не закрывал рот, когда кто-нибудь был рядом. Даже Лёва, которому он вроде как полностью доверял, сейчас заставлял поволноваться. В общем-то, не без причины. — Заедем в Монголию или в Спарту? — спросил Лёва, улыбнувшись уголком губ. Уже не в ответ на Шурину улыбку, а сам — это не могло не радовать. — У тебя дома вообще ничего нет, поехали в Спарту. Спартой они называли Спар, а Монголией — Магнолию. Шура любил большие магазины и никогда не уходил из них без всяких лишних мелочей — набора мыла, тряпок для швабры, новой кружки, крема для рук, носков или маски для лица. Лёва бы, будь его воля, вообще не занимался ни покупками, ни домом, но воли его не было и поэтому всё же занимался. Такого удовольствия как Шурик, гладящий утюгом скатерть прежде чем застелить на стол и складывающий носки по цветам, он не испытывал. А Шура мог часами наводить порядок в и без того чистом доме, всегда одинаково сворачивал вещи, пересыпал крупы из упаковок в баночки и ставил по одной линии в специально отведенное на столешнице место. Он всегда таким был, даже когда ни на что из этого у них не было денег — тогда он развлекался тем, что всё время стирал обувь, расчёсывал волосы, пока они не ложились волосинка к волосинке, или мыл окна. Иногда Лёва специально менял порядок книг, которые Шурик расставлял по цветам или авторам, и он замечал это достаточно скоро. В общем, уютным они считали совершенно разные вещи и не трудно догадаться, кто уступал. Уступал Лёва, ему было не жалко. — Я тебе два раза уборку заказывал и сам порядок навёл пару дней назад, заранее, чтоб не париться, когда ты выпишишься. — И мои носки тоже теперь лежат каждый на своём месте? — Да. — Давно такого не было. Наверное, радуются. — Я тебе ещё бальзам для стирки оставил, порошок, вехотки, перчатки. Ну, увидишь. Это можем не покупать. — Гора с плеч, — хмыкнул Лёва. Увидев, что Шура закатил глаза, поддался: — Спасибо. Народу в Спаре почти не оказалось. Купили много всего, чтоб холодильник не пустовал — курицы, котлет, замороженной рыбы, яиц, хлеба, кофе и чая, молока, лука, несколько видов макарон, гречки, риса, фарша — Шура методично складывал в тележку, казалось, всё, что видел, а Лёва был не против. В больнице их кормили четыре раза в день. Лёве не нравилось столько есть, но он не протестовал. Несколько раз с него брали обещание, что так он будет питаться и дальше — завтрак, обед, перекус, ужин. Лёва соглашался и знал, что должен будет начать, но сомневался, что начнёт. — Ты это всё потом выкинешь? — уточнил Шура. Лёва обернулся — они едва не прошли мимо отдела со сладким, мимо которого он не проходил никогда. Завернули. В тележку полетели кит-каты. — Почему? — спросил, думая, чего бы ещё положить. — Ты почти не готовишь, да и не ешь. Лёва сначала хотел промолчать, но собрался с мыслями и всё-таки ответил. — Надо будет начать. Сказали, нужно есть хорошо. Да и делать мне теперь, кроме этого, нечего. — И что, ты будешь? — Шур, ты что от меня хочешь? Сказали, что надо, но откуда я… Я не знаю. Постараюсь. Всё, прости, — Лёва посмотрел вверх. — Видишь, какой я дёрганный. Я не со зла, просто надо немного отдохнуть от всех. — Да, Лёвчик. Я просто заинтересовался. — Я по крайней мере постараюсь. Надо меняться, — Лёва вдохнул, чтобы продолжить мысль, но не стал. Хотя Шура поднял брови и немного наклонил голову назад, изо всех сил показывая, что слушает, Лёва только рукой махнул. — Может, помочь тебе с готовкой? — Не надо. Котлеты пожарю. Если херня получится, так хоть выводы сделаю, — объяснил Лёва. — Да и у тебя же дома Оля. — Мы ещё под Новый Год разъехались, — напомнил Шура. — Я один как пень. — Не знал… И где она сейчас? — В Венеции, думаю. Или уже в Голландии… Её тут особенно ничего не держит, она давно хотела уехать. Я за неё рад. Может, ты помнишь — мы уже редко виделись. Вообще-то, последнее Лёва и правда помнил хорошо. Шуру устраивали такие гостевые отношения, да и Оля особо несчастной не выглядела. У неё была своя карьера, своя жизнь — к Шуре она относилась не серьёзнее, чем он к ней, поэтому жили спокойно. С Лёвой она тоже ладила, хотя общались они не слишком часто — только когда тусовались. По прошествии нескольких лет и эти отношения себя изжили, но для них обоих это не было неожиданностью. Шура вообще не любил обременять себя какими-то обязательствами — а может, просто боялся. С Лёвой боялся точно — когда-то они были в настоящих отношениях, но каждый раз в итоге заканчивался тем, что они становились просто друзьями и любовниками. Одно Лёва знал точно — когда они были в отношениях, ни о какой несерьёзности и речи не шло. Это было сложно объяснить, но Лёва чувствовал, что его для Шуры достаточно всегда, сколько бы он сам в себе ни сомневался. А про Олю он спросил из любопытства, хотя знал — если услышит, что с Шурой она больше не живёт, на один барьер останется меньше. Как Шура и попросил, Лёва высадил его на Маяковской. Они попрощались неловко — обнялись коротко, по-деловому, не договорились, когда снова увидятся. Лёва вздохнул с облегчением и включил музыку. До дома из-за вечных пробок в центре тащиться пришлось все двадцать минут, хотя Лёва рассчитывал добраться за семь. Квартира встретила свежим воздухом, запахом чистоты. Окно в спальне было открыто. Лёва отряхнул ноги, переобулся в тапочки, повесил пальто и донёс продукты до кухни. Врубил телевизор и даже оставил новости, которые обычно пролистывал. Макароны и крупу в шкафы, мясо в холодильник, сковородку на плиту, масло на сковородку. Когда масло зашкворчало, он открыл фарш и, перевернув коробку, прямо пластом вывалил на сковородку. Снял с верха пленку, разделил на несколько частей лопаткой и стал возить по сковородке, пока фарш не поделился на маленькие кусочки и не поджарился. Макароны сварил, даже порезал овощи на салат. Макароны по-флотски, потому что котлеты — уже долго и сложно. Разгорячившись, ещё поджарил лук — вообще-то сам он лук не очень любил, но Шура добавлял его везде и в итоге Лёва тоже привык. Накрыл на стол — поставил подставку, глубокую тарелку под салат, среднюю под макароны, положил приборы. Полистал каналы, нашёл Парамаунт, оставил. Спокойный вечер, спокойный ужин. Ещё вчера за ужином он сидел за общими столом на четверых и ковырял ложкой гуляш с жилками вместо мяса, надеясь, что медсестра оставит ему побольше сладкого из передачки. Это напоминало об армии, хотя в армии было повеселее, конечно. И кормили вкуснее. После армии он тоже долго не мог привыкнуть к гражданке — это с тех пор у него осталась привычка вставать как можно раньше, вне зависимости от того, когда лёг. После армии он сильно набрал. Служба была единственным временем, когда он ел в режиме и много, но так же много и тренировался, да и было ему едва за двадцать. А вот после демобилизации случилось что-то странное, вес пошёл вверх. Вернулись подростковые проблемы, о которых на службе он совсем забыл. Лёва заметил, что думает об этом вместо того, чтоб смотреть сериал, тряхнул головой. На глаза упала чёлка. Он не стригся два месяца и решил, что не будет стричься дальше — отпустит каре как пару лет назад, собьёт челку на половину лица, будет всё как всегда. После ужина Лёва помыл посуду, протер стол, столешницу, раковину, прополоскал тряпочку, повесил её на кран. На часах было десять — как раз время отбоя в больнице. В сон тянуло сильно, но он понимал, что так просто не уснет — теперь квартира казалась непривычной, а жизнь была непривычной по-настоящему. Никого рядом, он трезвый, ложится рано и сытый. Он никогда не был один, хотя вообще-то он это любил. Он интроверт, но один быть не любит — как-то страшно. И когда кто-то рядом — бесится. В общем, замкнутый круг. Немного почитал. Зрение сильно испортилось, придётся делать очки. Раньше у него уже были одни, но сломались (Лёва сел на них, когда искал). Когда он носил очки, зрение было +1 и астигматизм, наверное, уже стало сильно хуже. Во дворе кто-то болтает. У соседей сверху плачет ребёнок. Лёвиному ребёнку три, но он далеко. Подушка холодная. Двуспальная кровать огромная, когда спишь один. На ней как будто можно потеряться. Лёва лежит с краю, хотя мог бы и посередине. Он взял вторую подушку, положил под грудь. Хотелось курить, хотя перед сном только-только покурил. В больнице не было возможности выпить, а сейчас возможность появилась. Почему бы ему не выпить? Ну просто почему, что мешает? Спуститься в магазин, купить бутылку вина, налить в бокал, быстро выпить. Встать с кровати, переодеться, обуть кроссовки, выйти в подъезд, спуститься, открыть дверь на улицу, пройти метров двести, там будет магазин. Ничего не мешает. Ничего. Но ничего и не сдерживает. Когда Шура предложил поехать с ним, надо было соглашаться. Шура бы запретил, у него хорошо это получается. И поддержал бы. Лёг бы рядом и всю ночь ворочался. С ним Лёва бы не волновался и ни о чем из этого не думал. Когда они вместе, всегда легче засыпается. Оба во сне, бывает, разговаривают, но друг другу не мешают. Господи, они знакомы двадцать лет. Шура не стареет, а вот Лёва да. Жаль, что не рядом, а рядом никого. Самого себя ему недостаточно и никогда не было достаточно. В тридцать три уже должно бы быть достаточно самого себя, а ему — нет. Кажется, ему совсем не тридцать три, где-то потерялись десять лет. Он очень скучал по Шуре. Сначала им можно было видеться только пять минут в день, через неделю их уже оставляли и на полчаса, но большую часть этих встреч Лёва почти не помнил. Раз десять Шура приезжал просто так — Лёва спал, его не будили. В такие дни хотелось себя поранить, когда он просыпался, смотрел на часы и видел, что время для свиданий прошло. А когда Шура приходил, Лёве иногда было даже нечего ему сказать. В нём неожиданно могли подняться обида и злость, а ещё он просто мог устать. Но Шура ничего и не требовал, просто приходил, приносил большие передачки. Потом Лёве по частям их выдавали. Поняв, что всё равно не уснет, Лёва встал, глянул на время — двенадцать. Почти два часа он провалялся в кровати. Вспотел, устал, как будто всё это время вагоны разгружал. Пошёл на кухню. Поставил чайник. Из сладкого они купили батончики, шоколад, конфеты с карамелью. На конфеты Лёва и обратил внимание. Одна, две, три, пять, десять. Остановился, когда до конца упаковки оставалось две. Плохо стало только тогда, когда он подумал о том, сколько уже съел. Запил чаем. Немного тошнило, но это было лучше, чем ощущение пустоты. Пустоту внутри всегда нужно было чем-то заполнять, часто — в прямом смысле слова. Остальные конфеты Лёва развернул и выкинул, чтоб даже не было соблазна достать. Не то чтобы он в любом случае полез в мусорку, просто так было спокойнее. Быстро выпил горячий чай. Вот теперь можно было спать. Сегодня по-другому не получилось. *** Жить одному оказалось ужасно скучно. Лёва успел заскучать и по Шуре, и по больнице, и по армии, и по Ире, и по Асе, и по турам. Он всё время думал — иногда хотелось биться головой о стену до тех пор, пока не выбьет эти мысли о том, какая же у него хреновая жизнь. Один раз даже действительно ударился, но смог убедить себя в том, что не специально. Хотя в голову лезло всякое, Лёва был достаточно умён, чтоб понимать, что практически всё из этого неправда. Что жизнь у него хорошая — карьера, талант, голос, эта квартира, друзья, фанаты, контракты, путешествия, деньги. Что сам он ради этого неслабо постарался. Что дальше, наверное, будет только лучше, если он продолжит стараться. Понимал, но обрадоваться этому не получалось. Из-за этого он только сильнее злился на себя. Он вообще за всё на себя злился, особенно когда рядом не было никого, на кого ещё можно было разозлиться. В больнице ему не давали советов, но намекали на то, что он не привык жить свою обычную жизнь и нужно бы попробовать. Это была правда. Своя жизнь — это когда каждый день проводишь с собой, узнаешь себя, думаешь о том, чего хочешь. В общем, то, что есть у большинства. Ему надо бы попробовать не пытаться сбежать, а столкнуться лицом к лицу с тем, что так его пугает — с обыденностью. Сначала Лёва жил с старшим братом, потом остались только родители, но уже скоро появился Шура. Несколько лет в Израиле окончательно отделили Лёву от себя и приколотили к Шуре, хотя они и до этого уже прикипели, но окончательно — именно тогда. В России у него появились наркотики, алкоголь, сцена, много друзей, поклонники — он совсем потерялся. В итоге оказался там, где оказался. На следующий день дела у Лёвы нашлись — душ, чтение, уборка всё ещё достаточно чистой квартиры. В душ Лёва шел, сознательно не смотрясь в зеркало. В больнице зеркало было только в коридоре, маленькое и круглое. Он не видел своё тело два месяца и не хотел бы видеть дальше, но ближе к середине дня понял, что посмотреть должен. Иначе, если не посмотрит, будет чувствовать себя ещё хуже. А также нужно было взвеситься. Хотя Лёва и без этого чувствовал себя потяжелевшим, не таким тонким как раньше, неуклюжим — всё равно ему были интересны именно цифры. Сначала весы. Лёва быстро встал и увидел — семьдесят два. На десять килограммов больше, чем раньше. Как это было возможно, он сам не понял — он набрал их за два месяца в больнице, потому что до госпитализации взвешивался почти каждый день. Помнил, что в последнее время вес на нём горел как никогда — по два килограмма в неделю и так целый месяц. Последняя цифра, которую он помнил, как раз шестьдесят два. Конечно, этот вес он вернуть не надеялся, но рассчитывал хотя бы на шестьдесят семь — золотую середину. Когда он начинал весить меньше, быстро старел. — Да блять, — выдохнул Лёва и провёл руками по лицу. Тут же он почувствовал весь этот вес — как давит резинка штанов на живот, как плечи сковывает футболка. Перед зеркалом разделся, покрутился, вдохнул и выдохнул. Да, весы, кажется, не врали. Плечи раздались, уже не торчали мышцы, живот немного вывалился, ноги и особенно руки стали выглядеть короче. Он ещё никогда себя таким не видел. До приезда в Россию и в самом начале он весил около семидесяти, но тогда было по четыре тренировки в неделю и бег — это были совсем не те семьдесят, что сейчас. Впервые он не увидел свои рёбра. Всегда видел, а больше — нет. Он как будто тонул в себе самом. Сначала затошнило — даже показалось, что вот-вот вырвет. Он почувствовал в животе всё съеденное за последние дни, желудок как будто расперло. Но его не вырвало, хотя отчасти он бы этого хотел. Лицо было отекшее и какое-то большое — кажется, от таблеток. Может, и сколько-нибудь килограммов — тоже от них, но большинство — честно наедено и належено. С едой всегда было как-то не слава богу. До поры до времени сложно было заметить, что что-то не так — иногда он отказывался от пищи, иногда ел меньше, чем нужно, иногда сразу после шел висеть на турниках или гулять. Говорил родителям, что не хочет быть толстым — ну а кто хочет? Шура тоже думал, что это просто такая черта характера. Потом был переезд в Израиль, после которого Лёву было не узнать — худой как щепка, сухой. Шура тогда сказал: «Это ты у нас в кабинете биологии стоял все эти годы», потому что испугался. Лёва был всем доволен, потому что с самого начала подросткового возраста пытался избавиться от какой-то своей мягкой детской припухлости и получилось это в конце концов без усилий: просто из-за нервов поесть не получалось. В Израиле нервы закончилось, а началась жизнь с Шурой и его родными, и вот уже и Лёва, и он сам стали занимать гораздо больше места. Тогда худеть стали вместе. Тётя Инна беспокоилась и всё время пыталась их накормить, но сама невольно подначивала — спрашивала, бывало: «Лёва, это ты ночью ходил? Такая походка у тебя тяжёлая, прямо топаешь, ты что, на пятку стал только наступать?» Шура покатывался со смеху, глядя на Лёвино лицо с широко открытыми глазами, высоко поднятыми бровями и губами, растянутыми в улыбке. Он делал такое лицо, когда хотел показать, что ему очень-очень неловко. Похудели, когда съехали от родителей, потому что есть стало нечего. А кроме шуток, именно тогда Шура начал подозревать, что что-то в этом не так. Лёва то совсем не ел, то впихивал в себя столько, что Шуре становилось страшно — а вдруг он следующий? Он всегда относился к Лёве бережно и ему хватало такта не указывать на то, насколько это странно, но Лёва и сам всё понимал. Поговорили они только тогда, когда Шура услышал, как Лёву рвёт. Лёва честно сказал, что не знает, в чём дело, да и тошнило его часто просто так — от усталости, от стресса. Признал, что странно питается, но ничего менять не спешил. Со временем становилось только хуже, но это ясно сейчас. А когда Лёва приехал в Австралию после службы (ну, не сразу, но в целом), крупный, спортивный и здоровый, Шура думал, что всё наладилось. Хотя, конечно, думать, глядя на него тогда, получалось плохо. В последние годы Лёва только и делал, что искал повод себе навредить, ради какой-то высшей цели. Если разобраться, то ему, конечно, нравилось собственное тело худым, но не настолько, чтоб класть на его достижение всю жизнь. Но разобраться он попытался только тогда, когда уже почти себя извёл. Сейчас Лёва позвонил в зал, в котором не появлялся уже месяца четыре, и возобновил абонемент. Больше в тот день поесть не получилось. Следующий день начался с тренировки, а продолжился Шуриным звонком. Шура интересовался делами, Лёва ответил, что всё нормально. — Не хочешь сегодня поужинать? Приходи. Ты что-то пропал совсем. — Переживаешь? — спросил Лёва зачем-то. Если бы подумал дважды, сказал бы что-нибудь другое. — Да нет, просто скучаю. Хочу в третий раз послушать, какое в больнице колючее одеяло. — Какое… Что? Я рассказывал про одеяло? — На второй день ты мне два раза про него сказал, потом ещё раз. Я думал, ты помнишь. — Нет, наверное, это ты мне расскажешь больше, чем я тебе. Я почти не помню. Но это хорошо, надеюсь, и не вспомню никогда. Когда приезжать? — Приезжай в восемь. Приготовить индейку с картошкой? — Ну всё, не дразни. Буду, — помолчал. — Купить что-то? — Что-то купи, если хочешь, — ответил Шура неопределенно. Кажется, они флиртовали. — Я даже знаю, где найти: где-то, — засмеялся, но коротко. — Ладно, Шурик, пока ты тоже не начал сходить с ума, я от тебя отстану. До скорого. Лёва услышал, как Шура засмеялся тоже, и положил трубку. Внезапно очень захотелось не ехать, захотелось улететь куда-нибудь далеко, в Минск, или просто закрыться в квартире. В животе закрутило. Проще сбежать, чем переживать всё это, особенно без допинга. Вечером Лёва привёз сок, фрукты, диск с фильмом, который они опять не посмотрят. Шура приготовил ужин, дверь открыл, держа в руках кота. Лёву сразу обнял, но аккуратно, не зная, как тот отреагирует. Лёва тоже не знал, как отреагирует, но в итоге потянулся навстречу. Он не совсем владел собой и вообще-то это было самое приятное из всего, что он испытывал. — Как ты там? Что делал? Как после выписки? — Шура взял Лёвины кроссовки и поставил к стенке. — Хочется обратно, — признался Лёва. — Но пока что причин возвращаться особо нет. Фильм включили, но внимания не обращали. Лёва ел с удовольствием — сегодня была тренировка и долгая поездка на машине, чтоб не возвращаться домой. После еды у Лёвы немного закружилась голова — но этого немного хватило, чтоб он испугался, вспомнив больницу, и рассказал Шуре: — Голову ведёт. — Сильно? — Так, прилично. — В обморок? — Нет, думаю нет, немного темнеет, — Лёва поджал губы, выпил холодной воды, которую быстро плеснул в стакан Шура. — Устал? — Да я… таблетки не выпил, — Лёва не стал скрывать. Секунд через двадцать стало лучше, вот и уже жалел, что сказал обо всём. Он ждал, когда Шура начнёт читать нотации, но Шура не начал. Шура налил ещё воды и остался стоять между раковиной и Лёвиным стулом. Положил руку ему на спину. Рука оказалась влажной, тёплой и тяжёлой. Лёва всё меньше думал о том, что заставляло его держаться в стороне, и о том, что ещё пару часов назад хотел на время отдалиться от Шуры. Поэтому он боялся приезжать и не хотел ни прикосновений, ни долгих разговоров. Шура рассказал, как тяжело сейчас будет с выступлениями, альбомом и прочим, но рассказал с задором — ему нравилось решать проблемы. Лёва слушал вполуха. После чая порылся в кармане и нашел блистер таблеток, которые должен был выпить ещё в обед, и выпил сейчас. Вообще-то он планировал оставить их дома, но в последний момент схватил и сунул в карман, весь блистер. Сам рассказывал мало, только смеялся. Он по привычке смотрел на Шуру немного дико — наклонив голову вперёд, украдкой. Шура заметил его и стал говорить тише. Разговор начался спокойный, медленный. К одиннадцати Лёва засобирался, и Шура без труда отпустил его. Пошёл провожать в коридор. Когда Лёва уже стоял в дверях, они обнялись. Лёва положил голову Шуре на плечо — он делал так всегда. Они простояли с минуту, и Лёва отстранился, сделал шаг назад, но небольшой. На лицо опять упали волосы, но он не подобрал их, а попытался сдуть. Подобрал Шура. Взял прядь между пальцев, заткнул Лёве за ухо. Большим пальцем провёл по щеке. Лёва не отреагировал почти никак — только поджал губы, когда сглатывал. Шура положил и вторую ладонь и теперь Лёва немного повёл голову назад, но Шура остановил его, уже крепко взяв лицо в свои руки и наклонив к себе. Лёва опустил глаза, мол, да делай ты уже что хочешь, сам решай, что нужно. — Лёвка, — Шура погладил его щёки. Он думал спросить, неужели Лёва не хочет оставаться, но подумал, что уже знает ответ. И медленно стал целовать его поджатые твёрдые губы.

***

Лёва остался. На ночь, а потом ещё и ещё. С Шурой было хорошо — даже если не учитывать, что два месяца к Лёве в целом не прикасался никто, кроме врачей, с ним было прямо хорошо. Лёве хотелось обнять его так, чтобы всё заболело. Он проснулся через часа два после того, как они уснули, перевернул Шуру на спину, прижался. Немного полежал, разбудил окончательно (Шура всё ещё продолжал дремать даже после того, как Лёва повозил его по кровати и похлопал по щекам). Сказал, что ещё не устал. Шура засмеялся, но ответил, когда Лёва стал целовать его, залезая сверху, и вообще никак не показал, что не успел за два часа соскучиться так же сильно как Лёва. В общем, почти не спали. С Шурой вообще всегда было легче, даже когда он не помогал и даже когда немного мешал. Например, в один из вечеров было так: — Лёвчик, ты таблетки пил? — Пил. — Утро, день, вечер? — Вечер, половина десятого уже, — поерничал Лёва, глянув на часы. — А что? — Да нет же. Вечером, утром и днём всё пил? — Нет, — Лёва наклонил голову вбок и похлопал ресницами. — Ты же издеваешься, да? — уточнил Шура невозмутимо. Смотрели они друг на друга из разных комнат: Шура в коридоре отряхивал туфли, Лёва на кухне пил чай. — Нисколько, — Лёва пожал плечами. — Ладно, проходи, я тут тебе лягушачьих лапок нажарил, — Лёва кивнул на сковородку на плите. — Мне этот рецепт подсказал новый друг, — он взял губку из открытой упаковки, которую не успел ещё спрятать в шкафчик, и поболтал ею. — Давай, не стой в проходе, только осторожнее, пол — это лава. Давай как Миша, по потолку, — Лёва указал на покачивающуюся люстру. — Смотри, как он рад тебя видеть, аж светится весь. Шура вздохнул — он давно научился не вестись на Лёвины провокации, — но смешок из него волей не волей вырвался. — Так… ты что, обиделся? — Нисколько, — прошипел Лёва. — Мне нравится, когда мне не доверяют, хотя я уже несколько недель в лепешку расшибаюсь и держусь. Может, для профилактики меня током шибанешь? Мы, сумасшедшие, такое любим, это очень помогает. Шура не выдержал и засмеялся, мотая головой. Лёва не столько смешил его, сколько умилял — почти всегда, что бы ни делал — и от этого Шура смеялся. Он не злился, когда Лёва показывал, насколько он его раздражает, или высказывал претензии. Шуре эта откуда-то появившаяся бойкость нравилась, потому что раньше Лёва был куда более покладистым и, наверное, даже немного его боялся. А сейчас у него появился голос. — Ну всё, хватит, я понял. — Да что ты понял? Шур, я хоть раз их не пил за это время? Только один раз, и то рассказал сразу. Давай я тоже буду спрашивать — а ты точно… — Прости меня, Лёвчик, — перебил и Шура широко расставил руки. Сгреб в них напыжившегося Лёву. — Иди сюда. Не ругайся. Я же не со зла. Какой у тебя всё-таки язык острый, а. Ты с характером. Так мне и надо. Я такой дурак. Всё, успокоился? В итоге Шура отступил, совсем. Он даже и сам не понимал, что вынуждает его всё время контролировать Лёву и не только его действия, но и в каком-то смысле даже мысли и настроение. Когда Лёва задумывался или был не в духе, Шуре казалось, что его обязательно надо развеселить или расспросить, иначе что-то плохое обязательно произойдет. Вот только что? Лёва сорвётся? Закроется от него? Он что-то задумал и наделает глупостей, если его не отговорить? Да, именно этого Шура и боялся. И боялся не без причины. Но также он понимал, что даже если будет контролировать всё, что Лёва делает, знать обо всех мыслях, это не поможет. И он решил поступить по-настоящему смело — попробовать отпустить. Отпустить вообще всё. Мысленно, не озвучивая, дать Лёве последний шанс и, если что, просто отрезать от себя. Хотя решил, всё равно сдерживал себя с трудом и то и дело пытался влезть в вещи, которые оказались для Лёвы гораздо интимнее, чем он мог предположить. Потом конечно стыдился, да и Лёва его стыдил. Постепенно привык и понял, где пролегает эта граница, и перестал за неё заступать. А Лёва понял, что впервые за много лет стал самостоятельнее. С самого первого дня он сделал рывок, а потом, как самому показалось, сдал назад, когда остался у Шуры. Но на деле было ли это слабостью? Избегать чего-то или кого-то очень просто. А попробовать просто быть рядом, не сливаться, не зависеть, не убегать — вот это уже что-то новенькое. Вот так он и решил.

***

Тот вечер вообще прошёл странно. Во-первых, Лёва готовил — это всё ещё было в новинку, хотя получалось у него внезапно хорошо. Он сильно обжёгся — когда складывал на сковородку корюшку, на пальцы попало раскалённое масло. Шура в этот момент стоял рядом и резал салат — когда Лёва дёрнулся, он и сам испугался и ножом скользнул себе по ладони. Потом ужинали, оба с боевыми ранениями. Шура как всегда пил кофе — проблем со сном у него никогда не было, а вот привычка пить много кофе была и ещё какая. К тому же, перед сном им обоим нужно было ещё немного поработать — весь процесс встал, а впереди были концерты и все ждали от них сводок — как дела, будут ли выступления, будут ли песни. Почту решили разбирать в четыре руки, хотя изначально Шура собирался делать это самостоятельно. Работа не склеилась с самого начала. Шура открывал электронные письма, читал, хмурился и говорил: «так, ты точно иди нахуй» или «а ты вообще кто?», а Лёва диктовал, что можно каждому ответить. Уставшие, ничего лучше придумать не смогли. Лёва вырубался теперь по щелчку пальцев. Шура обычно тоже, но сегодня почему-то никак не мог. Сначала лежать было неудобно, потом шея затекла, а спустя полчаса началось что-то совсем странное. Он вдруг понял, что замёрз, да так, что пошевелиться не может: его практически сковал мороз. Когда ребёнком надо было идти в школу рано утром, зимой, ещё затемно, он чувствовал что-то похожее. Он выполз из-под одеяла, дрожа, стал растирать руки, закрыл окно, опять лег. Сердце колотилось громко, быстро и сильно, даже в груди заболело. Горло странно сжалось. Когда он попытался, но не смог сделать вздох, совсем испугался и подскочил. Его одновременно и крупно колотило от мороза, и странно жгло изнутри, а воздух стал густым и тяжёлым — не втянуть ни ртом, ни носом. Или лёгкие уменьшились? В груди слева болело всё сильнее. Он опять встал, но ноги тоже подвели — стали как ватные. Шура ещё никогда всерьёз не думал, что вот-вот умрет. Хотя и операции ему делали, и на самолёте они попадали в такую турбулентность, что Лёву мутило до полуобморока, и сознание он терял, и в Израиле им пару раз приходилось прятаться в бомбоубежище во время самой настоящей тревоги. Но в каждый из тех разов он понимал, просто чувствовал, что всё обойдётся. А сейчас он вдруг четко осознал: да я же сейчас умру. Только поэтому он стал расталкивать и звать Лёву — оказалось, это то ещё неловкое занятие. Лёва спал как в последний раз. — Лёва… Лёвка, проснись, — Шура быстро догадался похлопать его по лицу, но сделал это неловко — потому что совсем не хотел. Лёва нахмурился, отвернулся — тогда Шура взял его за плечи и стал трясти. Вот теперь Лёва пришёл в себя. — Шурик, — он стал тереть глаза, — я же сплю… Да блин, у меня нет радио, оно на дереве, я боюсь туда лезть, — объявив об этом, Лёва снова попытался улечься, но Шура не дал. — Лёв, мне что-то совсем плохо, мне кажется, у меня инфаркт. Лёва немного помолчал, словно уже успел крепко уснуть, а через пару секунд подскочил. Наконец понял, что происходит. — Что? — сразу сел на кровати, внимательно посмотрел на Шуру. Потянулся к тумбочке, включил свет. Шура сощурился и отвернулся — свет резал как никогда. — Ты чего? Я ничего не понял… — У меня инфаркт, мне кажется, — Шура всё ещё старался глубоко дышать, но это, казалось, только вредило — вдохнуть он так и не мог, а сердце начинало биться особенно сильно. — У тебя? Почему это? — Лёва сразу приложил ладонь к Шуриковскому лбу. Влажный, не горячий. — Не знаю. Сердце болит и колотится, дышать не могу, грудь как будто что-то давит. Очень хреново. Мне кажется, я умру сейчас, — сказал Шура совсем уж честно, хотя изначально не планировал. Никак не получалось взять себя в руки, хотя обычно это сложности не представляло. — Правда сердце болит? — Да, слева колет. — И в руку отдает? — Немного немеет. Лёва, давай в больницу лучше поедем, мне же реально кажется, что я сейчас подохну, — Шура убрал назад уже промокшие волосы. — А морозит? — догадался Лёва. — Очень. — Значит, жить будешь. Вставай, пойдем на кухню. Тебе наверное кажется, что ты не можешь, но ты можешь, надо просто сосредоточиться. Шура знал, что может, просто каждый шаг был словно по вате. На кухне он рухнул на стул и обхватил себя за плечи, греясь. Лёва достал тонометр и подключил к нему. Давление оказалось высоким, но не настолько, чтобы по-настоящему испугаться. — Ты просто выпил много кофе, — объяснил Лёва. Налил воды, протянул Шуре. Тот взял стакан, но отставил на стол. Лёва заметил: — Нет, пей. Горло отомрет. — Что это вообще? — Шура с трудом отпил из стакана. — Тебе не холодно? — Нет, Шурик. Это просто паника. Такое бывает, если… да не если. Просто внезапно случается. Это закончится, и ты поймёшь, что не умер бы. Хотя сейчас ты мне не поверишь, — Лёва погладил его по голове, но быстро отступил, как бы почувствовав, что Шура этого не хочет. — Так это оно самое? — Ну да. Теперь и у тебя тоже будет. Иногда будет случаться, но ты быстро научишься с этим жить. Скоро даже внимания не будешь обращать. Не надо, не пытайся схватить воздух, так только хуже. Никуда он от тебя не денется, ты не задохнёшься. У тебя пульс высокий, от этого и дыхание сбивается. Понимаешь меня? — Да понимаю, — Шура взялся за голову. — Почему мне так хреново? — Потому что первый раз, наверное. Дальше так не будет. — Дай мне каких-нибудь своих колес, чтоб поскорее закончилось, — попросил Шура, допив воду. Лёва вытаращил глаза. — Нет уж. Нет таких таблеток, которые бы помогли, и вообще ничего от этого нет. Просто жди. Прими как есть и терпи. Только так и всё, — Лёва сел напротив и заглянул Шуре в лицо. — Просто жди. — Значит, когда тебе становилось плохо, ты это чувствовал? — Бывало. Иногда что-то другое. Ну, в любом случае, я за двадцать лет ни разу не умер и ты не умрёшь. Ещё придётся помучиться. — Сколько… лет? — Двадцать или примерно столько. Я не хочу вспоминать, сколько мне, пускай так. Да какая разница? До них тоже что-то было ещё с детства, помню, как меня водили по неврологам. Но не помню, что было. Короче, это мелочи, Шурик, ты научишься с ними жить и очень скоро. Глаза у Шуры как-то странно блеснули, он долго моргнул и отвернулся. Ещё минуту спустя его опять заколотило — это чувство он знал уже лучше — как знал и то, что с ним не стоит играть. Он успел встать на колени перед унитазом, когда его несколько раз коротко вырвало — и всё закончилось. Лёва не стал идти за ним, чтоб не смущать, но через пару минут снова принёс воды. Шура с мокрым лицом сидел на полу, оперевшись спиной о стену. Глаза у него были красные. Губы он поджимал. — Стало легче? — Лёва сел рядом и положил голову к нему на плечо. — Сильно… даже не тошнит. Теперь мне просто стыдно. — Да ладно, я никому не скажу. — Перед тобой стыдно. — Что-то новенькое, — Лёва повернулся, обнял его за талию. — Я уже думал, что ты стал мне немного доверять за эти… пару лет, что мы знакомы. На самом деле, Лёва понимал, что стыдно Шуре не за этот эпизод — но почему-то поднимать эту тему испугался.

***

Следующие несколько дней прошли в работе. Глядя на Шуру, сложно было сказать, что что-то изменилось — он командовал на репетиции, суетился, что-то записывал всё время в блокнот. Говорили они мало — времени не было, да и не хотелось. Только под вечер, когда ехали домой, Шура вдруг как-то особенно громко вздохнул, как бы проверяя, не слишком ли занят Лёва, чтоб обратить на него внимание. Лёва был не занят — вёл машину, ни о чём особенно не задумываясь. Глянул, дёрнул бровями вопросительно. — Лёвчик, — обратился Шура, — а что, у тебя всё это правда так рано началось? — Что началось? — Лёва положил на руль обе руки, а на руки — голову. Они встряли в пробку на съезде с дороги и теперь никуда уже можно было не торопиться. — Да вот эта вся фигня. — Не помню себя другим, — Лёва пожал плечами. Собрал отросшие волосы, пригладил. — Почему ты никогда не рассказывал? — Да о чём? — Обо всём этом. — Хочешь сказать, ты не знал? — Лёва почему-то возмутился. — Я ничего не хочу сказать, я хочу спросить. Похоже, что не стоит, — Шура усмехнулся и посмотрел вперёд. — Я тебя не обвиняю, или что там тебе показалось? Не надо от меня защищаться. Парировать Лёве было нечем — он снова немного разозлился, но уже на то, как легко Шура читает его. Покивал. — Хорошо, не защищаюсь. Давай поговорим, — согласился Лёва. — Ты ничего не рассказывал. — Ну, ты же и сам всё видел, Шурик. Что и при каких обстоятельствах я тебе должен был рассказать? «Привет, меня зовут Лёва, мне 12 лет и я психованный»? Ну, мы бы не подружились. — Подружились. — Ну ладно, наверное подружились, но тогда я ещё особо ничего о себе не понимал. Меня уже тянуло куда-то не туда. Ты знаешь, мы же с парнями тогда угнали машину, я с кадетами общаться начал. И это всё в таком раннем, детском возрасте практически. Мне нравилось быть таким… отмороженным, что ли. А потом появился ты. Другая сторона жизни, мой шанс. Я схватился за тебя. Мне хотелось быть как ты. Но я ничего никогда от тебя не скрывал. Просто… боялся сказать напрямую. Да и что бы я сказал? В общем, я уже повторяюсь, но… Шура внимательно посмотрел на друга и не стал отвечать. Боялся помешать. — Я просто не осознавал, что со мной что-то не то. Были кошмары, нервы, эти мои тики, но ребёнком я этого не осознавал. Потом желание подраться. Потом ненависть к себе. Просто жгучая такая. И к родителям, потому что сделали меня таким — ну, в смысле, родили, воспитали. Это они меня таким родили, а теперь морозятся и говорят: не реви, веди себя нормально, не психуй, хватит то, хватит это. А я себя не контролировал. Мог такую истерику на ровном месте закатить, что меня рвало, капилляры в глазах лопались, горло потом болело. Это я плохо помню, совсем рано было, но всё-таки… всё-таки помню немного. Лет до четырёх. И они всегда помнили и всегда знали меня именно таким. Поэтому боялись за меня очень и хотя ругали всё время, при этом ничего не могли запретить, ничего по сути не делали. Наверное, они не только за меня боялись, но и меня самого. Я пьяный приходил, они поругаются, но ничего не сделают. Потом к нам со школы приходили, мне просто сказали, что я ебанат, точнее, разочарование, и всё — опять ничего не сделали. Вот я и развязался лет в тринадцать, начал им такие проблемы доставлять… Ты не знал, как я всегда себя не любил, хотя, наверное, мог догадаться. Мне всё время хотелось себя оскорбить, подколоть, сделать себе больно. Ну, это было подростковое, осталось потом не так много. Просто некоторые такими рождаются, вот и всё. Почему мы пробовали вместе, а заторчал в итоге я? Я ведь подвисаю на всем. Дурь, сигареты, алкашка, таблетки, даже спреи для носа, да даже еда — я во всём какой-то ненормальный, это особо не скроешь. Но и объяснить это — как? Рассказать… Нечего рассказывать. Ты это видишь и помнишь лучше, чем я. И знаешь, я боюсь узнать, что ты обо мне после этого всего думаешь. Только не говори, я знаю, что если я прав, то ты не скажешь правду всё равно. — Ты так думаешь? — Иногда да, но стараюсь не думать. Куда-то не туда это всё пошло. — Да уж, не туда. Да что я могу о тебе думать? Ты мне нравишься, вот и всё, — Шура даже не думал перед тем, как сказать. Внезапно Лёва замолчал, выехал на дорогу, перевёл взгляд на Шуру. — Что мне ещё о тебе думать? Я от тебя балдею, — Шура галантно улыбнулся. — Ладно тогда, — Лёва снова успокоился. — Меня уже спрашивали обо всём этом в больнице. Сколько раз я бился головой, до скольки лет с родителями спал, наказывали ли меня, когда я пить начал. Но ты и это всё тоже знаешь. Делай выводы, если сможешь. Вообще-то это тебя должны были обо мне опрашивать, я всё равно больше половины не помню… и слава богу. — Меня спрашивали, — после недолгой паузы решил признаться Шура. — Кто? — Твоя медсестра и врач. Врачу я звонил, с медсестрой говорил лично и даже несколько раз. Когда ты ещё был, ну… как это сказать? когда тебя только привезли, я был с ними на связи, но мне особенно ничего не сообщали, только спрашивали. Бился ли головой, это да. Я сказал, что много раз. И много чего еще спрашивали. Ты ведь не дал контакты родителей никому из врачей. Сказали, что я не самый надёжный источник, но лучше, чем ничего. Приятно слышать. Я тоже решил не давать им твоих родителей телефон, но сам, конечно, всё рассказал им. Лёва покивал. — Хм, — ответил, взявшись за свои волосы одной рукой. Оба замолчали. Странный нескладный разговор то ли закончился, то ли нет — Шура вообще хотел изначально спросить, как быть, если опять случится паника, но решил не лезть. Можно и в интернете дома почитать и лишний раз не трогать с этим Лёву, уже решил он, когда Лёва вдруг сказал: — Я тебя очень всегда ждал. Но когда ты приходил, мне становилось плохо. — Лёвчик… Я и не ждал, что тебе будет хорошо. Таблетки такое дело. — Да не таблетки, нет. У меня внутри становилось плохо. Я скучал. Мне было стыдно. Я не знал, что тебе говорить. Ты смотрел на меня и жалел. Мне нужно было меняться, а ты напоминал мне о том, кто я, просто своим присутствием… У меня разрывалась голова от всего, что я думал. — Я тебя жалел, но я не считаю тебя жалким. Пусть будет так, — решил Шура. — А я себя считаю, — Лёва поджал губы в очень нарочитой грустной улыбке, чтоб Шура точно заметил. Шура заметил. Протянул руку, коснулся Лёвиного плеча, потом — щеки. Ненадолго — быстро убрал. Дома как-то наскоро переоделись, переобулись, поужинали. Шура собрал посуду, составил в раковину. Лёва, до этого молча глядевший вперёд, немного отмер: — Оставь, я помою. — Ладно, — Шура ополоснул руки, долго вытер полотенцем, повесил его на ручку духовки, расправил. Стряхнул с плиты крошки. Стер с дверцы холодильника жирные отпечатки пальцев, поправил магниты. Было очень тихо. Спросил: — Хочешь ещё посидеть? Мне тут с тобой побыть или пойти мыться? — Просто задумался, — ответил Лёва, понимая, что на самом деле Шура спрашивает, чего это с ним происходит. — Больницу вспоминаю. Мне иногда очень хочется обратно. Я встаю, что-то делаю и думаю, как круто бы было опять просто быть там. Для всех меня нет. Все обо мне забыли. Мне не надо ничего решать. Не надо ничего исправлять. Я этого не говорю, просто думаю иногда. — Тебе хуже? — спросил Шура, сев напротив. — Нет, точно нет, мне гораздо лучше. Не переживай только. Просто такие мысли бывают. Знаешь, там просто всё было по-другому. Четко знаешь, что делать, куда идти, кому что говорить. Радости простые, переживания тоже. Ты как будто снижаешься до уровня детского сада и снова есть кто-то большой и ответственный за тебя. И он по-настоящему рулит твоей жизнью, распоряжается ею. А не так, как ты моей, хотя конечно было похоже. — Я тобой рулил? — Конечно. Но это было хорошо, потому что иначе я бы уже не был в живых, думаю. И всё равно дальше это продолжаться не может, мне надо учиться самому, — Лёва помассировал виски. — Ты хочешь уйти? — неожиданно спокойно спросил Шура. — Конечно нет, — Лёва протянул руку. Шура взялся. — Просто ты не представляешь, что такое — быть беспомощным. Так нельзя продолжать жить, я уже взрослый, мне нужна какая-то опора. Ты моя опора, но она должна быть внутри. Шура поцеловал Лёвину руку и зажал её между своей щекой и плечом, потерся. — Ну куда я пойду? Ты рано радуешься, — Лёва улыбнулся, взъерошил Шуриковские волосы. Опять замолчали. — Шур, — набравшись смелости, позвал Лёва. — Что было до того, как я попал в больницу? Я ничего так и не вспомнил. Только немного, из первых дней. — Врачи должны были сказать, разве нет? — Сказали то, что знали сами. Точнее, медсёстры. В двух словах — как я приехал, как меня привязали и через сколько в сознание начал приходить. Я пытался вспомнить, но с седьмого по тринадцатое января у меня не то что пробел — я совсем ничего не помню. Расскажи мне, что было, только не как им, врачам, а по правде. Я хочу знать. — А зачем вспоминать? Мне кажется… будет лучше просто пойти дальше. Зачем тебе это? — Ты правда не понимаешь? — Понимаю, — признался Шура, хмурясь, пытаясь подобрать слова. — Просто ещё я понимаю, что нужно всё это принять и дальше идти. Перестать ковырять это и отпустить. — Мне нечего принять. Я не знаю, что там было. Я не могу принять, пока не узнаю, — объяснил Лёва железно, но очень вежливо. Больше он не бесился по пустякам. — Хотя я и понимаю, что ты не только обо мне. Тебе придётся пережить те дни ещё раз, но просто так я бы не просил. Я знаю, как тебя это должно было… ранить. Шура хотел возразить, даже усмехнулся, но увидев Лёвины глаза, серьёзные и действительно всё понимающие, сразу сник. Не хотелось признавать слабость, и он решил не заострять внимания на том, что Лёва понял всё лучше, чем он сам. — Ты помнишь, сколько тогда употреблял? — спросил Шура. — Я вообще мало что помню. Я с Нового Года был в загуле, очень много пил и одновременно нюхал… Я нюхал кокаин по много раз в день, меня особо и не отпускало, но и всплесков не было, потому что дороги были совсем маленькие, — под конец Лёва говорил с трудом. Живот заболел, немного закружилась голова — он уже привык к этому и не стал показывать, что что-то происходит. — Много, Шурик. — Я так тоже думал. Хотя я уже отвык от тебя обычного и ещё была мысль, что, может, это нормально. В общем, я не знаю, что было до. Кажется, ты очень много тогда говорил по телефону. С родителями… ты был не в духе. С Ирой. Вы ругались, а ты не сбрасывал звонок, как будто бы тебе только поругаться хотелось. В общем, — повторил Шура, — я заметил, какой ты раздражительный и… несдержанный. Мы тогда мало разговаривали, я имею в виду, о чем-то, а не просто так, об обстановке. Нас позвали на ту тусовку, с которой тебя в итоге и забрали. — «Рай», какой-то день рождения, да, знаю это. — Ну, вот. Мы должны были репетировать, ты приехал и был таким, боже… маленьким. Тощим и с такими ввалившимися щеками, с очень белыми губами… эти чёрные круги вокруг глаз и зрачки огромные, как будто что-то в голове взорвалось. Пару дней до этого я тебя не видел, кажется, с самого Нового Года. Ты был такой худой, уморенный. Слабый и испуганный. Как воробей. Очень испуганный. Ты подошёл ко мне и сказал, что в квартире за тобой кто-то смотрит. Что ты подходишь к глазку и смотришь, а из других квартир смотрят на тебя. Я тогда так… испугался. Я подумал, что кто-то приходил к тебе, стал допытываться. Нужно было играть, ты хорошо пел, но как будто срывался. Потом ты сказал, что не можешь прочитать то, что написано, хотя как-то ты пел, может, по памяти, — Шура перевёл дыхание, отложил Лёвину руку. — Не надо было тогда нам никуда ехать, но я не думал, что всё так получится, и мы поехали. Мы отыграли половину, нас отправили отдохнуть и ты… ты так страшно бредил. Ты весь чесался. Ты расчесал себе до крови руку, я схватил её, ты сказал, что у тебя там насекомые, и стал вырываться. На нас начали обращать внимание, и я хотел сам успокоиться, немного отошёл. Ты вдруг подскочил. Это было в коридоре возле гримёрки, у стены. Ты стал царапать эту стену, спрашивать, кто там, как мы можешь помочь. Начал кричать и… биться в неё. Я попробовал тебя остановить, но ты всегда был сильнее, а тогда так и вообще, хотя посмотреть на тебя тогдашнего и не поймёшь, откуда силы на ногах-то держаться. Мы чуть не подрались. Я орал на тебя при всех, говорил успокоиться, что тебе всё это кажется, что надо вести себя нормально. Тоже сорвался. Успел тебя приложить, но нас начали растаскивать. Ты что-то буровил про людей и про стену, но, вроде, успокоился немного. А когда все отступили, ты попятился и вдруг… Лёва, ты вдруг вцепился себе в руки как одержимый и стал царапать, чесать, а пока все охуевали и тупили, ты уже начал раздирать себе лицо. Блять, я думал, что сам сойду с ума, когда увидел. Ты ногтями пропорол кожу до крови, добрался до глаз — я уже просто не сомневался, первая мысль была, что ты их выцарапаешь. Ты страшно кричал. Ты просто верещал как дикое животное, как будто тебя заживо убивают. Я сначала увидел, что тебя заламывают, а потом понял, что это я, я тебя заламываю, а остальные только пытаются помочь. Я наступил тебе на руку, другую взял в обе свои руки, у тебя всё лицо уже было в крови, из носа тоже текло… струйкой текла кровь. Тебя боялись держать, да и я тоже боялся, но я боялся за тебя, что наврежу случайно. Мне пришлось пару раз тебя ударить, но тебе было абсолютно похеру. Кто-то сразу вызвал скорую. Ты кричал, потом обмяк. Тебе и самому, видно было, очень страшно. Такие глаза… круглые, абсолютно круглые, как вот если бы век не было. И мутные, молочные. Я не помню, что ты говорил, но всё время пытался расчесаться, как только тебя отпускали. Приехала скорая, тебя отвели к другому входу, чтоб принять. Ты всё время чесался, и тебе связали руки. Я даже почти поругался с фельдшером из-за этого. Мы поехали вместе, чтоб тебе… ну или скорее мне — было спокойнее. Тебя приняли, сказали, что налицо психоз, а это точно сразу два месяца больницы и неделя в остром этом самом отделении. — Меня привязывали, — сказал Лёва. Перебивать совсем не хотел, но и удержаться не смог. — Заполнили бумажки, спросили, что употреблял. Я знал только про кокаин. На следующий день я пришёл, но ты спал. Тебе было плохо ещё дня три, говорили, ты ничего не хотел есть и тебя приходилось кормить силой, пообещали, если это продлится, начать кормить как-то… через вену, кажется. Когда у меня от этой великолепной новости отлило всё от лица и я сам чуть не упал в обморок, меня успокоили. Сказали, что в психозе вообще всегда отказываются от еды и это нормально. Но как раз тогда ты и начал уже очухиваться. На третий день ел, на четвертый нормально говорил и вел себя как адекватный человек. Остальное ты должен помнить сам. Остальное Лёва помнил сам.