Волосы

Остальное Лёва помнил сам. Помнил, как пришёл в себя в очередной раз под вечер и уже начал соображать. До этого в голове всплывали какие-то обрывки о том, как его ведут по коридору, как ложка бьётся о зубы, как кто-то смотрит на него, как ставят капельницу. На этот раз он смог приподняться не рывком, а плавно, но всё равно не слишком высоко — руки были привязаны к кровати. От одного только осознания этого ему стало плохо, чуть не бросило в истерику, — но он смог побороть ее, задержав дыхание. Обвёл взглядом комнату — рядом стояло ещё с десяток кроватей, но было только двое мужчин. Один из них заметил, что Лёва озирается, и позвал медсестру. Лёва тоже позвал: — Извините, это... я тут! Можете меня развязать? Пожалуйста, — он лёг на подушку. Когда увидел медсестру, попытался даже улыбнуться, чтоб показать — доверять ему можно. — Могу развязать, — ответила она резко. — Ты ходил во сне, вот тебя обратно на вязки и положили. А так всё нормально. Вставай и иди ужинать, пока ещё можно. Что-то ты бедовый. Лёва сделал вид, как будто всё понял, но на самом деле он ничего не понял. Держаться на ногах ему и наяву-то было сложно, как он мог ходить во сне? Впрочем, всё равно пошёл наугад — в коридор. Перед глазами плыло. — Столовая там, — напомнила дежурная медсестра, указав в противоположную сторону. Лёва не представлял, как хоть кусочек проглотит, но как только попробовал котлету с макаронами на ужине, понял, что проглотит очень легко. Его сильно тошнило, но тошнило, как оказалось, от голода. Он съел свою порцию и так понял, что нашёл новое любимое дело здесь — есть. Попросил добавки, получил, заел сладким, которое положили ему на стол. Голод не унимался, но дежурный в столовой медбрат сказал, что пока что ему нельзя так много есть. — Я был в коме? — спросил Лёва, прекрасно понимая, насколько это глупо. Но пока что другие варианты в голову не пришли. — Ты... что? Нет. Тебе уколы делали, чтоб ты спал. Просто спал. Ты, вообще-то, приходил в себя и причем надолго. Ничего не помнишь? — Почти. Что-то помню. — Ну, так бывает. Объедаться пока нельзя. Ещё успеешь. Ты наркоман? Лёва совсем не ожидал этого вопроса, поэтому просто пожал плечами и вздохнул: "Да наверное". — Значит, понятно. Всё время будешь голодный. Печень, нервная система страдают. Бортник, да? Передачек у тебя очень много, скажи, чтоб пока что не носили больше, а то всё испортится. Лёва уже ничего не ответил. Это был первый почти что осознанный вечер в больнице. На следующий день пришёл Шура, но их разговора Лёва почти не помнил. Зато Шура помнил очень хорошо. Лёва был осунувшийся, но уже не серый, как в прошлый раз, а вполне себе человеческого цвета. Шура спрашивал, всё ли нормально, Лёва отвечал, что да. Шура даже спросил, не бьют ли его здесь, а Лёва сказал, что почему-то ещё нет. Вопрос был не с пустого места — о больницах Шура слышал много чего. Поэтому поначалу страшно себя винил: надо было самому справиться, определить Лёву куда-нибудь в платный рехаб, может, даже за границу, куда ездили многие звёзды... вдруг здесь ему будет плохо? Но сам Лёва придерживался совсем другого мнения и все разговоры о платной лечебнице пресекал на корню. Да и врач, которого удалось выцепить, сказал Шуре: лечат не стены, а врачи. Первые дни Лёва не помнил, но персонал сказал, что всё время в отключке он не был — сам ходил, правда только по коридору и до туалета, что-то говорил. Но ещё он вставал ночью, и, чтоб он не травмировался, его несколько раз клали на вязки. Когда просыпался, сразу отвязывали. Это же он пересказал Шуре. Больше ничего интересного на второй день не произошло. На другой день был вечерний обход. После — первый разговор с психиатром. Тогда-то ему и объяснили, что случилось: психоз. Лёва уже и сам догадался. Ничего подробнее ему не объяснили. Следующие сорок минут он рассказывал о себе всё, что помнил — о родителях, детстве, наркотиках, настроении, поведении. Психиатр была взрослая женщина, Лёва дал бы ей лет пятьдесят, хотя понимал, что скорее всего на самом деле её возраст ещё солиднее. Голос низкий, дикция очень чёткая. Её можно описать так — строгая. — Думаете, у вас есть склонность к опасному поведению? — спросила она уже после того, как Лёва рассказал, как и в каких количествах употреблял и к чему это приводило. Вопрос был, конечно, не в самом наличии опасного поведения, а в том, осознаёт ли его Лёва. — Когда сам по себе, может, и нет склонности. Но если выпью или что-то ещё... или если чувства сильные... то, наверное, да. Эмоции даже, не чувства. Смотря, что считать опасным. Ещё не умер, значит, не так уж опасно. — А могли умереть? — Наверное, — ответил Лёва и покосился. — Предпринимали попытку? — Возможно... Да, несколько раз. Было, что понимал, что делаю, а было, что и не совсем. Как какая-то навязчивая идея. Импульс такой. Сначала резал, потом смотрел, понимал, что, может, умру сейчас. Это с подросткового так. Ну, или не резал, а дрался, или пил так, что... не буду уж в подробностях — плохо было, в общем, правда думал, что не переживу. — Попадали в аварии на машине, превышали скорость специально? Ради ощущений. — Да, — признался Лёва. — Переедали или голодали? — Да. — Значит, и наносили себе увечья? — Да, — Лёва засмеялся и закрыл лицо руками — ему было стыдно. — Давайте просто отметим, что я во всём преуспел. Были ещё вопросы, но ответить на них ему далось легче, чем на эти. В конце приёма психиатр выписала препараты, но какие — не стала говорить. Назначения оставила в столе, чтоб потом передать персоналу. — А какой диагноз? — спросил Лёва. — Пока что рано говорить. Мы ещё продолжаем диагностику. — Это шизофрения? — предположил Лёва, боясь. — Что? — врач хохотнула. — У вас? Что вы такое говорите. Мы не имеем дело с большой психиатрией, это точно. Вы останетесь дееспособным и здоровым человеком, конечно, если постараетесь... и больше никогда не вернётесь к употреблению. В противном случае, лет через десять я скажу — да, шизофрения — но сейчас нет. — Я плохо соображаю, — оправдался Лёва, надеясь, что этого будет достаточно, чтоб врач объясняла свои слова. — В вашем случае психоз не органический, а стимуляторный. Он случился не сам по себе, а из-за приема наркотиков. Из-за них может развиться шизофрения и вообще всё, что угодно, но пока что — нет. Психоз может быть единственным, если в мозгу и психике нет никаких нарушений, но они тоже могут появиться. Тем не менее, назвать вас полностью здоровым человеком я, конечно же, не могу. Но дело не в шизофрении, которую все так сильно боятся. Знаете ли, у вашего поведения есть причины. Депрессия ли, расстройства личности — всё это сейчас лечится, но, чтобы начать лечить, нужно причину сначала обнаружить. Знаете, сейчас люди и с шизофренией живут и здравствуют — конечно, это даётся непросто, но всё-таки. — У меня депрессия? — переспросил Лёва после небольшой паузы. Соображал он и правда не слишком быстро. — Определённо, депрессия есть, но дело, вероятно, не только в ней. Больше я вам ничего не могу сказать. Мы и сами пока не уверены. Не будем тыкать пальцем в небо. Лучше думайте о хорошем, мой вам совет. И перестаньте сутулиться. Все ваши проблемы — ничего из этого не ново, всё это лечится и переживается. В первый же день новых таблеток Лёва снова проспал часов шестнадцать с небольшими перерывами на туалет и питьё воды. А в очередной раз проснувшись, понял, что что-то не так. Сначала долго не мог встать. Потом, когда встал, понял, что замёрз, но это было не похоже ни на что из происшедшего с ним раньше. Это не была паническая атака. Пальцы как-то сами собой сжались в кулаки и только когда от этого стало больно, он заметил, что его трясет. От испуга (точнее, благодаря ему) он смог на абсолютно прямых ногах дойти до стойки с дежурным персоналом — сейчас, ночью, там был медбрат Алексей — и что-то попытаться сказать. Челюсть практически не разжималась — все мышцы сковало. — Что с тобой? Плохо? — медбрат подскочил и на своё место спешно посадил Лёву. Лёва закивал. — Сейчас упаду в обморок, — пообещал Лёва и практически исполнил — действительно, стал отключаться. Теперь ему совсем не было страшно. — Нет, не надо, смотри на меня, — Алексей взял его за лицо и стал водить вправо-влево, разглядывая. Лёва изо всех сил старался держать глаза открытыми, но они всё равно стали закатываться. Алексей побежал в процедурную и вернулся, казалось, через секунду — с каким-то саше. Открыл, влил сладкую жижу из него Лёве в рот. Очень скоро вернулся страх, а вместе с ним — силы. Челюсть опять сомкнулась. Мышцы заболели. — Очень плохо, — сказал Лёва и быстро задышал. Сердце колотилось так, что казалось, его стук вот-вот всех перебудит. — Что, что такое? — Всё болит, тяжело говорить, очень холодно. Алексей проверил температуру, приложив ладонь к Левиному лбу — горячий. Принёс тонометр. Когда тот показал результат, Алексей и сам немного побелел: пульс — 120, давление — 80/60. — Тебе поменяли препараты? — спросил он. — Наверное, — Лёва наклонился опёрся о стол локтями, опустил голову и на затылке сомкнул в замок руки. — Вчера был психиатр. — Значит, могли повысить дозировку нейролептиков. Ты пьёшь их, — рассудил медбрат. Тут же подошла медсестра — тучная, высокая, взрослая женщина. — Что вы здесь? — спросила она. — Нейролептический синдром, — неуверенно ответил Алексей. — Дай ему глюкозу. — Уже дал. — Должно стать лучше. Давление? — Низкое. Пульс высокий. Бруксизм — значит, и все мышцы тоже дубовые. У меня в первый раз такое на смене, это опасно? — Нет. С наркоманами всегда случается. Наверное, нужно будет сказать, чтоб выписали железо ему и дозировку понизили. Лёва убрал руки, посмотрел исподлобья на медсестру. — Скоро пройдёт. Надо тебе поесть, — решила она, — и горячего сладкого чая. Ел сегодня? — Один раз, — проговорил Лёва уже легче. — Всё время спал. — Ясно тогда. Через десять минут смог нормально дышать. Через двадцать его покормили в практически пустой, если не считать двоих медсестёр и одного медбрата, столовой. Наверное, дозу изменили, потому что больше такого не происходило. Происходило другое — Лёва много спал и так же много ел. Всё вокруг будто выкрутили в несколько раз громче и ярче, да и внутреннее ощущение изменилось. Если раньше Лёва мог удержаться от того, чтобы сказать что-то грубое, то сейчас как будто все границы стёрлись. Он чувствовал такую слабость — перед окружающими и самим собой — и казалось, что сейчас он в худшем состоянии, чем когда-либо ещё. Шура приходил, приносил передачки и видел всё, что происходило, а Лёве хотелось под землю провалиться. Он стал совсем беспомощным. Раз в неделю Лёву водили к терапевту. Терапевт тоже была женщина, но сильно моложе психиатра. Наверное, Лёве она была ровесница. К походам к психотерапевту он изначально отнёсся как к ещё одной неприятной процедуре. Решил, что просто перетерпит. Не будет выкладывать всё как есть, потому что никогда никому прямо и не выкладывал. Вообще-то он был достаточно закрытым человеком — в том смысле, что не пускал никого близко, — но при этом и держать язык за зубами тоже не умел. Как будто ему естественно было чем-то делиться, о чем-то рассказывать, но при этом не сближаться с людьми. Итак, он не будет выкладывать всё как есть, быстро отстреляется и всё. Как-нибудь переживёт эти сессии раз или два раза в неделю. — Как вам здесь? Что вы думаете? Что вы чувствуете, находясь тут, в больнице? — начала психотерапевт после того, как они познакомились. — Мне здесь? Шикарно, — протянул Лёва, будто только этого и ждал. Нейтрально отнестись к таким глупым и даже как будто издевательским вопросам не получилось — он ощутил такое раздражение, которого никак не ожидал. — Надеюсь, пробуду тут как можно дольше. — Правда? — О да. — И что же вам здесь нравится? — Мне понравилось, когда мне выписали новую дозировку антипсихотиков, и я чуть не отъехал. А ещё понравились уколы. Ещё мне нравится душ раз в неделю. — А само место? — Место умиротворяет. — Думаете, вы здесь надолго? — Наверное, так. У меня же был психоз. Вообще-то, я и правда никуда не рвусь. Пробуду, сколько надо. — У вас был психоз. Когда вы пришли в себя? Лёва вкратце рассказал. — А что было до? Я имею в виду: что к нему привело? — Наркотики, — Лёва пожал плечами и улыбнулся. — Я просто наркоманил. — Долго употребляли? — С две тысячи первого... систематически. Раньше, конечно, гораздо меньше. Последние годы плохо помню, всё смешалось — это я употреблял очень много. Попробовал ещё когда был подростком — лёгкую промышленность. — Что вы имеете в виду? — Травку. — Вам понравилось? — Нет, — Лёва засмеялся, — на паранойю пробило, а потом стало плохо. После этого прошло время, опять предложили, я не отказался. Так раз за разом... правда, после переезда в Израиль и во время службы в армии я не курил и пил только за компанию. Я долго жил в Израиле. После армии стал курить часто и попробовал ещё кое-что. Потом жил ещё в другой стране, и вот приехал в Россию. Здесь наша группа, в которой я музыкант, солист, стала немного известной — и первое, что я сделал, это подсел уже окончательно на кокаин. То есть, основательно, надеюсь, что не окончательно ещё. Оговорился. Знаете, я не только наркоманил, я ещё и пил, у меня регалий много. Вот... так и жил. — Вас по миру помотало. А что за причина? Не могли найти своё место? — Да нет, я... всё я мог. Просто не было необходимости. — Когда впервые переехали? — Девятнадцати не было... В восемнадцать. Как только смог. — Просто так взяли и переехали в другую страну? В таком юном возрасте? — Ну, не совсем просто так. То есть, не так совсем, можно сказать, — запнулся Лёва. — Мы долго это планировали. Меня там друг ждал. И его семья. Потом меня забрали в армию. Я пожил ещё пару лет в Израиле и переехал в Австралию. — Однако, необычный выбор. — Там меня тоже ждали. — У вас много друзей. — Это всё тот же, — Лёва опять засмеялся. — А с кем вы переехали из Австралии? — Переехал... с ним же. Такое дело — у нас уже была группа. Мы по жизни вдвоём, — объяснил Лёва. — То есть, группа была и сейчас есть... надеюсь, по крайней мере. — Вы попробовали в первый раз, потому что вам предложили, так? — Нет, я сам насобирал у обочины, — опять съязвил Лёва. — Вы не отказались, потому что давно хотели попробовать? — Я... да нет. Конечно, не хотел, тем более, не давно. Вы же тоже откуда-то отсюда? Думаю, мы одного возраста. Вы помните, чтоб повсюду были наркотики? Вот я тоже не помню. Я что-то об этом знал, но, как оказалось, почти ничего. Тогда была война в Афганистане, оттуда начали возить героин и гашиш, только тогда всё и появилось у нас. Ну как я мог давно хотеть? До этого я знал, что Джими Хендрикс умер от наркотиков, что кто-то ещё от них умер. В общем, если попробуешь, то умрёшь — думал. А потом в общей компании стали курить... не гашиш это был, но не помню, что. Трава, в общем. Прямо при мне курили. И так весело было. Вот и мне, конечно, тоже предложили. — Вам стало так интересно? Хотели повеселиться? — Да я и без того веселился. Просто не знал, как отказаться. Ну, и не отказался. Вообще, мне больше страшно было. Ну, так, тревожно. Это же не сигареты, а бог знает что такое — не ясно, что с тобой будет после этого, никак не контролируешь. Страшно, в общем. — А потом вернулись к этому, потому что захотели? — Нет... я же сказал, опять предложили. Ну, тогда пошло уже лучше, да и обстоятельства располагали. Я тогда один остался на пару лет. Делать было больше нечего. А в России у нас появился продюссер. Да и все вокруг употребляли. Чего отказываться? Я думал, что, пока не трачу на это деньги, то не подсел. На тусовках марки, на концертах экстази, просто так марихуана, — Лёва прикусил губу. — А потом мне предложили кокаин, и вот после него про нас стали писать, что наши выступления — нечто. Мне предложил продюсер. Да хотя если бы и не предложил, я бы всё равно завис. Все висли. — Вам хотелось, чтоб вас приняли? — Ну, а чего мне ещё могло хотеться? Конечно хотелось. Разве кто-то идёт на сцену, чтоб его не приняли? — Вы так от меня защищаетесь, — заметила после небольшой паузы психотерапевт. Лёва вдруг подумал обо всём, что сказал — и, главное, как он это сказал, — и непроизвольно потянул руки к лицу. — Прошу прощения... я вас обидеть не хотел. Извините. Не знаю, что на меня нашло. — Думаете, мне обидно? — Ну... — Лёва раскинул руками, — вам неприятно, я так подумал. — Но ведь я задавала вопросы, которые обычно так не задают. Это ваше личное. Вы защищаетесь, и это закономерно. Я просто заметила. Вы не знаете, что на вас нашло, потому что обычно так не разговариваете? — Конечно, нет. Я не грублю. Если только меня сильно не разозлить. Но тогда я себя вообще не особенно контролирую. — Вы так не защищаетесь обычно? — Так — нет. — А как? — Отшучиваюсь, но как-то... мягче. Не так резко. — Чтобы человек не понял, что вы на него злитесь за то, что он вас разозлил? Лёва хохотнул, помотал головой. Он был донельзя смущён. — Вы меня запутали. Вы хотите каких-то особенных извинений? Просто нагрубил вам, не сдержался. Мне это тяжело объяснить. — Вам кажется, я вас стыжу? — Разве нет? — Нет, я и не пытаюсь. Просто пытаюсь понять. Вы отшучиваетесь от людей вместо того, чтоб показать, что они вас злят своими словами и своими действиями, я правильно понимаю? — Ну... кажется, да. Но я об этом так не думал. Я просто стараюсь сгладить конфликт. — Разве это может вылиться в большой конфликт? — Большой, маленький — зачем он мне? В любом случае. — А что будет, если случится конфликт? Люди подумают о вас плохо? Подумают, что вы любите ругаться? Вы этого боитесь? — Скорее просто боюсь. — Чего? — после очередной паузы она предположила: — Что вас ударят? Причинят вред? — Ну, конечно, нет. Да и если ударят, не страшно. Нет, конечно, зачем меня кому-то бить? Я боюсь, что... кто-то... меня, что ли, не захочет больше видеть. Как бы... уйдёт, что ли. Наверное, так. Не знаю, чего боюсь. Просто боюсь. Не понравиться, может. Да не знаю — просто так получается. Привычка смягчать. — Боитесь, что вас оставят? — Ну конечно боюсь. — Навсегда? — Вроде того. Не знаю. — Из-за того, что вы покажете, что вам что-то не нравится? Что-то, что сделал человек, не думая о вас, ваших чувствах? Сделал он, а виноваты останетесь вы за то, что вам не понравилось? Лёва даже не покивал. Поджал губы. — А почему вы сегодня защитились от меня? — Ну... — Лёва хохотнул, но не от неловкости как во все разы до этого, а весело. — Вам-то уходить некуда. — Ведь я в вас заинтересована. А они? С того дня Лёва больше, как ни старался, не мог подавить в себе раздражение. У него просто не получалось. Лёва продолжал ходить на сеансы. Рассказал больше о себе, родителях, окружающих. Когда терапевт спросила про его отношения, он смутился и попытался перевести тему на что-то отвлеченное. Конечно, рассказал про Иру и про Федю и про то, что не всегда умеет держать себя в штанах, но общими словами и без подробностей. Психотерапевт мягко вернула тему в нужное русло, но Лёва замолчал. Она спросила, может ли он об этом ей рассказать, но Лёва ответил — "вряд ли". Двух месяцев не хватило, чтоб он осмелился сказать напрямую всю правду. О Шуре он говорил много, но по имени не называл и практически не уточнял подробностей. Иногда ему и ответ не нужен был — просто вспоминал что-то и рассказывал, а потом жалел, что не сдержался — в общем-то, как всегда. Лёва никогда не рассказывал о них. Ни одному близкому другу, ни в одной записке в дневнике. Даже абстрактно. Единственными участниками и прямым свидетелями отношений были только он и Шура. Двадцать лет он носил на душе все обиды и радости, всю любовь и всю обиду — и впервые позволил себе (хоть и отвлечённо и обезличенно) рассказать об этих чувствах только в больнице. Отдельными словами, намеками, окольными путям и иногда почти что прямо — он говорил и немного отпускал. И прощал. За время пребывания в больнице он сумел придти в себя и приятного в этом прохождении было мало. Он вспомнил всё: как бил Иру (и хотя она била то ли в ответ, то ли вообще в начале, от этого не становилось легче), как валялся на асфальте пьяный, как лез ко всем, как не мог позаботиться о Феде. Не только физическая зависимость (кажется, в ней дело было в последнюю очередь), но и вина, и страх толкали его к тому, чтоб всё время пытаться забыться. Он понимал, что никогда не простит себе этого всего, но со временем привыкнет. Тяжело смириться с тем, что ты не хороший человек. Тяжело после этого желать себе чего-то, кроме насилия, и причинять что-то, кроме боли. Но нужно. Нужно было остановиться и разорвать этот порочный круг.

***

После того, как картина сложилась целиком, Лёве и правда стало спокойнее. Он уже не винил себя так отчаянно и не хотел всё время наказывать. Они не проводили с Шурой всё время. В какие-то дни совсем друг в друге не нуждались и не виделись. В какие-то — не могли друг от друга отлипнуть. Конечно, они и раньше могли не видеться днями, даже неделями, отдыхали раздельно, но никогда это не давалось так легко. Возможно, потому, что был кто-то ещё, а сейчас друг у друга были только они. Они это не обсуждали, но получалось, что так. И всё-таки рядом было хорошо. Это был совсем тёплый, солнечный вечер. Оба устали, но не так, что с ног валились, а так, что хотелось всё бросить и скорее заняться чем-то более приятным — то есть, остались и силы, и настроение. Лёва, когда сильно уставал, начинал пугать окружающих. Кривляться, нести околесицу или просто вопить (иногда он коверкал какие-либо песни, например группы Muse, переходя не то что на фальцет, а буквально на ультразвук — все смеялись). Шуру всегда это веселило, потому что шло оно у Лёвы изнутри, он не играл на публику, а правда сходил с ума. Сначала была репетиция, потом — долгая дорога домой, теперь же нужно было созвониться с Хипом и организаторами. Оба они уже думали поскорее закончить с Хипом и постараться уйти в сольное плаванье, продюссером должен был стать Шура. Пока что они обсуждали это только вдвоём, но уже долго и плотно, так что пути назад не было. Шура в любом случае всё делал по-своему, даже если неправильно. Впрочем, они собирались обсуждать не этот вопрос, а план концертов в Подмосковье. До этих концертов оставалось не так уж много времени. Шура устроился на диване, взял ноутбук и кружку кофе, а Лёва метался где-то рядом. Сегодня с собеседниками Шуре не везло — либо люди просто не были компетентны, либо особо не торопились. Шура общался вежливо, а потом закрывал динамик и выл. Лёва помогал как мог: отхлебывал кофе из его кружки, поддерживал словесно ("хватит работать, сделаем это потом, вынь симку"), один раз даже лизнул в ухо. Шура отмахнулся, уложил Лёву на диван и продолжил пытаться чего-то добиться от организаторов. — Да, мы можем обсудить это с вашим директором, только переведите меня на него прямо сейчас, а то потом уже нерабочее время... Да, давайте, — Шура убрал от уха телефон. Заиграла какая-то мелодия. — Надеюсь, хоть он будет меньше тупить. Лёва упал рядом, ногой коснулся Шуриных ног. Шура взглянул опасливо. — Что такое? — Может, поедем на всю ночь кататься? Я смогу. Доедем до Посада и обратно. — Ну это ты маху дал. Часок после пробок перед сном я бы прокатился, но больше... Я просто усну. — Кому я дал? Никому не давал. — Что? — Шура свёл брови. Его до сих пор не перевели на директора, но телефон он слушал внимательно, потому что в любой момент это могло произойти. — Я не давал Маху, — сказал Лёва серьёзно. — Мы даже не знакомы. — Так... Всё, Лёва, закрой рот, — Шура засмеялся, но как бы про себя, только грудью. Лёва помотал головой, подполз. — Извините за ожидание, — проговорила девушка с того конца провода, — видимо, на рабочем месте его нет, я дам его личный номер, и вы сможете договориться, вас устроит? — Устроит, — ответил Шура и стал записывать номер, зажав телефон между плечом и ухом. — Можно мне лаптоп? — спросил Лёва ближе, когда Шура закончил. Подлез. — Ну конечно же нет. Зачем? — Ты так много туда смотришь и всё время устаешь. Я тебе все программы удалил и скачал песни Полис, вот, хочу включить. Вот, смотри, — Лёва потянулся к ноутбуку, но Шура убрал обе его руки. Лёва ответил тем, что сам взял Шурины руки и оттолкнул их, да и самого Шуру — к подлокотнику. Шура ногой аккуратно, медленно, но верно спихнул Лёву с дивана на пол. — Всё, Лёва. Пиздуй, — сказал он совершенно спокойно. — Сиди там, пока я не закончу. А то я не знаю, что с тобой сделаю. Весь настрой рабочий мне сбил. — Я сегодня видел дохлого воробья, — признался Лёва внезапно. Шура простонал: — О боже мой. — Я думал, тебе это поднимет настроение. Почему-то не сработало. Ты как будто сам не свой... — Лёва... Ты меня пугаешь. Пожалуйста, ложись спать, — Шура потер переносицу. — Что-то ты устал. — Нет уж, — Лёва прибился и поставил подбородок Шуре на бедро, глядя из-под ресниц. Челка закрывала половину лица. Глаза были радостные. — Шурик, ты мне так нравишься, когда работаешь. Мне кажется, я знаю, что ты со мной сделаешь. И мне кажется, что ты тоже это знаешь. — Ты только мешаешь. Продолжишь мешать — по миру пойдём, следующий концерт вон будет, в переходе между Тверской и Пушкинской, — Шура, впрочем, тоже давно спорил играючи. Лёва провёл сухими, широкими ладонями по Шуриковским ногам, подобрался к животу, взялся за края рубашки и потянул на себя. Когда Шура чуть наклонился, Лёва обнял его за ногу и поцеловал в колено. — Ну что ты их облизываешь? Штаны грязные. — Ну хватит гундеть. Поцелуй меня. Если грязные, снимай, — Лёва улыбнулся и в общем-то сам пошёл сюда — встал, наклонился к Шуре и стал ждать, но ничего не происходило. Шура только улыбнулся в ответ и заложил руки за голову. Лёва сел рядом и сам принялся целовать — в шею, в плечо, в щёку, за ухом, в нос, в висок. Когда попытался поцеловать в губы, Шура отвернулся. Лёва повернул его обратно и тогда поцеловал в губы — но Шура не ответил. Отстранил Лёву, взяв за подбородок. Просто хотел посмотреть. Ему нравилось никак не реагировать, но не реагировать было сложно. Шура сам стал целовать, а потом кусать. Почему-то Лёва не застонал, когда он слегка укусил его шею, поэтому он укусил сильнее — Лёва опять промолчал, уже специально, и снова, и снова. Застонал только когда не застонать было невозможно — Шура крепко прихватил зубами кожу и сжал челюсти, как будто планировал по-настоящему загрызть. — Ты меня до крови цапнул, да? — спросил Лёва, поглаживая его по голове. Не в сравнение бережно. — Нет, — Шура лизнул место укуса — высоко на шее, немного сзади, там, где закрыто волосами. Засос не остался, а вот яркий, правда почти что кровавый след от укуса — да. Лёва сгреб его и обнял — руками, ногами. Стал раздеваться, но раздевался неловко, и Шура занялся им сам. Футболку Лёва стянул, а с джинсами помог Шура. Опять отстранился, почти замер. — Ну всё, хватит таращиться, — Лёва прикрылся одной рукой, другой помог себе приподняться в положение полусидя. — Я тебя жду. Долго просить не пришлось — Шура наклонился, подобрался ближе (разница в росте мешала), схватил Лёву за бёдра и подтянул к себе так, что тот снова упал на спину. Лёва расставил ноги, чтоб пустить Шуру между них, и снова обнял ими, заставляя прижаться. Шура пару раз чмокнул его в губы и скользнул ниже — к груди. Сначала лизнул, потом коротко прикусил сосок, когда Лёва расслаблено откинулся и даже отвернул голову — так делал, если хотел показать, что уже готов. — Блять! — Лёва взвизгнул и засмеялся. — Ты маньяк? — Больно? — Конечно! — Лёва фыркнул. — Я не удержался, — Шура взамен пробежался пальцами по Левиному животу, потом взял его руку и поцеловал в запястье с тыльной стороны, зная, насколько у Лёва чувствительный там. — Извини. Хотел попробовать и посмотреть, что будет. Шура опять принялся ласкать, а Лёва продолжил ругаться: — Ну давай, пырни меня ещё ножом и глянь, что будет... Это ты точно не пробовал. Не хочешь? А чего? — когда Шура попытался оторваться от его тела, чтоб ответить, Лёва быстро прижал его голову обратно. — Нет уж, оставайся там. Когда Шура толкнулся в первый раз, Лёва громко вздохнул и отвернул голову опять, а обе ладони положил Шуре на спину, как бы направляя. — Всё нормально? — Шура двигался медленно, расслабленно, и было заметно, сколько сил он прикладывал к тому, чтоб держать себя в руках. — Не спрашивай, всё хорошо, — Лёва кивнул, свёл брови, задержал дыхание. Первые несколько минут всегда было непросто подстроиться друг под друга. — Можешь немного быстрее, мне не больно. Вообще-то Шура и сам был не любитель таких вопросов, но обстоятельства в некотором смысле обязывали. Он уже почти забыл, каково это — спать с трезвым, спокойным Лёвой. Под наркотиками Лёва был готов всегда и ко всему; если о чем-то и просил, то быть жёстче. Иногда Шура даже сомневался, что он вообще хоть что-то чувствовал, и вообще-то в своих сомнениях Шура был прав. Даже если они занимались сексом, когда Лёва ничего не принимал, он всё равно как будто был в раздрае и хотел забыться. Исключения бывали, но в редком случае. Сейчас им и в этом тоже приходилось заново друг друга узнавать. Но это было весело. Как тогда, в юности, когда они в целом только открывали эту часть жизни. Теперь к Лёве вернулись желания и вкусы. Для Шуры Лёвино тело ощущалось горячим, напряжённым, но при этом мягким и податливым. На каждом движении внутрь Лёва едва заметно вздрагивал. Он немного прогнулся в пояснице, опустил одну ногу — Шура приостановился. — Что мне сделать? — и, быстро догадавшись, взял Лёвину ногу под колено. Лёва довольно улыбнулся, кивнул и сильнее выгнулся, показывая, что пора продолжать. Может, в другой позе было бы гораздо удобнее и под конец Лёва бы не съехал с дивана наполовину, но сейчас ему как никогда хотелось чувствовать тяжесть Шуриковского тела, хотелось, чтоб между ними стало жарко и мокро. Чтоб Шура повернул его лицом к себе и поцеловал, а потом прижался лбом к его плечу, когда делал последние, особенно длинные движения. Ничего больше не хотелось. Лёва даже немного забылся. Шура простонал прямо в него, в его шею. Лёва увидел, как тонко он поджал губы, как прилипла к щеке прядь русых волос. — Лёвчик, — Шура не спешил слезать с него. Он был красный, растрёпанный, довольный; полуспящие глаза блестели, — ты в порядке? — А ты? — Лёва явно был в порядке и мог только шутить. Сейчас он как будто жил Шуриными ощущениям. — Просто хочу сделать тебе хорошо, вот и всё. Тебе хорошо? М? Хочешь ещё что-нибудь? Я не устал. Ну что ты, засыпаешь, что ли? Давай я воды только попью и что-нибудь придумаю для тебя... — Шура пытался заигрывать, мял Лёвины плечи. — Мне и есть хорошо. Просто мне и так хорошо, ничего больше не надо, — Лёва выполз из-под Шуры, когда уже начало становиться трудно дышать.

***

Лёва много занимался спортом и Шуру тоже пытался приобщить. Шура не то чтобы был против — просто всё время находились дела поинтереснее. А вот Лёва тренировался, что бы ни случилось. Три раза в неделю ездил в спортзал в самом центре с утра, бегал по улице по вечерам почти каждый день и ещё дома занимался непойми-чем на коврике. Шура пытался понять, не йога ли это, но Лёва, только завидев его, сразу всё сворачивал и толком не объяснял. Только один раз Шура вдоволь смог понаблюдать за ним во время этого занятия. Лёва, сидя, то выпрямлял ноги, то сгибал их и наклонялся. Вытянув одну, вторую подгибал и на ту первую ложился, брался за носок и тянулся к нему. Он всегда был гибким, просто с детства мог больше, чем другие, но Шура никогда не видел его во всей красе. Наверняка, он бы мог и на шпагат сесть, и колесо сделать, и на руки встать. Впрочем, на руки Лёва не раз пытался встать по пьяной лавочке, однажды даже особенно удачно — разбил нос. Лёва встал, вытянул вверх руки и стал медленно опускаться назад, пока ладонями не упёрся в пол. Встал на мостик. Тут Шура уже не мог не выдать себя и присвистнул. Испугавшись, Лёва как-то неловко подогнул руку и упал на голову. — Ай! Что ты? Шурик, — прошипел Лёва, потирая ушибленный затылок. — Ты же мылся. Напугал меня. — Ну, я вымылся. — Понятно. Только не делай так больше. — Не мыться? — Да, — Лёва сел, расставив ноги, и посмотрел на Шуру снизу вверх. — Так ты медитируешь? — Шура протянул ему руку, но Лёва взялся за неё не чтобы подняться, а чтоб утянуть его к себе, на коврик. — Растяжку делаю. Тело без неё дубеет, да и двигаться так проще. Спина меньше болит. Готовлюсь к сцене. Думаю, может, получится начать танцевать. — Конечно, получится, — Шура послушно сел рядом. — Сомневаешься ещё. Я видел, как ты танцуешь. — Ну, всё-таки это другое. Мне нравится красиво танцевать, а не как раньше. Не как медведь вприсядку. Лёва смог немного похудеть. Хотя он уже стал привыкать к себе новому. Постепенно принял тот факт, что если раньше он мог легко скинуть килограммов пять и чувствовать себя неплохо, то сейчас, если попробует себя в чем-то ограничить, просто умрёт от гастрита. — Я вешу ещё больше, — гордо заявлял Шура и, хотя это не должно было Лёву успокаивать, почему-то успокаивало. Ведь Шура был красивым при любом раскладе, значит, может, и в его сторону это тоже работает? Пускай, он в себе красоты не видит, но, может, её правда видят остальные? И хотя хорошего было много, страх оставался и обещал, кажется, остаться навсегда. После Левиного возвращения к мирской жизни прошло тогда не больше месяца. Стоял день, оба они занимались своими вещами в разных комнатах. Шура смотрел фильм, сосредоточившись, и только минут через сорок понял, что Лёвы не видно и не слышно. Прошёл по квартире. Пусто. Постоял возле ванной. Постучал. — Лёвка, всё нормально? Может, аптечку принести? — Всё нормально, ничего не болит, — ответил Лёва и включил воду. — Я умываюсь. Лёва бы не стал скрывать, если бы ему было плохо — физически. Они были не в тех отношениях. Скрывал он бы скорее другое, например, если бы захотел что-нибудь принять или порезать себя. Хотя ничего на это не указывало, кроме того, что Лёва сорок минут посреди белого дня решил поумываться, откуда-то у Шуры появилась уверенность. — Лёвчик, а открой? Мне в туалет надо. — Пять минут не подождёшь? — Подожду. Вода продолжала литься. Шура подождал минуту. — Лёв, всё точно хорошо? Тебя не тошнит? Живот болит? Желудок? — Да не болит, это просто... Всё, подожди, я скоро пущу. Ещё несколько минут. Шура уже убедился в том, что ситуация странная, и постучал громче. На этот раз Лёва открыл. Лицо было красное и в небольших ссадинах. И очень недовольное. Он попытался пройти мимо, чтоб Шура уже зашёл в ванную и отстал от него, но Шура остановил. — Лёвчик, что с тобой? Аллергия? — Ага, — неопределенно ответил Лёва, заходя на кухню. — Почему? — Не знаю. — Ты просто... Лёв, мне это что-то не нравится. Говори, как есть. — Как есть что? — Что с тобой? — Да ничего со мной! Ну что со мной может быть. — Не знаю, ты закрылся почти на час, на лице какая-то фигня и весь красный. Когда так было в прошлые разы... — Ну да, приторчал немного, я же совсем тупой. Думал, что ты не заметишь, а ты вон какой внимательный. Тебя не проведёшь, — хмыкнул Лёва. — Я не хочу об этом шутить. — А кто шутит? — Лёв, скажи честно. Ты не в той ситуации, чтобы шутить о том, что торчишь, потому что ты правда торчишь. Я серьёзно, так понятнее? — Шура сложил руки на груди. Лёва вздохнул, налил воды. — Понятнее. — Жду. — У меня опять испортилась кожа, и я расковырял лицо. Раньше у меня не было прыщей, теперь появились снова, я пытался что-то с этим сделать, и вот моё лицо похоже на фарш. Хотел привести себя в нормальный вид, потому что мне стыдно и я не хочу, чтоб ты или кто-то ещё это видел. Особенно ты. Умывался холодной водой. Всё? Допрос окончен? Могу обо всём докладывать, да и похеру, что мне за это стыдно и я не хочу поднимать эту тему, потому что, ну, стесняюсь. Давай обсудим, какие у меня проблемы с кожей и как я её ковыряю, это абсолютно точно никак меня, блять, не смутит, я же всегда так открыто люблю об этом поболтать. Ну, Шур. Серьёзно. Сейчас обо всём тебе начну говорить. Шуре и самому стало стыдно и с каждым словом становилось всё хуже и жальче Лёву. Он знал, какие у Лёвы комплексы и про что он никогда не станет говорить ни с кем, даже с ним. Проблемы с кожей занимали почетное место в этом списке. — Прости, — ответил Шура коротко. — Я сам виноват и осознаю это. Я не на тебя злюсь, а на себя, — ответил Лёва, глядя под ноги. — Ты переживаешь и правильно делаешь. Просто мне это ещё раз напоминает о том, что было, кто я и что мне ещё долго нужно будет возвращать твоё доверие... и это нормально. Ты ничего не сделал. Я сам себя в это положение поставил. Спасибо, что волнуешься. Но не смотри на моё лицо ещё часа три. Шура понимал, что до конца жизни будет, если что, думать о том, что Лёва сорвался. Лёва тоже это знал.

***

— Я хочу связаться с Ирой, — решил Лёва. Сказал это, глядя на кеды, когда завязывал шнурки. Полчаса назад он предложил пройтись, но так перед сном гуляли они часто, поэтому каких-то откровений Шура не ждал. — Ты молодец. Это хорошо, — дождавшись, пока Лёва выпрямится, Шура похлопал его по спине и приобнял — по-дружески. — Ты отправлял деньги? — Да, — Шура пожал плечами. — От тебя и от себя тоже, на подарок. Ты просил отправить, когда... — Да, помню, что просил. Сколько? — Много, чтоб хватило хотя бы до конца весны. Мы созванивались. Я отправил двести. — Как они? — Нормально. Федя в порядке. В Тайланде. — Он ходит в садик? Шура начал догадываться, почему Лёва сначала решил поговорить с ним, а не с Ирой. Их взгляды на воспитание всегда расходились, но при этом никто из них не был хорошим родителем. Федя, очевидно, остался с матерью — Лёва чувствовал себя виноватым и от этого злился ещё больше. Любил ли он сына? Конечно. Только этого было недостаточно. — Лёв... ну какой садик. Мы же были в Тайланде. Много ты там видел садиков? Для русских... то есть, русскоговорящих, особенно. — Думаю, хотя бы несколько должно быть. — Думаю, нет. Да и в любом случае, нет, не ходит. Ира воспитывает сама. Других детей там мало. Они живут в гостинице, там есть люди, но мы не говорили так подробно. Только не начинай с ней об этом, а то снова поссоритесь и всё. — Поэтому спрашиваю у тебя, — Лёва вздохнул. Закурил. Было уже темно — и, так как они пошли дворами, совсем тихо. Лёва ненадолго остановился, взял Шуру под руку. — Не знаю, что ещё сказать. Она говорила какие-то свои буддистские постулаты, что простила тебя, но не хочет видеть. — А я-то до дрожи жажду её увидеть, конечно... — фыркнул Лёва. Помолчал. — Как думаешь, она сейчас принимает? — Нет, там это незаконно. Ты что, Бангкок-Хилтон не смотрел? Нет, ладно, я правда думаю, что она уже всё. Федя в норме. Лучше, чем был раньше. Разговаривает. Лёва улыбнулся, всё ещё не глядя на Шуру. — Я напишу ей сегодня, отправлю ещё денег завтра. Попрошу фотографии. Попрошу за всё прощения. Может, после этого дело пойдёт, мы сможем увидеться и не в следующем суде. — Суда не будет. — Всё равно. Знаешь, Шурик, я не хотел детей. Никогда. Я знал, что ни о ком не хочу заботиться, хочу, чтоб заботились обо мне и возились со мной. Чтобы меня принимали вот так — целиком, безгранично, безоговорочно, всего меня. Чтобы чья-то жизнь крутилась только вокруг меня, — Лёва сел на скамейку возле многоэтажки. Шура последовал за ним. — Я люблю детей, но я их не заслужил и я точно не готов, никогда не был и не буду. Детям нужны не только крыша над головой, еда, какой-то достаток, им что-то нужно... чего у меня нет, во мне этого нет. Не ласка, не забота, не нежность. Может, спокойствие? Позаботиться я могу, хотя и не хочу этого, я всё равно как бы способен, но во мне нет этой... глубины. Даже если бы не наркотики и не Ира и не всё остальное мое поведение, всё равно я бы не стал таким отцом, с которым спокойно и хорошо, с которым хочется бывать. Просто не стал бы. А уж учитывая всё, что я сделал... я просто сломал ему жизнь, знаешь. — Ему всего четыре года, Лёв. Всё ещё обязательно станет. Увидишь, — заявил Шура уверенно. — Все родители ошибаются... Помнишь, мы в Минске с баторовскими как-то познакомились? Их вообще из семей забрали, а они своих помнили и любили, даже сбегали к ним. Я не говорю, что это нормально, но как факт — дети любят родителей, и всё. — Конечно, мы наладим отношения, я обеспечу ему будущее, которое он выберет, но близки мы не будем. Я всё для него сделаю, но только как смогу. Я не смогу быть рядом. Я не заслуживаю детей, потому что они любят как раз — беспрекословно. Федьке всё равно, кто я, что я собой представляю, он не знает и не узнает ещё много лет. Поэтому когда мы с Иркой дрались и ругались, и он всё это слышал, я всё равно мог его успокоить, он шёл ко мне на руки и тянулся даже. Я думал, что не смогу его полюбить, но полюбил, когда только увидел. Я до этого почти никогда не держал детей на руках, не приходилось, да и боялся — а Федю взял и... Знаешь, это оказалось, как будто бы держишь такой сгусток тепла, энергии и жизни. Он оказался таким лёгким, легче, чем кошка. Но взять кошку и взять ребенка — совсем разные чувства, в смысле, по-разному ощущается. Ребёнок, он к тебе льнёт, так, знаешь, всем телом... Это вообще так странно, держать в руках человека. Мне хотелось, чтоб по-другому вышло, правда. Я же и пеленки менял, и даже плач меня не раздражал, я никогда не срывался, и... ты помнишь, я старался. Я даже думал, что когда мы разведемся, может, он останется со мной. Ну, так, в порядке глупостей. Но ничего для этого не делал. Торчал, пил, да и с Ирой... ты тоже помнишь. Но я его люблю. Жаль только, что рано или поздно он обо всём узнает и в глубине души никогда меня не простит за это. Дети взрослеют и начинают понимать. Я думал, что не буду как мои родители, но видит бог, не потому, что хотел стать в сто раз хуже, — Лёва засмеялся, наклонился, закрыл рот ладонями. Молча, Шура поставил подбородок ему на плечо. — Я хочу детей, — ответил Шура минуты через две. Он не знал, что сказать ещё, потому что Лёва и не требовал ответа — просто не хотел держать всё это в себе. — Ты будешь лучшим отцом на свете. Это точно. — Да уж, постараюсь, — согласился Шура. — Ты же понимаешь, что можешь забрать Федю? Всё ещё. Тебя не лишили родительских прав, по сути, Ира действует не... — Не надо, Шур. Она мать, она за него так хватается не просто чтобы мне что-то доказать. Я не могу отобрать ребёнка у его матери. И Федя привязан к ней. Что будет со мной? Я смогу позаботиться, но я не знаю, что его ждёт со мной. Я бы смог, даже если снова буду торчать, но я не хочу отрывать его от матери, это же... жестоко. Я не смогу ему дать ничего, что даёт она, даже учитывая, в какие условия она его тащит. — Ты бы смог, — Шура покивал головой. Задумался: — Я бы забрал. — Ты был бы лучшим отцом, но женщине, которая станет матерью твоих детей, ты лучше этого не говори. Убежит, сверкая пятками. — Надеюсь, до такого не дойдет. — У тебя не дойдёт. Ты умеешь всё сделать как надо. У тебя точно будут дети, которые останутся с тобой. Ты будешь таким родителем... в тебе это есть, — Лёва наклонил голову назад. На последних словах голос уже дрогнул. — В общем, в тебе это есть.

***

Первые концерты должны были пройти в начале осени. К тому времени Лёва совсем восстановился и чувствовал, что давно уже готов вернуться на сцену — в гораздо лучшей форме, чем был. В последний год дела у группы шли так себе. Сложно было не заметить, что популярность идёт на спад, меняется сама индустрия — чтобы разобраться с этим, нужны были силы, время и желание, а ничего из этого в тот же год у них не водилось. Ничего критического произойти не успело, но оставлять всё так было нельзя. Нужен был альбом, нужно было шоу. Лёва писал песни, Шура придумывал шоу; группа, отдохнув, была готова играть. Конечно, Лёва, когда узнал, где состоится первое после перерыва выступление, остался не в восторге: — Где-где? — В Егорьевске, в клубе "Wild club", — повторил Шура. Лёва не сказал ничего плохого, но по его лицу можно было прочесть вообще всё. — Здорово, — протянул он. — В твою честь аж город переименовали, а ты нос воротишь. Лёва рассчитывал на худшее, но вопреки этому клуб оказался большим и даже стильным, насколько это было возможно. С этим можно было работать. Из чуть более тысячи билетов выкупили чуть менее тысячи, можно сказать, почти солдаут. Сцена была большая, оборудование — приемлемое, звук они настроили быстро. Перед концертом Лёва обычно весь день ничего не ел, зато, бывало, выпивал и всегда нюхал кокаин. Ещё, конечно, разминался, распевался и вместе со всеми репетировал. Сейчас из этого осталось всё, кроме допинга и голода — с утра Лёва поел, а перед финальной реанимацией, во время настройки техники перекусил вместе со всей группой. Всё-таки он уже совсем привык к новому укладу жизни и, наверное, потерял бы сознание от голода. Тяга была и была такой, что Лёва вспотел и немного дрожал. Забавно, что сейчас он боялся не зрителей и не того, что забудет слова, как обычно, а того, что сорвётся. Опять заболел живот. Он пару раз умылся, поприседал и пооджимался. Когда стало легче, держался Шуры. — Лёвка, что с тобой? — спросил Шура, когда они ненадолго остались одни. — У меня тяга, — Лёва не стал скрывать. Вытер пот со лба. — Прости, я стараюсь взять себя в руки. — Тебя колотит, — заметил Шура. Он сделал шаг вперёд и задержался, проверяя, не отпрянет ли Лёва. Но Лёва не отпрянул. Он посмотрел на Шуру — он был совсем беззащитным. Шура сделал ещё шаг, наклонился и привлек к себе Лёву. Прижал, обнял за плечи, зарылся в влажные волосы влажными же пальцами. — Всё будет нормально, ты всё время справлялся. Если будет плохо, отменим концерт. Я обещаю, — заговорил Шура тихо. Лёва поджал губы. Было холодно, а внутри всё горело. В голове шумело. Кажется, теперь перед выходом на сцену так будет всегда... А может, только первые разы, ведь когда он только выписался из больницы, думал, что на каждом шагу будет думать только о наркотиках. Но если так будет всегда, он не справится. — Я рядом, — Шура отстранился и взял Лёву за щеки. Привстал на мыски, чтоб заглянуть в глаза — это было так неловко и нелепо, что Лёва засмеялся — он кое-как удержал равновесие. Опустившись на всю стопу, Шура всё ещё держал Лёвино белое лицо. Когда он брал вот так, Лёве становилось ещё сложнее. Никого не было, но они всё равно не целовались. Шура убрал руки, проведя ими по Левиной груди, и по сравнению с этим уж лучше бы поцеловались. Лёве бы правда хотелось, чтобы ему помогли объятия и Шурины слова. Шура старался изо всех сил. Лёва старался тоже. Но ему всегда помогало другое. Лёва знал, что нужно. Он зашёл в гримёрку, оглянулся. Увидел канцелярский резак — среди ручек, карандашей, афиш. Спрятал в карман. Потом направился в туалет, закрылся, закатал рукава рубашки. Мимолётом глянул на себя в зеркало и не узнал собственные глаза — испуганные — ведь страха перед тем, что сделает, он совсем не испытывал. Взял нож поудобнее и саданул по руке... промахнулся. Сработал рефлекс. Лёва сомневался секунду и провёл снова — теперь нож попал точно туда, куда нужно. Боль появилась не сразу и была тупой — кожа разошлась, но Лёва знал, что порез не глубокий. Кровь встала шапкой, не потекла. Он порезал ещё раз, всё так же не глубоко, ещё и ещё. Остановился, когда понял, что уже себя не контролирует. Скинул джинсы, опустил крышку унитаза и с грохотом упал на неё. Сначала провёл резаком по левой ноге, после — по правой. Теперь медленно. Снова и снова. На четвертой полосе Лёва почувствовал, как его отпускает. Голова стала чистой и лёгкой. Он снова стал ощущать всё тело, смог сосредоточиться на нём, смог вернуться. Секунд десять он просто смотрел, как налившиеся на ногах капли крови густеют, а потом поднялся. Намочил туалетную бумагу, вытер ноги, подобрал джинсы. Руки долго промывал под теплой водой, потом вытер насухо. Уже в гримёрке нашёл рубашку, развернул рукава. Люди собрались уже давно — минут десять, и нужно будет начинать. Когда Лёва соединился с остальной группой — просто подошёл, когда все разговаривали, и сделал вид, что всегда здесь был — времени на подготовку уже оставалось в обрез. Шура смотрел на него, что-то рассказывающего, и немного трепетал. Лёва то ли почувствовал, то ли просто сам захотел посмотреть — скоро они встретились глазами. Шура подмигнул, Лёва подмигнул в ответ. — Всё нормально? — спросил Шура, взяв его за плечо. — Да пойдёт. Лучше стало. — Нижняя губа у тебя дрожит, — Шура указательным пальцем приподнял Лёвин подбородок — коротко, едва коснувшись. — Волнуюсь, — всё-таки принял Лёва, — но это всегда.