Волосы

— Волнуюсь, — всё-таки принял Лёва, — но это всегда. Они вышли на сцену с небольшим опозданием, то есть раньше, чем обычно. Первую минуту Лёва вообще ничего не видел и не слышал. Он начал петь по инерции, пританцовывая. Один раз голос сорвался, но вся группа поддержала, и этого оказалось почти не слышно. Лёва решил просто расслабиться. Он всё равно не помнил, как выступал под кайфом, и сейчас как бы дебютировал. Голос не слушался, точнее, не подчинялся — из Лёвы будто рвалось. Пола под ногами уже не было, тела снова не было тоже. Сколько же в нём оказалось сил — он и не подозревал. Сил было много — и Лёва всё-таки стал танцевать. Не как планировал, но хоть как-то. Две песни, три... Лёва стал успокаиваться. Его больше не метало со страшной силой, не сгибало пополам, не выламывало. Он вдохнул поглубже, прикрыл глаза и запел уже спокойнее. Минут пять ему понадобилось, чтобы понять, что он не успокоился... он устал. Стал выбиваться из сил. Да и силы ли это были? Или просто адреналин? Сколько времени на сцене выдержит обычный человек, исполняя песни и танцуя? А человек, серьёзно подорвавший здоровье и привыкший выдерживать за счёт веществ? Петь пришлось ещё немного спокойнее, тише — и он уже не танцевал. Ещё на две песни его хватило в полную мощь, а после он уже стал задыхаться. Он забыл, как петь — в смысле, как петь так, чтобы допевать концерт до конца. Кажется, это провал. Лёва не помнил, как именно, но помнил как факт — под кайфом он выступал так, что смотрели на него с открытым ртом. Он мог петь, прыгать по сцене, играть, лезть к остальным участникам, плясать вокруг Шуры, взаимодействовать с залом — а потом ещё выходить на бис, раздавать автографы, фотографироваться, веселить всех на афтепати. А сейчас он загнался уже на половине выступления. И дело, кажется, не в непривычке или плохой форме — Лёва тренировался и репетировал сейчас больше, чем когда-либо. В чём его нельзя было упрекнуть, так это в том, что он не готовился. Он готовился. Просто выше головы не прыгнешь — по крайней мере, своими силами. Удар под дых — расписаться в собственной уязвимости. Хотя дыхание уже сбилось, Лёва продолжал петь. Что что-то пошло не так, уже заметил не только он, но и остальные. Шура подтанцевал к нему, толкнул бедром, стал скакать рядом; на проигрыше наклонился к Лёве: — Плохо совсем? Лёва не ответил — пытался отдышаться. Хотя ему стало немного лучше, он отстал от музыки. Решил пропустить строчку, чтобы поглубже вдохнуть и наверстать всё в следующих, но пропустил слишком много и потерялся совсем. И — посыпался. Он понял, что все всё поняли, и испугался ещё сильнее. От страха горло сковало, а воздуха стало меньше. Теперь это точно было всё. Зал шумел и вовсе не подпевая группе. Никто не мог понять, что здесь вообще происходит. На самом деле, придя на концерт и увидев что-то подобное, Лёва бы и сам возмутился — ведь на концерт приходят не чтобы увидеть, как вокалист бьётся в конвульсиях. Последние несколько песен Лёва уже даже бросил пытаться вытянуть. В каком-то смысле ему даже нравилось то, насколько всё шло плохо. В конце концов он не выдержал — его затошнило и чуть не вырвало, на этом он и замолчал. Перестала играть и группа. С залом попрощался Шура. Спасибо, Егорьевск, это было круто, вы супер. И, кажется, свист, но больше — просто разговоры. Аплодисменты были тоже, но их, конечно, не сравнить с теми, что они срывали обычно. В них не кидали бутылками, им не орали валить со сцены, но всем всё и так было ясно. Даже если бы их освистали, если бы Лёве зарядили чем-нибудь по лицу, это было бы не так фатально. Ненависть — она яркая, это тоже провокация, а вот разочарование... Лёва знал, что ждёт его за сценой, и хотел, конечно, сбежать, но не стал. Остался ждать остальных в коридоре. Он извинился, но ничего не хотел слышать в ответ — ни что не виноват, ни что всё в следующий раз наладится. Ещё он не хотел, чтобы его трогали. Ни за плечо, ни за руки, ни за волосы. Они все немного поговорили и стали расходиться. Шура не стал говорить при всех ни слова Лёве, зная, что ему этого точно не нужно. Обычно после концерта все ходили в душ, потом ели, много пили. Сейчас ограничились только душем, все, кроме Лёвы. Он не пошёл. А Шура сходил и очень боялся, что после того, как выйдет, уже не увидит Лёву. И всё-таки Лёва был там. Он мог уйти и наделать глупостей, но остался. — Поехали ко мне, — заговорил только на улице, заметив, что Лёва даже не закуривает — просто стоит. — Ладно? — Поехали, — Лёва пожал плечами. — Нас Лёня заберёт? — Лёня всегда готов, ждёт неподалёку. Сейчас нас заберёт. Ещё десять минут, пока водитель не пригонит машину. Остальная группа уехала на микроавтобусе. Вообще-то Шура любой реакции ждал, только не этой. Он ждал, что Лёва начнёт психовать, возможно, даже выйдет из себя, что-то сломает, захочет напиться — но только не того, что он просто обмякнет. Когда Лёва на что-то реагировал, он был как натянутая струна, а сейчас — как лопнувшая. В машине он уснул. Шура бы тоже уснул, ведь ехать предстояло часа два (благо, вечер вторника, почти ночь — на МКАДе никого, в центре тоже). Но спать не стал. А Лёва не просто уснул, а как будто отключился. Шура хотел было начать будить его возле дома, но будить особо не пришлось — Лёва проснулся так скоро, будто вовсе не спал, а просто моргнул. Может, от стресса. Шура взял его и свою сумки, отпустил водителя и повёл Лёву в квартиру. Думая, что сейчас они лягут, пошёл в спальню, достал из шкафа домашнее — себе и Лёве. — Мне ещё помыться, — вспомнил, взяв майку и штаны. — Сходишь с утра, — мягко предложил Шура. Лёва подумал, закинул на плечо домашнее и всё-таки пошёл в ванную. Хотел закрыться на замок, но вдруг понял, что если останется сейчас один, то точно что-нибудь сделает. Это было несравнимо с стыдом за пьяные выходки, с виной — хотя раньше казалось, что ничего страшнее вины он уже не испытает — это было такое чувство, будто всё потеряно. Он вышел из ванной, вернулся на кухню, сел за стол... Шура сел рядом, хотел предложить чай, но увидел, что глаза у Лёвы покраснели и намокли. Ничего не успел сделать. — Я старался, — сказал Лёва и, успев только закрыться ладонями, наконец заплакал. Думал, что получится тихо и коротко, но только потекли слёзы — он начал задыхаться и всхлипывать. Вообще-то, Шура не любил, когда кто-то рядом плакал. Он не умел от души успокаивать, ему редко было по-настоящему кого-то жаль — обычно он раздражался и сам не понимал, почему. Ни в один из тех раз, когда Лёва при нём плакал, он не мог ему по-настоящему посочувствовать. Возможно, потому, что Лёва обычно плакал либо из-за него (на зло, просто чтобы закончить ссору или действительно не в силах сдержаться, потому что Шура правда бывало его обижал), либо пьяный. Но сейчас в груди всё сжалось. Лёву было жаль. За него было больно. Это было по-настоящему. — Я очень старался, — Лёва убрал руки от лица, чтоб дышать, вытер слёзы рукавом. — Просто хотел... чтобы всё было нормально. Ну почему я такое дерьмо? Господи, зачем я с собой это сделал? — он прикусил палец, чтоб не застонать. — Всё только хуже стало. Кое-как справившись со ступором, Шура обнял его за голову и медленно наклонил, чтоб уложить к себе на грудь. Лёва не сопротивлялся, но это окончательно вывело его — он уже не пытался сдержаться. Он давно не плакал и как будто бы даже не чувствовал того, что чувствовал обычно, до больницы. До больницы он любил поплакать и просто так, например, над фильмом — а потом стал бояться расстраиваться, потому что знал, что, если расстроится, то сорвётся. Он держался долго. Шура знал. — Шурик, я только на сцене живу, только ради кого-то, чтобы меня любили! Любили! Я просто хочу, чтобы люди радовались, чтобы нас слушали и... было вот это... что всегда было. Без этого меня как будто нет. Кому я такой на хуй нужен? Нет, даже если нужен, я так не хочу, я не хочу быть посмешищем, — Лёва опять попытался вытереть лицо и сам не заметил, как стал драть ногтями кожу. Зато это заметил Шура и поспешил отцепить его пальцы. Сам вытер всё с его лица, потом вытер руку о свою рубашку, снова обнял Лёву. Ему нечего было сказать. — Я не могу три часа прыгать туда-сюда, петь, выглядеть при этом ну хоть как-то прилично — на нормальную голову — я просто чуть не сдох. Какое же я ничтожество, Господи, я просто... жалкий, — с трудом Лёва втянул воздух. — Что теперь будет? Я никогда так не смогу, меня никто таким не полюбит, никто не захочет на это смотреть... Мне так страшно. Я так не смогу больше никогда. Вот так не смогу. Как от меня хотят. Как я хочу. Я ведь себя стесняюсь. Я не могу взять и раскрыться, я такой... неловкий и неуместный, мне за себя просто стыдно, блять, и я нашёл, как мне стать тем, кем хотел, кого хотят... всем нужен... как меня любили. Ну что мне теперь сделать? Умереть за это? Шур, ещё пара таких концертов, и я всех утяну за собой, группе пиздец. У нас пять человек останется фанатов, но это всё не то, мы не такая группа, мы не для этого на еде экономили, зимой в ветровке ходили, я не могу всё взять и просрать. Мы не это. Мы не это! Не эта дохлая хуйня! Это не я, не я... я не могу. Я не просто стесняюсь, я, я физически не выдерживаю. Я кое-как на ногах устоял. Шура понимал, что Лёва прав, хотя и драматизирует от страха. По сути он всегда был прав, только всерьёз воспринимать его было тяжеловато. Если Лёва переживал, эмоции накрывали его с головой. В такие моменты у Лёвы не было вкуса и чувства меры, он вываливал всё так, как чувствовал. А чувствовал он с лязгом. Говорил пошло, громко, густо, но — правду. — Я всё испортил. Больше я так не смогу. Мы так и скатимся после стадионов, после интервью, будем в каких-то ебучих кабаках петь. После всего, что было. После того, как мы полтора года жили в этом, блять, Долгопрудном с этими облезшими обоями, — Лёва заикался, — без денег, после того, как мы оба со всеми в десна ебались, чтоб нас пригласили или посоветовали кому-то, с кем-то познакомили, вписали. Как мы у всех занимали, как за нас платили, как мы тот кредит взяли и к нам под дверь приходили и звонили, суки, звонили мне каждый день... Нам обоим звонили. Под такой процент взяли, потому что нигде больше не давали. Как меня у подъезда тормознули и ебало набить угрожали. Как мы перезанимали... и когда деньги появились, мы их тратить боялись. Как ты с ними возился до утра, с этими, блять, селебами и журналистами, и делал вид, что тебе эти все разговоры и тусовки въебались. Что нам не по зарез нужно к ним в ротацию или в статью. Ты два года не спал. А думаешь, я мечтал подсесть? Да я до сих пор помню, как у меня чуть сердце из груди не выпрыгнуло, когда мне Хип предложил... кокаин. А отказаться я не мог, нам надо было ебашить за четверых. И что теперь? Меня никогда на сцене и не было. Никогда по сути не было. А я этого не стою. Шура погладил эти взмокшие, спутанные волосы, зацепил пальцем ворот Левиной футболки, чтоб немного проверить. Он думал, что Лёве, наверное, очень жарко. — Мы что-нибудь придумаем, — пообещал Шура тихо. Это было честно. Попытался снять с Лёвы рубашку, но тот не дался. — Сними. Ты мокрый. Лёва расслабился и скинул рубашку. Шура спешно отвёл взгляд от Лёвиных рук — он ничего не заметил. Секунду смотрел мимо. А потом подвёл взгляд обратно. Нет, конечно, он не мог не заметить. — А я не хотел это делать, — Лёва улыбнулся. — Я не хочу опять делать себе больно, но по-другому не получается. Это не за концерт. Чтоб не сорваться. Я так раньше делал тоже, просто, чтоб... ты понимаешь. Но я не хочу. Они же болят. Это же порезы. Они болят. Лёва снова заплакал — хотя думал, что больше не станет, — ткнувшись лицом Шуре в плечо, теперь совсем тихо. Гладя его взмокшую спину, Шура почувствовал, что сам держится кое-как. Он привык во всем видеть хорошее и сейчас понимал, что им нужно только немного времени — и всё обязательно решится. Он знал, что они найдут выход, потому что всегда находили. Может, стадионов будет меньше, но со временем они привыкнут, да и Лёва научится работать с тем, что в нём есть... всё обязательно решится. Не из-за этого ему стало плохо. Когда Лёве было больно, Шура всегда это чувствовал. Как ни крути, он знал, что сам Лёва не защитится. Поэтому так проняло. — Я больше не хочу этого. Делать себе больно, — горячо проговорил Лёва Шуре в шею. Шура поцеловал его лоб, убрав с него прилипшие волосы. Они никогда не были ближе.

***

На утро Лёва был уставший, подавленный, но не разбитый. Шура знал, когда Лёва был разбит — он мог либо всё время спать, либо не спать вообще, и при этом будто выцветал. Это обычно случалось просто так, без причины, и Лёва ничего не мог с этим поделать. Шура тоже. Впрочем, это было дело давно минувших дней, ничего подобного Шура не наблюдал с тех пор, как улетел из Израиля. Он думал, что Лёве помогла армия. Так вот, Лёва не был разбит. Надо сказать, Шура обычно тоже многое пропускал через себя, он тоже был чувствительным и отлично знал это — именно понимание помогало ему не терять голову и, когда было нужно, абстрагироваться, отдаляться. И всё-таки он тоже нервничал и тоже боялся. Так, как сегодня ночью. Просыпался раза четыре, проверял Лёву. На утро тоже, конечно, проснулся тогда же, когда и Лёва, а встал Лёва рано. Синхронно с ним вылезать из кровати Шура не стал, понимая, что это будет выглядеть немного странно. Полежал минут тридцать и только тогда поднялся. Лёва занимался у плиты. — Ты готовишь с утра. Всё в порядке? — Хотел чем-то заняться. Омлет хочешь сырой или горелый? — Лёва обернулся через плечо. Лицо было припухшее, глаза красноватые, но ничего больше в нем не изменилось. — Горелый. И прогорклый кофе сваришь? — Шур, знаешь, — Лёва поставил на огонь сковородку, — когда я шучу над своей готовкой, то это я шучу, а когда ты шутишь над моей готовкой, то ты издеваешься. — Приму к сведению. Хорошо. Мне твой фирменный изысканный кофе, пожалуйста, можно? Лёва смерил его взглядом. — Нельзя, — заявил важно. Хотя вчера видеть Лёву было страшно, на утро стало лучше. Беззаботным он не был, его сильно потрепало, но руки опускать он, казалось, не собирался. Шура смотрел на него и не мог поверить в то, как же он вырос. Стало одновременно и горько, и радостно. Горько оттого, что он все эти годы ломал Лёве руки, решая проблемы за него и фактически вгоняя в это беспомощное, зависимое состояние. И радостно оттого, что, казалось, Лёва почти справился со всем этим сам. Он так вырос за последние месяцы, что Шура вдруг понял, что чувствует к Лёве то, что вообще-то чувствовал мало к кому — уважение. Восхищался он Лёвой и раньше — его голосом, его красотой, сексуальностью, талантом, — но уважать стал только сейчас. Всё точно должно было наладиться. Следующий концерт должен был пройти через три дня. У них не было тура в полном смысле этого слова, ведь они никуда не уезжали, да и перерывы между концертами — слишком длинные, — была мягкая попытка вернуться в строй и напомнить о себе перед выходом альбома, который был запланирован на предстоящий, две тысячи седьмой год. Шура ещё за пару недель до того, как должны были начаться концерты, договорился кое о чём. Изначально для Лёвы это должно было стать приятным сюрпризом, но вот прошёл первый концерт и Шура теперь даже не знал, как и рассказать. Решил, что скажет напрямую — но только не на следующий день, а за день до концерта. После Шуриковского "надо поговорить" Лёва ожидал худшего. Он сразу подумал, что Шура отменит выступления... хотя рациональная его часть осознавала, что скорее всего этого не произойдет. — Только говори сразу, иначе я волнуюсь, — попросил Лёва, заправляя чёлку за ухо. — Я ещё до начала этого всего попросил ребят написать о нашем концерте. Создать немного шума. Помнишь, как было раньше? О нас много писали. Я троих пригласил. Мы "Акул пера" смотрели, там тётка была — вот с ней мы договорились. Ещё двое по старой памяти, с расчётом на новый альбом. В общем, я решил, что если они напишут о нашем следующем концерте, будет круто — несколько больших рецензий в нескольких журналах. — Мне нравится идея, — ответил Лёва, немного подумав. — Я понимаю, но мы можем попросить перенести на следующий раз. Я не хочу, чтоб ты нервничал из-за этого. Надо нам всем найти наш формат, как-то привыкнуть. Они будут мешать, нет? Просто не стоит того, я подумал. — Знаешь, пусть приходят. — Лёвчик, — обратился Шура, стараясь наперёд продумать, что скажет, но думать особенно не пришлось — Лёва перебил. — Я знаю, что ты не хочешь, чтоб я ударил в грязь лицом. Я не ударю. Я выложусь на полную. Это наш шанс опять о себе напомнить. Хорошо, что ты их позвал. — Не думаю я, что ты куда-то там ударишь, да и... к тому же, не только от тебя всё зависит. Остальным тоже под тебя надо подстроиться. — Шур... пожалуйста. Сейчас мне очень нужно, чтобы ты мне поверил. Пусть напишут. Шура мягко улыбнулся, взял Лёву сзади за шею и потрепал. Именно это он делал, когда был доволен и ласков. — Откуда такая уверенность? — Я приму успокоительное с утра и не буду так трястись, не задохнусь раньше времени и, может, что-то даже смогу показать. У меня был нервный срыв, — Лёва смутился. — Я снова почти ничего не помню. Только то, как плохо было после концерта. Лёвины слова были логичны, но Шура никак не мог полностью в них поверить. Верно было и про успокоительные, и про нервный срыв, и про то, что Лёва точно постарается, но всё вместе это звучало как-то неровно. Шура посмотрел Лёве в лицо, в глаза. Лицо было какое-то испуганное, и Шура понимал, почему. — Ладно, — решил он, — ты лучше меня всё понимаешь. — снова попытался разглядеть что-то в Левином лице, но быстро оставил. — Полностью тебе доверяю.

***

Лёва решил всё окончательно после этого разговора. Больше не сомневался. Следующее выступление должно было пройти с чуть большим размахом, чем первый — в Зеленограде, в одноименном концертном зале. Дальше шли города мельче и дальше от Москвы. Всего концертный зал вмещал человек шестьсот, но это, в конце концов, был концертный зал, а не клуб и не какая-то мелкая площадка. Шура договорился в первую очередь именно с этим местом и как раз с него должна была начаться череда выступлений, но потом всё, конечно, изменилось и он отошёл на второе место. На концерт все приехали по отдельности. Шура не видел Лёву с самого утра и думал, что, может, это и к лучшему — в одиночестве Лёва чаще начинал лучше соображать и концентрироваться. На репетицию он приехал без опозданий. Отрепетировали быстро и бойко, совсем как раньше. Лёва выглядел каким-то спокойным и даже немного радостным. Он пел пустому залу так, будто за ним уже наблюдали, будто он уже блистает. Ничего не напоминало о предыдущем выступлении. На перерыве Лёва общался с ребятами и персоналом, а Шура от всех отдыхал. Потом приехали гримёры. Потом до концерта осталось совсем немного, но этого хватило, чтоб перекинуться парой слов. — Как ты? — Шура протянул Лёве бутылку воды. — Нормально. Хоть и, — Лёва показал дрожащие руки, — вот. — Кофту накинешь? — Вспотею ещё. Лучше так, всё равно это не от холода, а просто, немного переживаю. — Знаю, но всё равно. Надень, тут холодно. Разговаривают ни о чём, ласково глядя друг на друга. Кажется, всё и правда будет хорошо. Потом опять ненадолго расходятся и встречаются уже перед самым выходом на сцену. Лёва взбудораженный и испуганный, от этого непривычно активный. Всё начинается как в прошлый раз — резко — но теперь это не порыв, а скорее перелив. Лёва делает всё как нужно, ничто в нём больше не выдает страха. Все слова, движения, взгляды, улыбки, каждый шаг — всё это было идеально. Лёва снова крал всё внимание и главное — ему удавалось сделать это легко. В него словно вдохнули жизнь. Сначала и Шура залюбовался. А потом почувствовал, как всё оборвалось. Как бы Лёва ни старался, одной силой воли он бы этого не добился. Шура знал это точно — знал с первой секунды, с первого Лёвиного плавного, тонкого движения. Знал, что что-то не так. Лёва хотел танцевать и танцевал. Хотел, чтоб его любили, и в него в тот вечер, наверное, влюбились все. Хотел быть неотразимым и был. Когда он оказался рядом, Шура почувствовал совсем другого человека. Концерт получился сильный и долгий. После того, как они доиграли последнюю песню, Лёва ещё прыгал по сцене, общаясь со зрителями. Он совсем не устал. За кулисами Шура первым делом опрокинул стакан коньяка — он давно не пил, чтобы Лёву не тянуло, а если пил, то понемногу — но сейчас уже, конечно, смысла не было держаться. Он надеялся поскорее собраться и уехать домой, а уже там думать, что делать дальше. Надеялся, пока рядом не появился Лёва. — Лёв, уйди к ребятам, — попросил Шура спокойно, — пока я собираю вещи. Подожди там. — Почему? — спросил Лёва, глядя в зеркало. Поправил волосы, одернул мокрую рубашку. — Потому что я не хочу тебя видеть. — Почему? Лёва подошёл, ласково повернул Шуру к себе лицом, заставил посмотреть. Шура очень хорошо знал его таким. — Я же молодец. — Ты зачем это сделал? Ты, уебище, Лёва, ты держался полгода, всё было хорошо полгода, — Шура опять отвернулся, но Лёва настойчиво попытался привлёчь его лицом к себе — тогда Шура схватил его пальцы и сжал так, будто хотел сломать ладонь. Лёва даже не пикнул, даже не задышал чаще. — Не надо меня трогать. — А я хочу. Я там чуть не умер... хочу, чтоб ты меня похвалил. Ну, как я? Скажешь, что хорошо? Шура молчал. Губы едва заметно дрожали. — Ты злишься. Не злись. Всё будет хорошо. Теперь точно всё будет хорошо. Я всё сделал. Мне кажется, я именно для этого так долго отдыхал, — Лёва опять потянулся к Шуре. Если бы он увидел его таким трезвый, то старался бы держаться подальше, но сейчас ему хотелось довести до чего-то. Лёва немного боялся, но страх ему нравился. Ему сейчас всё нравилось. — Шурик, — продолжал он, — ты же знаешь, что без этого никак. И я знаю. Пожалуйста... посмотри на меня. Шура посмотрел и тут же не выдержал — ударил. Ударил Лёву по щеке — сначала думал, что кулаком, а спустя секунду осознал, что в последний момент расслабил руку и ударил всё-таки ладонью. Впрочем, этого хватило, чтоб Лёву (скорее, наверное, по инерции) немного откинуло назад. Волосы сбились, голова осталась висеть в ту сторону, в которую Шура вёл руку. Лёва быстро принял привычный вид. Поднял глаза, посмотрел через спавшую на лицо чёлку. От удара он не пришёл в себя, зато в себя пришёл Шура. Тут же разочарование, обида, злость — всё отошло на второй план. Что-то вскинулось в нём такое, что заставило суетливо и спешно подойти, убрать волосы, посмотреть на место удара — уже почти бордовое, очень яркое, прикоснуться, жалея. Не только вина, но и что-то ещё. — Прости меня, — Шура вытер нижнюю часть своего лица — в носу защипало. Он не должен был его бить. — Лёвчик? Слышишь? Прости. Я не сдержался. Ладно, смотри, вот как мы сделаем. Ничего. Ты сорвался. Так бывает. Ты просто сорвался. Это нормально. Это только один раз. Ты полгода был чистый и я знаю, как тебе было тяжело. Какой ты сильный. Это просто один раз, он ничего не меняет. Давай сейчас найдём тебе... давай найдем капельницу, полежишь немного, всё это поскорее выйдет и плохо тебе не будет. Я знаю, как ты боишься, что будет плохо. Не будет. Потом надо будет к твоему этому... психиатру. Поговорить. И всё. Прости, что я тебя ударил, я не знаю, почему, я просто очень разозлился. Шура надавил большими пальцами Лёве на подбородок, заставляя поднять лицо. — Ты меня слышишь? Всё будет нормально. Давай поедем. — Я тебя прощаю, — Лёва обнял Шуру за шею и выгнулся. — Мне не больно. — Блять, да ты меня слышишь? Я говорю, тебе надо на капельницу, тебе надо что-то сделать, чтоб не начать опять ебашить, Лёва, что делать? Скажи! Может, опять в больницу? Платный рехаб на пару дней? Снять тягу. Что тебе говорили об этом, а? — Я не хочу, — ответил Лёва твёрдо. Так бы он сказал, если бы был не под кайфом. Очень живо, по-настоящему. — Да мне похеру, что ты не хочешь. Поехали, — Шура дёрнул и Лёва поддался. Как тряпичный. Шура дёрнул снова — Лёвина голова упала назад, а потом медленно перевалилась вперёд. Не держалась. Казалось, если тряхнуть его посильннее, шея переломится. — Делай что хочешь. Я всегда этого хотел, — Лёва опять прижался. Дышал горячо, громко. Всё тело напряглось и трепетало. Шура ничего не сказал и уже не оттолкнул. Быстро водил туда-сюда глазами, пытаясь успокоиться, но в нём поднималось что-то такой силы, с которой он знал, что не совладает. — Я хочу, чтоб ты взял меня, чтоб ты был за меня, — зашептал Лёва почти безумно, — Шурик, мне надоело самому справляться. Я хочу, чтоб ты защищал меня, чтоб ты спас меня от этого, чтоб ты... Я не хочу всей этой жизни. И ты не хочешь, Шурик. Я не хочу сам справляться и не справляюсь. Мне это надоело. Каждый день одно и то же, но легче не становится. Становится только хуже. Я старею и просто не свою жизнь живу, проходят дни, а я их просто теряю... просто теряю. Ничего в них не происходит. Эта ебаная типа нормальная жизнь... Я не такой. И мы с тобой, мы другие. Мы больше не горим. Я не горю. Шурик, это не жизнь. Я так не хочу. Мне так тяжело... но не ради чего-то, а просто тяжело. Я ломаю себя непонятно с какой целью. Чтобы прожить побольше этих дней. Ты тоже не такой. Ты так меня трясёшь. Ты ударил. Тебе же нравится. Ты тоже такой. Хватит, Шур. Шура сжал кулак, но не занёс его. Тело ослабло. Он злился и злился с каждым словом всё сильнее, но больше было отчаяния. Он схватил Лёвино лицо, потянул к себе, будто хотел поцеловать. Своей головой непроизвольно мелко мотал. — Лёва... Лёвчик, послушай меня, пожалуйста. Послушай меня. Может, тебе правда было так плохо... тяжело и скучно и ты думал, что это бессмысленно. Я понимаю. Мне хочется, чтоб это была неправда, но если это правда, то я понимаю, Лёвчик. Понимаю, почему тебе так кажется. Тебе просто тяжело. Может, ты правду говоришь и про меня, я не хочу с тобой спорить. Но я не хочу таким быть, потому что с этим можно бороться, с этим нужно бороться. Надо становиться... счастливее. Лёвчик, эти полгода, которые мы прожили почти что только вдвоём, вместе, я... понимаешь, я был счастливым. Когда мы разговаривали, когда ты злился на меня, когда мы скучали. Мне просто с тобой было хорошо. Без этого всего. Я хочу тебя любить, тебя таким. У нас много обид, я знаю, у нас много проблем, но их не станет больше. Мне правда понравилось засыпать и просыпаться в нормальной жизни. С тобой. Лёвчик, это та жизнь, настоящая. Мне тоже сложно. Я просто хочу быть с тобой, я правда этого хочу. Я не знаю, что будет дальше, поэтому мне страшно, но я хочу просто быть рядом с тобой. Жить нормальной жизнью. Не винить себя и не ненавидеть. Пожалуйста, — Шура и сам не понимал, о чём просил, да и слова найти было сложно, но он продолжал вываливать то, что было на душе. То шептал, то почти кричал. Взял обе Лёвины ладони в свои, поцеловал в пальцы, сжал, согревая. — Я не хочу тебя видеть слабым и больным. Лёва развернул руку и прижал большой палец к Шуриным губам. Потом медленно наклонился и поцеловал его сам. Спокойно, только разве что задыхаясь. — Ты такой хороший, — проговорил тихо, но Шура услышал, как Лёва постарался выделить слово хороший. Так явно. Шура отстранил его от себя и посмотрел в глаза, тупые и ласковые. Глаза у Лёвы всегда были немного раскосые, но когда он вмазывался, они становились совсем невидящими. Узкие, уже не голубые из-за широких, во всю радужку зрачков. Всё время, пока Шура знал его, в нём было что-то страшное и первородное, но вот в такие моменты ничего, кроме этого, не оставалось. Ничего человеческого. Может, поэтому, когда он падал, плакал, просил о чём-то в таком состоянии, Шуре не было его жаль. Потому что жалеть было некого. Шура вдруг понял, что их спокойная, нормальная, тихая жизнь закончилась. Что сейчас Лёва в любом случае не дастся так просто — если он и захочет отвезти его к психиатру, придётся силой ломать. Да и лечение — дело добровольное. Отойдёт, а потом, оказавшись без присмотра, опять вмажется. Он держался всё это время только потому, что сам хотел, потому что было ради чего. У Шуры не получилось его спасти, опять. Он взял Лёву за грудки и откинул от себя, да посильнее — чтоб точно ударился. Шура знал, чего Лёва хочет, и понимал, что хочет этого тоже. Лёва не раз и не два вот так под кайфом специально провоцировал его. Всё кончалось одинаково — скандалом, потом сексом. Хотя вообще-то, секс — это близость, это что-то нежное. Скорее, то, что происходило в такие моменты, было насилием, причём над ними обоими. Лёва хотел сделать себе больно, Шура тоже хотел сделать ему больно, вот и сходились. После этого Лёва обычно очень не скоро снова мог пошевелиться, но не от боли, а от усталости. Шуре было тошно от их обоих и от того, что они делают. Он не был насильником, он не был злым человеком, он ненавидел причинять кому-то боль, но... иногда просто не видел причин, почему бы не стать таким и не причинить? Делал, потом жалел. А сейчас причина была. Этот Лёва, обдолбанный и ласковый — это тот же, кто плакал с ним на кухне, кто читал перед сном, кто занимался растяжкой у него в квартире на коврике, кто смешно и странно шутил — кого он любил. Рука больше не поднялась. Слишком сблизились. Уже не то. Голову больше не мутило. Прошло. За последние месяцы Шура влюбился по-новому, по-настоящему. Он даже думал, что, может, так всё и оставить, по крайней мере на какое-то время. Только они вдвоём, чем не семья? Чем они не пара? Ведь были же когда-то в нормальных отношениях и вот опять... А потом что-нибудь придумают. Может, расстанутся, может, будут рядом и дальше. Он хотел детей и спокойной жизни, но и от того, что они начали строить, отказываться не собирался. И именно эта крепкая, нежная любовь придала сил, чтобы отстраниться от Лёвы сейчас. Шура наскоро закинул вещи в сумку, взял Лёву за плечо, поднял и повёл в коридор. Лёва не сопротивлялся. Водитель уже ждал у запасного выхода. — Здорова, — обратился Шура к водителю Лене. Усадил Лёву на заднее сиденье и всучил ему сумку с вещами. Назвал адрес — но не своего, а Лёвиного дома. И закрыл дверь. Лёва глянул на него через стекло — теперь удивлённо, как-то по-детски напугано. Шура и сейчас не отвернулся — просто не хотел. Машина очень скоро тронулась. Лёва знал, что Шура его никогда не любил. Поэтому испугался и улетел в Австралию спустя два года жизни вместе и вдвоём. Поэтому не хотел сближаться. Поэтому и сейчас бросил, опять. Он не мог принять полностью — его истерики, его зависимость, его боль — значит, и не любил, потому что разве возможно любить только какую-то часть человека, отрезая её от остального? Нет. Лёву никто никогда не принимал. Даже за всё это время Шура не смог привязаться к нему настолько, чтоб не выкинуть в самый тяжёлый момент — опять. Наверное, просто искал повод. Лёва даже не стал заходить в квартиру — понимал, что не сможет там быть один. Он знал человека, который точно всегда примет его — успокоит, поддержит, пожалеет. А что ещё может быть нужно? Это любовь — быть друг с другом так или иначе. — Алло, Ась? Привет, — проговорил Лёва в трубку. — Ну привет, — она ответила мягко. Месяцев девять они вообще не разговаривали — просто так получилось — но впечатление создалось такое, будто он просто вышел в магазин. Она знала, что не прощались они не просто так. Не ждала, не надеялась, просто понимала — всем нужны принятие, поддержка и — любовь. Особенно Лёве. — Чем занимаешься? — Так, ко сну готовлюсь. — А я после концерта. — Как всё прошло? — Лучше, чем мы думали. Я спросить звоню... У тебя ваза для цветов литров на десять есть? — Что? Нет, Лёвчик, думаю, такой нету. — Может, освободишь тогда место? — Место найдётся. Особенно, если в такой вазе будут стоять гортензии. — Да, я помню, гортензии. За два часа место найдётся? — Может, и найдётся.