Le Solitaire

      — Чёрт, — прошипел Арне, неудачно задев бритвенным лезвием щёку. Капля крови лениво заскользила по шее и сразу впиталась в полотенце, которое Арне вместе с лезвием отбросил в раковину. Металл неприятно чиркнул, и Аста, крутившаяся рядом с Арне уже пятнадцать минут, заскулила. Арне нахмурился. — Не сейчас, Аста. Видишь же, что я занят. Пожалуйста, не лезь, или я… — Но Аста его не послушала. Влезла под руку, пока Арне пытался открыть новое острое лезвие, и тот несколько раз изрезал пальцы. — Чёрт, Аста, я же просил!       Арне выругался, Аста тявкнула, лезвие снова звякнуло, и на непривычный утренний гвалт по лестнице сбежал Пьер.       — Всё хорошо? — спросил он, заглянув в ванную. Заметив волнение на его лице, Арне разом стушевался.       — Да, — солгал он. Потом, искоса посмотрев на лезвие и порез на щеке, тихо выдохнул. — Нет. Я нервничаю, у меня дрожат руки, и я не могу нормально побриться. Это какое-то сумасшествие.       Пьер кивнул. На секунду он исчез, а после принёс в ванную табуретку и сказал:       — Садись. Я помогу.       — Что?.. — Арне нахмурился. — Нет, Пьер, это глупо. Ты опоздаешь на работу. Ты…       — Садись. — Голос Пьера стал твёрже, и Арне молчаливо повиновался. Он не продолжил спор, зная, что из-за него Пьер действительно мог опоздать, и только уместился на стуле, подставив подбородок под лезвие. Пьер брил его с хирургической аккуратностью. Его руки не дрожали, и с тем, над чем Арне бился полчаса, он справился за три минуты.       — Готово, — прошептал он и, стерев остатки крема, коротко улыбнулся. Без колкой рыжей щетины, из-за которой лицо Арне казалось бледнее обычного, он нравился Пьеру намного сильнее.       — Спасибо. — Арне поцеловал его в уголок губ. Теперь его поцелуи были мягче. — А теперь иди, а то опоздаешь.       — Но я хотел проводить тебя до вокзала.       — Боже, Пьер, это обычная встреча с королем и премьер-министром. Всё будет…       — Нет, Арне, это не обычная встреча с королём и премьер-министром. Это только вторая встреча. Всё должно пройти гладко. Ты взял мундир? А тот серебряный значок? Я же вижу, как ты нервничаешь, и не могу не нервничать сам.       Арне поджал губы.       — Я нервничаю не из-за встречи, а из-за того, что не смогу отказать королю. Возможно, не смогу.       — Тебе не нужно ему отказывать, — сказал Пьер, и Арне выдохнул. Они возвращались к тому, с чего начали. — Ты должен согласиться. Сказать, что снарядишь экспедицию не хуже экспедиции Карла Гилберта и…       — Но я не могу, Пьер.       — Не можешь или не хочешь?       — Не… — Голос Арне дрогнул. Он откашлялся. — Не знаю. — И посмотрел на часы. — Нужно идти.       Пьер осторожно вязл Арне за руку.       — У тебя есть время, чтобы всё обдумать, — сказал он. — И знай: какой бы выбор ты не сделал, я приму и поддержу его. Хорошо?       Арне кивнул. Он потянулся, чтобы поцеловать Пьера в щёку, но неожиданный телефонный звонок прервал его. Пьер нахмурился.       — Неужели Жюли? — спросил он и, вывернувшись из возможных объятий — Арне посмотрел на него так же жалобно, как смотрела Аста, если её не целовали перед сном, — снял трубку. Услышав голос Андерса, Пьер застыл. Андерс не мог знать номер его телефона на Харекс-гейте, но отчего-то знал. Пьер поджал губы и прижал трубку ближе, боясь, что Арне мог услышать.       — Доктор Легран? — спросил Андерс, и Пьер кивнул. Поняв, что Андерс его не видит, спешно сказал:       — Да.       На другом конце провода Андерс удовлетворённо вздохнул.       — Отлично, — сказал он. — А то я боялся, что номер окажется поддельным. — Андерс откашлялся. — Доктор Легран, вам нужно приехать в Берген. Губернатор согласился на операцию, но потребовал, чтобы хирургом были вы. Я предлагал ему других врачей. Более умелых и опытных. — Пьер не увидел, но почувствовал, как Андерс усмехнулся. — Но он отказался. Сказал, что ему нужны вы. Операцию назначили на утро. На вокзале вас встретит мой приятель и проводит до Хокеланда. Это госпиталь на…       — Простите, герр Андерс, но я вынужден отказаться. — Андерс резко смолк. — Операция не поможет губернатору. Она его убьёт.       — И почему же?       — Мне стало любопытно, почему столько хирургов отказалось от губернатора. Я написал знакомому из Осло, и он сказал, что у губернатора Бергена может быть чахотка. Возможно, это обычный слух. Но если это правда, то операция станет опасной и для губернатора, и, — Пьер сглотнул, — для меня. Я могу приехать в Берген, чтобы…       — Разве врачи должны полагаться на слухи? — спросил Андерс, и Пьер смолк. — У каждого есть скелеты в шкафу, доктор Легран. У губернатора, у меня, у вас. Но это не значит, что мы не заслуживаем помощи. Что губернатор не заслуживает помощи. Особенно, если его скелеты в шкафу меньше ваших.       — Что?.. — Пьер нахмурился. Арне, стоявший рядом, несильно сжал его плечо. — Я не понимаю вас, герр Андерс. Чахотка — это не скелет в шкафу, это…       — У меня есть фотографии, доктор Легран, — снова прервал его Андерс, и Пьер нахмрился.       — Фотографии?       — Да. — Андерс качнул головой. — Вас и вашего дома на Харекс-гейте. Точнее, не вашего, а бреваделя Хагена. Ну, или капитана Хагена — называйте, как хотите. Разве вы не должны жить в квартире в центре Анденеса? Харекс-гейт — это чертова окраина с выходом к морю.       — Бревадель Хаген — мой пациент, — сказал Пьер, и Арне нахмурился. — Я…       — О, перестаньте, доктор Легран! Вы можете лгать медсестрам и знакомым из Осло, но не лгите мне. У бреваделя Хагена в госпитале Святого Луки даже нет истории болезней. Что же вы лечите уже который год?       — Пьер. — Арне сильнее сжал его плечо, но Пьер только качнул головой.       — Это неважно, герр Андерс, — сказал Пьер, и Андерс усмехнулся. — И я не собираюсь оперировать губернатора, зная, что убью его. Я откажусь так же, как отказались другие хирурги. Вопрос исчерпан, герр Андерс. Хорошего…       — У вас есть жена, доктор Легран?       — Что?..       — А дети?       — Нет, герр Андерс, у меня нет ни жены, ни детей. И я не понимаю, к чему вы клоните.       Андерс рассмеялся. Пьер непроизвольно вздрогнул.       — К тому, что я не позволю вам отказаться, доктор Легран. Откажетесь, и фотографии, которые мне принёс некий мистер, окажутся в газетах. Писаки превратят их в настоящий скандал.       Пьер усмехнулся.       — Что может быть скандального в обычном доме на Харекс-гейте?       — В доме? — Андерс заломил брови комичным домиком. — В доме — ничего. А в вас и бреваделе Хагене — достаточно, чтобы заполнить первые полосы. — Он неприятно причмокнул губами, и Пьер сглотнул. — Думаю, бревадель Хаген сможет избежать наказания, а вы… — Андерс задумался. — Не уверен, доктор Легран, не уверен. Виселица — это страшно, но с вашим лицом… Кто знает: может, вы сгниете в кандалах на каторжных работах, а не под плахой, с мешком на голове.       Пьер до побеления пальцев сжал трубку.       — Что вы хотите, герр Андерс?       Андерс улыбнулся.       — Чтобы вы приехали в Берген, доктор Легран.       — Хорошо, — сказал Пьер. — Я приеду. — И положил трубку.       Провода неприятно лязгнули. Пьер громко выдохнул, пытаясь унять тревожные мысли.       — Пьер? — тихо позвал его Арне, и Пьер, обернувшись, крепко прижался к нему. Арне мягко погладил его по спине. — Что случилось? Я могу…       Пьер качнул головой.       — Всё хорошо, — солгал он. — Андерс попросил меня приехать в Берген. — Пьер коротко поцеловал Арне в губы. — Погуляем по королевскому саду в другой раз, хорошо?       Арне кивнул. Поцеловав Пьера в лоб, он взъерошил ему волосы, вызвав короткую, но вполне счастливую улыбку.       Королевский дворец, изображенный на каждой памятной открытке и почтовой марке, пестрел золотом рождественских гирлянд, развешенных на балясинах старых перил, рубинами прелых листьев, с которых кто-то заботливо соскоблил снег, и изумрудом слежавшейся, пожухлой и выцветшей травы. Гигантскую лестницу в восемьдесят три широких ступени скрупулёзно очищали от скользкого льда, неприятно хрустевшего под сапогами. Арне, несмотря на непонятный, зудящий где-то внутри страх, шёл быстро и уверенно, словно парадный мундир бреваделя не сковывал его при каждом шаге. Королевский секретарь встретил его у главной двери и сухо пожал протянутую руку.       — Добрый день, бревадель Хаген, — сказал он, и Арне от его скрипучего голоса поморщился. Он споро развязал шарф и снял пальто, чтобы сразу отдать его в руки лакея. Морозный воздух сменился густым и тёплым, и Арне чуть ослабил узел галстука, чтобы глубоко вдохнуть. Секретарь, заметив это, спросил: — Водички?       — Пожалуй, — прохрипел Арне и сразу откашлялся. Секретарь как-то жалостливо на него посмотрел.       — Король сейчас в столовой, — сказал он и подал Арне бокал с теплой водой. — Вы подождёте или?..       — Подожду. — Арне кивнул. — Не торопите его.       Секретарь криво усмехнулся, как бы говоря: «Никто не собирался ради вас торопить короля», и проводил Арне в залу ожидания.       — Вас пригласят, — сказал секретарь и закрыл дверь.       Арне поморщился. Этот недоделанный consequatur напоминал ему сухую жердь, одетую в дорогие королевские тряпки. Но деревенское пугало никогда не станет золоченным изваянием, даже если вместо разорванной шляпы на него кто-нибудь нацепит дорогой котелок. Арне усмехнулся. Он уместился на маленькой софе и нервно постучал пальцами по бархатной обивке. Что собирался потребовать король? И, главное, как? Арне был достаточно умён, чтобы не отказывать в королевских просьбах, но если бы их желания не совпали… Для зоркого королевского ока Арне был уязвим. Один неправильный шаг, одно неправильное слово, — и он бы оказался в остроге без права на освобождение. Думать о том, что случится с Пьером, Арне не хотел. Только выдохнул и прикрыл глаза, считая до десяти. Легче не становилось. Руки подрагивали, голова кружилась, и Арне чувствовал себя осужденным, которого вот-вот собирались казнить. Значит, именно так себя ощущал Хокон? Отвратительно. Арне снова замучила жажда, но ни секретаря, ни бокала рядом не было, и он сжал полы мундира, пытаясь отвлечься.       Дверь приоткрылась.       — Хаген?       — Хьюз? — Арне изумленно выдохнул. Он спешно пожал ему руку. — Боже, вы словно… словно…       — Постарел лет на десять? — усмехнулся Джеффри, и Арне кивнул. — Я не спал двое суток, чтобы добраться до Осло вовремя. Ваш король, однако, любит неожиданности. Его личное письмо наделало столько шуму, что я боялся, как бы за мной не увязались все журналисты Лондона. — Джеффри коротко рассмеялся. — Паром, на котором я добирался, не выдержал бы столько.       Арне тихо фыркнул. Он собирался пошутить об английской пунктуальности, но секретарь прервал его, коротко сказав:       — Бревадель Хаген, герр Хьюз, король вас ожидает.       Тронный зал Хокона VII, в отличие от тронного зала Букингемского дворца, не пестрил роскошью: позолота состарилась, словно превратившись в медь, кушетки и длинные софы, обитые бархатом, посерели, насытившись не то пылью, не то затхлостью, видевшей в этой зале почти все скандалы и интриги высшего общества, а трон, на котором собранно сидел Хокон, странно накренился: казалось, королевская семья соскользит с него так же небрежно, как меховое манто, наброшенное на плечи королевы.       Арне и Джеффри поклонились. В тишине залы их серебряные значки звякнули особенно громко.       — Бревадель Хаген, лендманн Хьюз, рад вас видеть. — Хокон твёрдо пожал им руки. — Мой отец, упокой Один его душу, часто рассказывал о вас. Встреча с вами — настоящая честь для всей королевской семьи.       Арне изумленно выдохнул. Он не ослышался? Король действительно назвал встречу с ними настоящей честью? Арне искоса посмотрел на Джеффри и, заметив в его глазах толику озорства, усмехнулся. Джеффри, черт бы его побрал, изначально знал об этом. Было ли тому причиной письмо, написанное премьер-министром, а не самим королем, или острая наблюдательность, благодаря которой Джеффри узнавал обо всех слухах раньше, — Арне сомневался в своих догадках, но, боже, как же он хотел хотя бы ущипнуть Джеффри за то, что тот не предупредил его и заставил хорошенько понервничать.       — Позвольте представить вас моей супруге, — Хокон сухо улыбнулся, взяв жену под руку, — королева-консорт Мод Норвежская, и моему сыну, будущему наследнику королевского престола, Улафу.       Мальчику, которого король представил с какой-то холодной нежностью, едва ли исполнилось три года. В отличие от матери, он смотрел на Арне и Джеффри с каким-то детским страхом и держался за платье матери настолько сильно, что побелели его маленькие пальцы. Джеффри прищурился, пытаясь разглядеть в детском личике суровые королевские черты, и напугал Улафа, заставив его тихо всхлипнуть. Арне жалостливо улыбнулся, подозревая, что за подобное поведение мальчишку накажут, и удивился, заметив, как Хокон мягко погладил сына по волосам и что-то прошептал. Улаф кивнул и, взяв мать за руку, указал на широкую дверь. Они удалились так же незаметно, как и стояли за спиной Хокона, и Арне не знал, что удивило его сильнее: молчание, оказавшееся громче любой беседы, или трепет, с которым Хокон отнесся к своему сыну.       — Улаф боится незнакомцев, — сказал Хокон, и Джеффри усмехнулся. — Мы несколько раз выводили его к другим детям, и каждый раз он плакал, прячась за подолом Мод.       Джеффри кивнул.       — Научить ребенка держать ложку сложнее, чем научить тысячную армию заряжать пушки, — сказал он, и Хокон рассмеялся. Сняв корону и поправив примятые волосы, он словно уменьшился в росте и молча указал на софу.       — Присаживайтесь, бревадель Хаген, — учтиво сказал Джеффри, и Арне тихо фыркнул. Картины, смешнее вежливого Джеффри Хьюза, он не видел никогда.       — Вы читали новости, Хаген? — спросил Хокон, сев в кресло и положив ногу на ногу — поза, отнюдь не свойственная членам королевской семьи. Арне нехотя кивнул. — Неурожаи во Франции, политические распри в России, отчаянные юнцы в Лондоне. Понимаете, о ком я?       — Карл Гилберт, — сказал Джеффри.       — Да. — Хокон кивнул. — Карл Гилберт. Выпускник «Оксфорда», юный морячок и ваш некровный племянник, лендманн Хьюз. Его слова о будущем английском фрегате потрясли норвежский флот.       Джеффри усмехнулся.       — Простите ему его дерзость, ваше величество. Мальчик рано потерял отца и воспитывался развязным и невежественным дядей. Моя жена выправляла его речь, пока он не разучился ругаться после каждого слова. — Хокон тихо рассмеялся. — Я не смог его отговорить, хотя пытался несколько десятков раз. Карл не слушал. Он грезил Антарктидой почти столько же, сколько капитан Хаген, но, в отличие от Арне, не предпринимал никаких попыток, чтобы добраться до нее. — Хокон прищурился. — До недавнего времени.       — Попыток? — спросил Хокон. — О чём вы, лендманн Хьюз? — Он внимательно посмотрел на Арне. — Разве капитан Хаген уже собирал экспедицию в Антарктиду?       Арне тихо вздохнул.       — Два года назад, перед самым отплытием, я изменил маршрут, — сказал он и нервно постучал пальцами по подлокотнику. — «Фреденсборг» должен был дрейфовать среди южных льдов три года, пока я и моя команда исследовали бы антарктические берега. Но я испугался.       Хокон нахмурился.       — Испугались?       — Я подозревал, что наших стараний оказалось недостаточно. — Арне поджал губы и скосил взгляд. — Что «Фреденсборг» расплющит уже через год, и мы застрянем среди льдов без возможности спастись. Я не мог рисковать командой.       — Только командой? — Издевки в голосе Хокона не было, но Арне ее слышал.       — И собой тоже.       Хокон кивнул. Внимательным взглядом он словно препарировал Арне на части, заставлял ёжиться и нервно хрустеть пальцами, искоса поглядывая на Джеффри. Назревал громкий спор. Арне откашлялся, словно готовясь к нему, но Хокон снова его удивил.       — Это правильно, — сказал он, и Арне нахмурился. — Ваши опасения о «Фреденсборге» и экспедиции. Как капитан, вы несли ответственность не только за свою жизнь, но и за жизни остального экипажа. Их семьи возненавидели бы вас, если бы вы поставили свои амбиции выше человеческих жизней. Вы поступили правильно и добились того, чего хотели. Я прав, капитан Хаген?       Арне коротко улыбнулся.       — Правы, ваше величество.       Хокон улыбнулся в ответ. Особо не медля, он продолжил:       — И, как капитан, вы должны получать все лавры, разве нет? — Арне вопросительно прищурился. — Вы открыли Северо-Западный проход, и мой отец — Один, будь к нему милостив, — даровал вам титул бреваделя с хорошей годовой рентой и домом, который вы почему-то отдали своему кузену, — Хокон на секунду задумался, — Мартину Хагену.       Арне сухо улыбнулся.       — Я люблю свой дом на Харекс-гейте, ваше величество, — сказал он, и Хокон кивнул. — Тихо, никаких докучливых соседей. Только море шумит, но для меня его шум — словно игра на фортепиано. «К Элизе» Бетховена. Слышали о такой?       — Слышал. Достаточно печальная. — Хокон внимательно посмотрел на Арне, подперев подбородок рукой. — Разве вас это не угнетает?       — Что? Музыка?       — Ваше одиночество.       Арне усмехнулся. Искоса посмотрев на задумавшегося Джеффри, он постучал пальцами по подлокотнику кресла и сказал:       — Я не одинок.       Хокон скользко улыбнулся. Словно предчувствуя скорую бурю, Арне собрал грохочущие паруса раньше, чем требовалось, и, получив косой взгляд от Джеффри, продолжил, прервав Хокона на полуслове:       — И мне непонятны ваши слова о титуле. Ваш отец даровал мне его за отличную службу. А вы? Хотите забрать за отказ в снаряжении новой экспедиции?       — Арне, — шикнул на него Джеффри и несильно ударил локтем в бок.       Ссутулившийся слуга расправил плечи, снова став похожим на жердь, и вот-вот собирался выпроводить Арне на лестницу, но Хокон, поначалу опешивший, неожиданно рассмеялся.       — Новая экспедиция? — насмешливо спросил он, и Джеффри выдохнул. — Вы меня раскусили, капитан. Не буду лгать: до меня дошли нелицеприятные слухи о том, что вы, как говорится, beatus ille, qui procul negoliis. И я подумал: раз этого хочет сам капитан Хаген, то я не вправе мешать ему, но, — Хокон громко вздохнул, — этот несносный мальчишка Гилберт спутал мои карты. Он развязал глупую гонку, и я не мог допустить, чтобы в ней победил желторотый англосакс. — Хокон вскользь посмотрел на Джеффри. — Прошу прощения, лендманн Хьюз.       Джеффри только качнул головой.       — Я знаю множество талантливых моряков, капитан, но вы, — Хокон улыбнулся, — дорогого стоите. Мой отец бы меня не простил, если бы об этой экспедиции я попросил кого-то другого. За Северо-Западный проход он даровал вам титул. За Антарктиду я дарую вам всё, что угодно. Кроме короны, разумеется, — Хокон хмыкнул. — Эти бумажные поволочки сложнее, чем кажутся.       Арне поджал губы.       — Мне… — начал он, но осёкся.       Мне ничего не нужно.       Разве? Неожиданно Арне вспомнил тот утренний звонок Андерса, его громкие ругательства, которые молчаливо сносил Пьер, потому что не мог возразить, и хмурое лицо самого Пьера, положившего, наконец, трубку. Всё хорошо, Арне. Но Арне знал, что ничего хорошего не было. Король Хокон мог сделать всё, что угодно? Мог превратить воду в вино? Мог иссушить смоковницу и воскресить Лазаря? О, Арне не верил в Бога, но сейчас слова Хокона казались ему по-настоящему пророческими.       — Я займусь экспедицией, — сказал Арне, и Хокон улыбнулся. — Но взамен вы даруете второй титул бреваделя и разрешение на брак.       Хокон нахмурился.       — Второй титул? — спросил он. — Зачем вам…       — Не мне. — Арне качнул головой. — Моему другу.       — Хорошо. — Хокон кивнул. — Что касается брака… — Он задумался. — Разве в Норвегии существует семья, способная вам отказать? Мне казалось, за вашим мундиром не бегает, разве что, Сара Юхансен. Ну, жена губернатора.       — Я знаю, кто она. — Арне снова постучал пальцами. — Но дело не в семье. Дело в епископе, который отказал мне в венчании и потребовал личное разрешение от короля. Я не буду раскрывать подробностей. Только спрошу: сможете ли вы подписать это разрешение, ваше величество?       Безусловно, Хокон подумал о служанке, которую Арне не мог взять в жены из-за собственного титула. Но Арне это не волновало. Он не собирался рисковать жизнью, если бы этот риск не был оправдан его возможным браком с Пьером. Оскар II не дал ему выбора, лаконично написав о новом титуле, но Хокон VII предлагал сам.       За Антарктиду я дарую вам всё, что угодно. Кроме короны, разумеется. Эти бумажные поволочки сложнее, чем кажутся.       Арне не мог не рискнуть.       Хокон усмехнулся.       — Смогу, — сказал он и протянул руку. — Если вы сможете покорить Антарктиду раньше Карла Гилберта.       — Смогу. — Арне пожал королевскую руку, не заметив испытующего взгляда, которым его полоснул Джеффри. По его словам, ни одна женская рука не стоила того, чтобы рисковать ради неё жизнью. Но Джеффри не знал, кем для Арне был Пьер. Как и не знал, что ради его руки Арне сделал бы всё, что угодно.

***

      — Мартин! — воскликнул Пьер, спрыгнув на перрон. Тяжелый медицинский чемоданчик неприятно ударил по бедру, и он поморщился. Они пожали друг другу руки, а после, словно вспомнив, что знали друг друга с самого «Вестборга», крепко обнялись. — Спасибо, что согласился встретить, — продолжил Пьер, поправив на шее шарф. — Без тебя бы я вряд ли разобрался, куда идти. С моей-то памятью.       Мартин коротко фыркнул.       — Ты помог закрыть мне долги, — сказал он. — Я бы не смог отказать.       — Не я, а Арне.       — Если бы ты отказался, Арне не дал бы мне и кроны. Он не смог бы ослушаться жёнушки.       Мартин насмешливо прищурился, а после, когда Пьер несильно ударил его по спине, рассмеялся.       — Всё, что угодно, только не это прозвище! — воскликнул Пьер. — Я ему не жена, Мартин.       — Хорошо-хорошо, — отсмеявшись, сказал Мартин. — Но начал не я. Это Брокк, честно!       Пьер только ущипнул его за руку и молчал, пока они, наконец, не устроились в сухом, прогретом кэбе.       — Госпиталь Хокеланда, — сказал Пьер и поставил чемоданчик на пол. Кэб подпрыгнул и под тихое ржание лошадей понесся по мокрым улицам.       — Волнуешься? — спросил Мартин, заметив, как Пьер нервно стучал пальцами по колену.       Тот качнул головой.       — Не совсем. Я уже вырезал желчные пузыри, в этом нет ничего сложного, но у губернатора, кажется, особый случай.       Мартин нахмурился.       — Почему?       — Я позвонил главному врачу Хокеланда, расспросил его и понял, что самочувствие губернатора ухудшается с каждым днём, — Пьер вздохнул. — Но не из-за желчи. У губернатора чахотка, и я боюсь, что он не переживет операцию. Анестезия и антибиотики приостановят лихорадку. Но только на время. Потом у губернатора загноятся швы и он умрет из-за банальной простуды.       Мартин изумленно вздохнул.       — Ты уверен в этом? Ну, что шансов никаких?       Пьер прекратил стучать пальцами.       — Шансы есть. Один или два, что губернатор выкарабкается и всё будет хорошо. Но я бы не рассчитывал на эти «один или два». Нужно быть честным. И с губернатором, и с Андерсом. Они оба надеются на чудо, которого может не случиться.       Мартин кивнул.       Госпиталь Хокеланда встретил Пьера непривычной тишиной. Если бы губернатор осмелился приехать в Анденес, то госпиталь Святого Луки был бы окружен газетчиками с самого утра. Но губернатор не осмелился. Пьер был искренне удивлён тому, как тот продержался с воспалением и лихорадкой несколько недель и отказывал всем, пока в его руки случайно не угодило письмо Андерса. Да, тот умел убеждать. Шантажом или глупыми обещаниями — неважно, но умел. Он убедил губернатора, что Пьер, несмотря на французские корни и работу только в одном маленьком госпитале, лучший из лучших, и губернатор согласился. Андерс убедил Пьера, и тот сорвался в Берген, хотя никогда бы этого не сделал. Да, Андерс умел убеждать. Умел шипеть разозленной гадюкой и капать ядом, если требовалось. Умел смотреть так, что от страха скручивало внутренности. Умел запугивать и увольнять, если кто-то из врачей или медсестер ему надоедал. А еще Андерс мог казаться обходительным и внимательным и лебезить перед каждым, кто мог положить ему крону в карман. Пьер не любил Андерса, но, несмотря на всю неприязнь, должен был спасать чужие жизни.       — Легран! — закричал Андерс и понесся к нему по коридору. Пьер криво улыбнулся. Он пожал Андерсу руку и скривился, когда тот взял его за локоть и сразу повёл к операционной. — Как добрались? Надеюсь, хорошо. Медсестры уже готовы. Мойте руки и одевайтесь. До операции меньше пятнадцати минут.       — Доктор Андерс, нам нужно серьезно поговорить. Дело касается…       — Нет времени, Легран. Поговорим после операции.       — Дело касается губернатора! — Пьер сбросил его руку и остановился. Андерс прищурился. Яд начал медленно собираться на его губах.       — Хорошо, я слушаю.       — Если губернатор действительно болен чахоткой, он не переживет эту операцию. Я вырежу ему желчный пузырь, медсестры вколят антибиотики, но он умрет. Сейчас, ночью или утром — неважно, но умрет. И в его смерти буду виноват только я. Меня посадят, доктор Андерс. Если хотите моего ухода, то увольте, но не заставляйте лезь под нож гильотины. Это… это глупо.       Андерс усмехнулся.       — Разве утром я неясно выразился? — спросил он, и первая капля яда уже скользнула по заросшему подбородку. — У вас нет выбора, доктор Легран. Вас уволят, если сейчас вы откажетесь оперировать губернатора, а после посадят, потому что я отправлю все фотографии и письма в полицию. Герцога Хагена они не арестуют, а вас, — Андерс прищурился, — с радостью. Французам в Анденесе рады только полоумные морячки.       — Вы лжец, Андерс, — сказал Пьер, и Андерс усмехнулся. — И трус. Мне жаль, что однажды вы решили стать врачом.       Андерс рассмеялся.       — Ваша жалость мне ни к чему, — прошептал он и мигом посерьезнел. — В операционную, доктор Легран. Губернатор не ждёт.       Пьер поджал губы.       В нос ударил резкий запах спирта. Пьер не поморщился: уже привык. Дождавшись, пока медсестра завяжет его хирургический халат, он искоса посмотрел на лицо губернатора и сглотнул. Оно уже выглядело мертвым: синева глубоко залегла под глазами и губами, сделав губернатора похожим на труп, и Пьер задумался, не услышав голоса медсестры.       — Доктор Легран? — снова спросила она. Пьер рассеянно на нее посмотрел. — Начинаем?       — Да. — В горле пересохло, и Пьер откашлялся. — Скальпель, пожалуйста.       Сделав разрез в правом подреберье, Пьер отложил окровавленный скальпель и щипцами приподнял косые мышцы.       — Тампон, — сказал он и временно приостановил кровотечение. Бегло осмотрев печень — благо, с ней у губернатора был полный порядок, — Пьер продолжил: — Скобы, пожалуйста.       Наложение специальных металлических скоб заняло несколько минут. Отделив артерию и проток, Пьер перерезал их и аккуратно извлёк из полости желчный пузырь. Отложив инструменты, он взял из рук медсестры иглу и, чуть нахмурившись, начал зашивать. Тампоны менялись один за другим, кровь частыми каплями брызгала Пьеру на руки, но он зашивал, из-за яркого света прищурившись на один глаз. Последний узелок, щелчок стерильными ножницами и повязка на половину живота. Пьер выдохнул и вышел из операционный раньше, чем медсестра сказала ему, что он блестяще справился со своей работой. Опершись о раковину, Пьер отбосил маску, оттер пот с лица и посмотрел на часы: операция заняла только сорок минут. Быстрее, чем он предполагал.       — Блестяще, доктор Легран, блестяще, — сказал Андерс и шуточно похлопал. Пьер поморщился. — Заметили вы это или нет, но губернатор стал выглядеть лучше. Ваши золотые руки…       — Достаточно, — сказал Пьер и вышел, бросив использованный халат в угол.       Андерс противно усмехнулся и подобрал халат.       Смеркалось.       — Мартин? — Пьер улыбнулся. — Как ты? Выглядишь усталым.       Мартин покачал головой.       — Всё хорошо. Что насчёт тебя? Как прошла операция? Губернатору… лучше?       Пьер тихо выдохнул. Перо в его руке дрогнуло, и чернила некрасиво исполосовали предназначенное Арне письмо. Казалось, Пьер задумался — по-другому Мартин никак не мог расценить его молчание — но на самом деле, Пьер замешкался: волнение, поселившееся в нём во время операции, неприятно зудело в груди и расцарапывало внутренности.       — Пьер?       Голос Мартина звучал взволнованно, и Пьер отвлёкся, случайно сломав перо.       — Чёрт, — прошептал он и подскочил, руками ища тряпку. Но Мартин сделал всё сам: подобрал с пола замасленный платок и сунул его в чернильную лужицу. И молочный ситец, и ладони Мартина мигом посинели, и Пьер виновато на него посмотрел. — Прости, Мартин, прости, — сказал он и выудил из-под стола склянку со спиртом. — Вытри руки, пока чернила не высохли. Я задумался и… — Глаза Пьера округлились. — Чёрт, Мартин, твоя рубашка! Мне жаль, честно. Я… я…       — Пьер, — Мартин мягко похлопал его по плечу чистой рукой и улыбнулся, — всё хорошо. Руки я отмою. Что касается рубашки, — он искоса посмотрел на чернильные разводы на белоснежном хлопке, — закажу у портье новую. Эта уже начала жать мне в груди. — Мартин пододвинул стул. — Присядь. Тебе нужно отдохнуть. Операция, видимо, была трудной.       Пьер только покачал головой.       — Не была, — сказал он и потер пульсирующие виски. — Я вырезал губернатору желчный пузырь, и ему наконец стало лучше. Но это временно.       Мартин нахмурился.       — Временно?       Пьер кивнул.       — Чахотка, — одними губами прошептал он. — Я пытался отговорить доктора Андерса от операции, но он не слушали. Сейчас губернатор чувствует себя вполне хорошо, но уже завтра его, возможно, не будет. — Пьер закрыл лицо руками и громко выдохнул. — Если они подадут на меня в суд…       — Не подадут, — уверенно сказал Мартин.       — Что?..       — Точнее, они могут подать в суд, но они не выиграют это дело. — Мартин сел рядом. — У губернатора была чахотка, поэтому другие хирурги отказывали ему в помощи, да? — Пьер кивнул. — Это отличное доказательство того, что его заразил не ты и не твоя медсестра. К тому же, ты пытался отказаться, но доктор Андерс не позволил, шантажируя тебя клятвой гиппократа и возможным увольнением.       — Что? — Пьер нахмурился. — Но этого не было, Мартин.       — Это неважно, — Мартин усмехнулся. — Судя по всему, Андерс не совсем хороший человек, а значит, те, кто его недолюбливает, встанут на твою защиту и подтвердят, что он заставил тебя. В возможной смерти губернатора обвинят не тебя, а его.       — Но это нечестно. Андерса посадят за то, чего он не совершал.       Мартин тихо фыркнул.       — Его не посадят, Пьер. Он слишком хитрый и скользкий. Выберется. А ты останешься не при делах.       Пьер коротко улыбнулся.       — Звучит хорошо.       — Да. — Мартин кивнула. — Но есть одно маленькое «но». — Пьер вопросительно на него посмотрел. — Сара Юхансен.       — Жена губернатора?       — Да. Власть в ее руках сильнее, чем в руках нескольких докторов. Если она скажет, что до операции ее муж был совершенно здоров и мучался только от воспаления, судья поверит ей и ее «друзьям» — должникам губернатора, которым Сара может простить все долги. Придётся нанимать хорошего адвоката. Причём из числа тех, кто не пытается выслужиться перед Сарой Юхансен.       — Такие есть?       — Да, несколько. Но они нам не понадобятся, — Мартин усмехнулся. — Сара Юхансен ненавидит своего мужа, и если тот случайно умрет, выпьет за его здоровье, уедет с молодым любовником в Лондон на званый ужин, а в следующем году приедет в Берген женой нового губернатора и будет отсчитывать дни до его скорой смерти. Тебе нечего бояться, Пьер. Эта дешевая семейная драма тебя никак не коснется.       Пьер улыбнулся. Он хотел что-то сказать, но Мартин неожиданно продолжил:       — Арне уже писал? Как прошла его встреча с королём?       — Держи, — сказал Пьер и отдал Мартину короткое письмо.       Мартин быстро пробежал взглядом по длинным строкам и отложил конверт с печатью.       — Если король действительно проспонсирует эту экспедицию, для Арне она станет самой успешной. Ему не придется ограничивать запасы пресной воды, лекарств, снеди и гарпунов. Он исследует Антарктиду на раз два. Ему определенно стоит согласиться. — Мартин искоса посмотрел на письмо. — А тебе — купить билет до Осло и прогуляться с ним в королевском саду.       — Эй! — воскликнул Пьер, поняв, что Мартин в письме прочитал всё, и несильно ударил его по руке. Мартин громко рассмеялся. — Это несмешно. — Пьер сначала нахмурился, потом, подперев подбородок ладонью, наконец, успокоился и размяк. — Но ты прав. Ему стоит согласиться. — Он внимательно посмотрел на Мартина. — Поэтому о суде — ни слова. Раз этого не случится, то не будем тревожить Арне. Он еще столько перенервничает из-за «Солитёра» и экспедиции.       — И ты не против? — Мартин заметил его вопросительный взгляд. — Ну, экспедиции. Арне сказал, она продлится лет шесть, не меньше.       — Не против. — Пьер качнул головой. — Он учёный и моряк. Экспедиции и плавания — его страсть, и я не вправе лишать его этого. Я люблю его и будут ждать столько, сколько потребуется.       Мартин кивнул.       — Арне повезло с тобой, — сказал он, и Пьер улыбнулся. — Повезло, что в ту ночь дежурил именно мистер Энберг, а Бьорн запер вас в шкафу. — Пьер фыркнул. — Он обожает тебя, Пьер. И мне кажется, он не переживет, если с тобой что-то случится.       — Возможно.       Ночь подкрадывалась бесшумно, лениво петляя в переулках, путая усталых зевак и превращая каждый звук в сонный хрип. Пьер, сошедший с поезда «Берген-Анденес» только полтора часа назад, в который раз заворочался на постели и громко выдохнул. Сон не шёл. Тревожные мысли неприятно гудели в голове, наскакивали друг на друга, становясь невнятными, почти уродливыми образами: мертвые, подернутые страхом глаза губернатора, искаженное злобой лицо Андерса, кривая улыбка Сары Юхансен и скрип тюремной задвижки, заточившей Пьера не то в карцере, не то в заплесневелом склепе. Громкий надрывный хохот смешивался с глухими рыданиями медсестер, склонившихся над мертвым телом губернатора, а хлопки полицейских дубинок перемежались с топотом и ржанием лошадей, преследующих Пьера. Если он оступится, если случайно поскользнется… Мощеная улица, по которой мчался Пьера, начала рушиться и полыхать, жандармские крики усилились, скрип тюремной задвижки оглушал, и этот хохот — противный, громкий, пробирающий внутренности…       Пьер резко распахнул глаза. Он заворочался сильнее, пытаясь выбраться из-под тяжелого одеяла, и случайно хлопнул дремлющую Асту по боку. Та обиженно взвизгнула и, беззлобно щелкнув пастью перед пальцами Пьера, спрыгнула с постели. Устроившись на теплом коврике — этот коврик для Асты специально связала Эмма, но та выбирала его редко, предпочитая диван или постель, — Аста сердито засопела и показательно зажмурилась, когда Пьер снова позвал ее на кровать. Пьер тихо фыркнул.       — Ну прости меня, — сказал он и похлопал Асту по мягкому боку. — Я случайно, честно. — Аста что-то невнятно проскулила и спрятала нос между лапами. — А за кусочек сушеной говядины, м? — Пьер знал, что играл нечестно, но ничего не мог с собой поделать. Аста только фыркнула, но дернувшийся хвост выдал ее интерес. — А за три… Нет, пять кусочков говядины? — Аста приоткрыла один глаз. — Пять кусочков говядины и прогулка с соседским дункером.       Услышав тихое «Дункер», Аста подпрыгнула и тявкнула, забрызгав смеющегося Пьера слюнями. Пьер быстро сбежал по лестнице и, не зажигая ламп, выудил с полки мешочек с говяжьим легким. Пахло и выглядело отвратительно, но Аста скулила от восторга, и ни Пьер, ни Арне не могли ей отказать.       — Сидеть, — сказал Пьер, и Аста послушно села, быстро виляя хвостом. Говядина исчезла так же быстро, как и появилась, и Аста, облизнувшись, тихо застучала когтями в коридоре. Она ловко запрыгнула на диван, потревожив дрему Альмы, и легла рядом, уткнувшись носом в кошачий бок. Пьер улыбнулся. Он уместился на полу и, положив голову на диван, посмотрел в окно. Огромными хлопьями валил снег. Ночная метель свистела в трубах, размазывала теплый фонарный свет в неясные пятна и — что странно — убаюкивала, качая в стылых ладонях. Пьер задремал — как ему казалось, буквально на минуту, — и проснулся от шорохов. Лежа в постели и щурясь от яркой напольной лампы.       — Арне? — сонно спросил Пьер, заметив, как тот аккуратно повесил мундир бреваделя в шкаф. — Что ты?.. — Пьер потер глаза. — Мне это снится? Разве ты не должен быть в Осло с Джеффри Хьюзом и чертежами «Солитёра»?       — Должен, — сказал Арне, тем самым согнав с Пьера остатки сна. — Но Мартин сказал, что операция губернатора прошла не лучшим образом и ты сильно волнуешься, поэтому я решил побыть рядом. К тому же, — Арне усмехнулся, — в Осло Джеффри встретил своего старого приятеля и решил, что кружка эля важнее чертежей. Мы условились встретиться на верфи в начале марта, во время ледохода. Джеффри сказал, что спустит «Солитёр» на воду уже в следующем году. Посмотрим, сможет ли меня обогнать Карл Гилберт. Я… — Заметив внимательный взгляд Пьера, Арне резко смолк. — Пьер? Что-то случилось?       Пьер откашлялся.       — Король… одобрил эту экспедицию?       Арне опустил взгляд. Сейчас чувство вины царапало его сильнее, чем когда-либо.       — Да, — сказал он. — Одобрил. Но почему ты…       — Это отличная новость, Арне. — Пьер неожиданно улыбнулся и раскрыл руки для объятий. Арне тихо выдохнул. Он прижался к Пьеру и практически замурчал, когда тот погладил его по волосам. — Мартин сказал, что так будет безопаснее. И быстрее, что ли.       Арне хмыкнул.       — Мартин прав. Тех средств, которые выделит королевская семья, окажется вдвое больше, чем мне удалось собрать четыре года назад. «Солитёр» станет лучшим детищем в моей жизни. И в жизни Джеффри Хьюза. Этот фрегат будет невозможно потопить или расплющить льдами. Он станет самым крепким судном, которое когда-либо создавали на норвежской верфи.       Пьер кивнул.       — Но что насчёт названия? Оно французское, Арне.       Арне только улыбнулся.       — По-французски «Солитёр» значит «Кристалл» и звучит лучше, чем diamant. Король одобрил название. Только спросил, почему именно французский.       — И что ты сказал?       — Сказал, что у меня весьма глубокие познания во французском языке, — лукаво сказал Арне и смело погладил Пьера по бедру.       — Ты серьезно?! — воскликнул Пьер и несильно щелкнул Арне по носу. — Арне, ты дурак! Сказать такое при королевской семье. — Арне громко рассмеялся. — Арне, это несмешно!       — Подожди. — Смеясь, Арне схватил Пьера за руку. — Я пошутил, Пьер, пошутил! Король не спрашивал название корабля, а Джеффри не уточнял, что оно французское. Видимо, уже смирился.       Пьер снова ущипнул Арне за нос, и тот фыркнул. Он искоса посмотрел на наручные часы и сказал:       — Через пять часов мне нужно быть на верфи, а тебе — в больнице. Стоит лечь сейчас, иначе не выспимся.       Пьер кивнул. Он выключил лампу и коротко вздрогнул, почувствовав, как Арне прижался к нему со спины.       — Что насчёт губернатора? — спросил он, и Пьер поджал губы. — До сих пор волнуешься?       — Нет.       — Пьер.              Пьер вздохнул.       — Да, — прошептал он. — Да, волнуюсь. Мартин пытался поддержать меня, но я не успокоюсь, пока не узнаю, что с губернатором всё хорошо. Пока он не скажет мне этого сам, а не через медсестру или Андерса. Я боюсь, что чахотка убьёт его именно сейчас.       — Не убьёт. — Арне поцеловал Пьера в висок. — А если убьёт, то твоей вины в этом не будет. Ты отличный врач, Пьер. Я бы сказал: лучший. По крайней мере, в Анденесе и его пригороде.       — Спасибо, — прошептал Пьер и прикрыл глаза, позволив Арне укрыть его одеялом. — Но буду честен: я ударю Мартина, если он снова расскажет тебе наш секрет.       Арне усмехнулся.       — Он мой брат, Пьер, и мы не лжём друг другу. Это глупо.       Пьер что-то сердито проворчал, но прижался ближе, когда Арне погладил его по спине. Метель за окном успокоилась, уступив колыбель ночной тишине и безмятежности. Возможно, ночь была спокойной везде. Возможно, только в Анденесе, потому что в Бергене в эту минуту наступил настоящий хаос: медсестра, присматривающая за спящим губернатором, закричала: его дыхание все же остановилось.       — Доктор Легран, я бы хотел с вами поговорить.       Андерс появился неожиданно. Впрочем, за несколько лет, проведенных в больнице, для Пьера это стало обыденностью.       Марк Андерс, бывший хорошим хирургом достаточно долго, чтобы окончить карьеру приятной, но традиционной пенсией, никого не удивил, когда согласился на должность главного врача госпиталя Святого Луки. Казалось бы, должность еще более нервная: уследить за медсестрами, подмигивающими им пациентами, правильностью всех операций и нужным количеством спирта и ваты, а после отчитаться обо всем в душной комнатке, зовущейся кабинетом, скучающему руководству, которого, как ни странно, интересовали только их вложения.       Некоторые — особенно те, кто стремился занять место главного врача раньше Андерса, — шептались о том, что Андерс охотно сменит неудобный деревянный стул в кабинете на глубокое мягкое кресло в своем доме, как только увидит, с чем ему предстоит работать. Но, к большому удивлению всех косноязычных и чуть поменьше — руководства, Андерс справился с возложенными на него обязанностями… отлично. И если бы Пьер мог подобрать другое, более весомое слово, он бы обязательно подобрал, когда с искренней улыбкой на лице радовался за Андерса и пожимал его сухую руку.       Новая должность — короче говоря, власть, — никак не изменили Андерса. По крайней мере, на первый взгляд. Он, как и прежде, был приземистым мужчиной с маленькими, прищуренными глазками, над которыми иногда хмурились кустистые брови, и солнечной улыбкой, обнажавшей почти пустые десны. Андерс никогда не повышал голос — говорил тихо, со старческой хрипотцой и повторял по несколько раз, если новая медсестра что-то не понимала. Как и многие пенсионеры, он был туг на ухо, и рядом с ним приходилось говорить громко, а иногда — в критической ситуации, как шептал сам Андерс, — кричать. Андерс никогда не опаздывал, аккуратно вел любые бумаги и решал все вопросы, даже самые незначительные. Он нравился всем, от скромных санитарок до хмурых пациентов, которым запретили курить, а потому никто никогда не смел ослушаться его слова. Как оказалось, зря.       Пьер, отложив карточку своего пациента, предложил Андерсу стул, но тот отказался. Он стоял около занавески, заменяющей дверь в кабинет хирургов, со сложенными на груди руками и обычным прищуром, который, как показалось Пьеру, на этот раз не сулил ничего хорошего. Андерс не улыбался и выглядел как сжатая пружина — тронь, и она подпрыгнет, неприятно ударив по пальцам. Пьер не трогал, но понимал, что до удара оставались считанные секунды.       — Я слушаю вас, герр Андерс, — сказал Пьер, и Андерс поджал губы.       — Признаться честно, я не хотел делать этого, доктор Легран. — Андерс выудил из кармана сложенный листок бумаги и ручку. Шагнул к Пьеру и положил перед ним на стол. — Вы хороший хирург. Я бы даже сказал: отличный. Но иногда ваше… сочувствие всем сирым переходит границы дозволенного. — Андерс остановил Пьера, собиравшегося что-то сказать, жестом. — Я понимаю: вы врач. К тому же, француз. Но ни врачи, ни французы не могут равнять губернаторов с… Как бы помягче выразиться? — Он задумался. — С различными оборванцами, скажу так. Конечно, как врачи, мы должны помогать всем, но иногда…       — Герр Андерс, я не понимаю, о чем вы, — сказал Пьер и заметил, как Андерс поморщился.       — О том, что из-за вас, доктор Легран, умер губернатор Бергена.       Слова Андерса, словно пресс-папье, придавили Пьера к стулу.       — Что значит «из-за меня»? — спросил он. — Вам, как и другим, хорошо известно, что губернатор умер из-за чахотки. Ни медсестра, ни я…       — Я знаю, из-за чего он умер, — злобно прошептал Андерс. — Хорошо бы и вам, доктор Легран, знать, что чахотка охотно водится в Жакресарде. — Увидев изумление на лице Пьера, он усмехнулся. — Или что, думаете, что в этом рассаднике болезней водится только простуда?       — Откуда вы знаете?..       — Это неважно. — Андерс махнул рукой. — Важно то, что ни руководству, ни нашим пациентам не понравится новость о том, что доктор Легран заражает одних, потому что помогает другим. Десятки газет уже трубят о том, что госпиталь Святого Луки — это чертов хлев. — Андерс раздраженно всплеснул руками и нахмурился, отчего его лицо напомнило сморщенную, заплесневелую тыкву. Секунда, — и он успокоился, после внимательно посмотрел на Пьера и продолжил: — Скажите, доктор Легран, вы дорожите своими пациентами?       — Конечно.       — И вы хотите, чтобы они лечились здесь, а не в Осло или Тронхейме?       — Да, — ответил Пьер. — Но зачем вы спрашиваете?       — Тогда вам не составит особого труда написать заявление об увольнении. — Андерс скрюченным пальцем постучал по чистому листу. — Вот здесь. — Подал Пьеру ручку. — Этой ручкой.       — Подождите, герр Андерс, это какая-то ошибка. — Голос Пьера дрогнул. — Всем известно, что губернатор умер от чахотки и что мы сделали все, что могли.       — Нет, доктор Легран. — Андерс качнул головой. — Всем известно, что чахотку принесли вы. — Он ткнул в Пьера пальцем. — И если вы до сих пор не поняли, скажу по-другому. Руководство видит только два решения: либо вы глубоко раскаиваетесь перед газетчиками и увольняетесь по собственному желанию, либо вас арестовывают за смерть высокопоставленного лица.       — Но я не виноват, — прошептал Пьер. — Герр Андерс, вам, как никому другому, хорошо известно, что от чахотки не умирают за сутки. Должны пройти недели, если не месяцы. Губернатор уже был болен, когда приехал в Берген. Он мог заразиться от кого угодно, только не от меня.       Андерс молчал.       — Вы готовы рассказать это в суде? — наконец спросил он. — Не думаю, что вам поверят, но некоторые женщины точно пустят слезу. Особенно, если вы сделаете такое же растерянное лицо.       — Герр Андерс…       — Два решения, доктор Легран: или увольнение, или тюрьма, — повторил Андерс и громко выдохнул. — Не заставляйте меня собственной рукой надевать на вас тюремную робу, Пьер. — Это был первый раз, когда Андерс назвал его по имени. — Вы хороший человек. Вы хороший врач. Но за свои ошибки приходится расплачиваться и тем, и другим. Особенно, если эти ошибки стоили кому-то жизни. Вы понимаете меня? — Пьер кивнул. — Хорошо, а теперь, — Андерс указал на листок, и Пьер, взяв ручку, написал. Поставил дату и расписался. Андерс, бегло прочитав, кивнул. — Отлично, — сказал он и протянул Пьеру руку. Пьер впервые не пожал ее.       Дождь в Анденесе, несмотря на близкое Северное море, был редким гостем. Особенно в январе: улицы леденели, обнаженные морозом деревья покрывались тонкой коркой инея, а солнце не выглядывало, скромно прячась за тучами. Арне бы не удивился, если бы за окном неожиданно повалил снег или разыгралась буря, но удивился, заметив мокрую Альму. Свернувшись клубком, она тихо дремала на подоконнике, пока холодные капли скользили по стеклу приоткрытого окна и впитывались в ее шерсть. Поначалу Альма только фыркала, переворачиваясь на другой бок, а после, когда капля упала ей на нос, сердито мяукнула и спрыгнула на пол. Арне, заметив взъерошенную Альму, усмехнулся.       — И где ты?..       — Герр Хаген! — воскликнула Эмма, спешно поднимаясь по лестнице. — Герр Хаген!       — Эмма? — Арне нахмурился. Что могло встревожить эту спокойную женщину ранним утром? — Что-то случилось?       — Герр Хаген, вы читали новости? — спросила Эмма, замерев на пороге. Арне только покачал головой.       — Нет. А что? Король уже сделал заявление о будущей экспедиции?       Эмма нахмурилась.       — Не понимаю вас, — сказала она и сунула Арне газету. — Вот, прочтите. Газетчики уже разыскивают герра Леграна и его медсестру. Они не успокоятся, пока… пока…       — Разыскивают? Зачем?       — Губернатор Бергена мертв.       Арне громко сглотнул.       Госпиталь Святого Луки сотрясался от тихих рыданий. Были ли то рыдания одной из медсестер, ошарашенной увольнением доктора Леграна, или чьей-то матери — матери, потерявшей своего ребёнка? Арне не знал. Среди ярких коридоров и белоснежных медицинских халатов он пытался высмотреть Пьера. Безуспешно. Он бы слонялся по госпиталю сутками, если бы одна из сестер милосердия — та самая, которая жарким августом принесла для человеческой сороконожки ведро с водой, — не остановила его, дернув за рукав.       — Доктор Легран собрал вещи и ушёл через восточный коридор. Идемте, я покажу.       Арне кивнул. Девушка в посеревшем от времени халате и тонкой косынке, из-под которой кудрявыми прядями выпадали волосы, проводила его к ржавой калитке и дрожащим пальцем указала на одинокую фигуру, прислонившуюся к фонарному столбу.       — Андерс — ублюдок, — совсем не по-девичьи прошептала девушка и ушла, оставив Арне одного. Тот кивнул — то ли ей, то ли собственным мыслям — и быстро сбежал по крошащемуся крыльцу. Мокрый снег неприятно зачавкал под сапогами.       — Пьер? — Зонт в руках Арне дрогнул. — Боже, Пьер, ты промок. — Он взял Пьера за руку, хотя понимал: ни касания, ни слова его никак не утешат. Пьер не слышал его — только бессильно и беспомощно жался к фонарному столбу, пытаясь согреться. Его ладони были бледными и ледяными, а взгляд — безумным. Пьер что-то бормотал под нос, пока Арне растирал его замерзшие руки. Яркая молния — предвестница скорого штиля — на миг отрезвила Пьера, и он изумленно посмотрел на Арне.       — Арне?.. — прохрипел он. По лицу скатились слёзы. Арне стёр их шарфом, и Пьер отвернулся, боясь разрыдаться сильнее. Только не сейчас. — Что ты здесь делаешь? Я же просил не приходить. Я… — Пьер все-таки всхлипнул.       Арне крепко обнял его, позволяя опереться. Всё, что сейчас требовалось Пьеру, это слова о том, что он не один.       — Я рядом, слышишь? — прошептал Арне, и Пьер дёргано кивнул. Он прижимался к Арне, не боясь запачкать его герцогское пальто и зная, что, если бы мог, Арне прижал бы его намного — намного — крепче. — Ты продрог, Пьер. Тебе нужно согреться. Идём. Я заварю чай, и ты расскажешь, что случилось. Хорошо?       Пьер качнул головой.       — Не сейчас, Арне, — не сказал, проскулил он, и у Арне сжалось сердце. — Я… Я не могу. Я…       Арне коротко поцеловал Пьера в висок.       — Тише-тише, — прошептал он и погладил его по спине. — Не хочешь рассказывать — не рассказывай, но я обещаю: всё будет хорошо. — Арне взял Пьера за руку. — А сейчас — идём домой. Не хочу, чтобы ты заболел.       Пьер кивнул.       В доме Эмма уже разожгла камин. Отряхнув зонт, Пьер устало снял пальто и, не задумываясь о том, что мог наследить, бросил его на диван. Обычно так делал Арне, а Пьер долго и сердито ворчал на него, но теперь… Он оперся на перила, противно скрипнувшие под ним, и прикрыл глаза. Чувство пустоты неприятно засвербело в груди. Он действительно плохой врач? Он действительно не заслужил прощения, хотя несколько раз предупреждал и губернатора, и Андерса о возможных последствиях? Он действительно?.. Пьер тихо всхлипнул. Слёзы, подсохшие на щеках, ощущались странно. Он никогда не плакал из-за работы. Даже во время острой холеры, унесшей жизни сотен детей, Пьер держался, боясь обессилеть и не помочь. Но сейчас. Новая слеза скользнула по щеке и разбилась о воротник халата. Какая нелепица: Пьер забыл убрать его в сумку, хотя никогда не забывал. Он снова всхлипнул.       Арне шагнул к нему.       — Все хорошо, — прошептал Арне и мягко погладил Пьера по спине. — Все будет хорошо, мое солнце.       От тихого «Солнце» у Пьера потеплело в груди. Часть его сознания — этот маленький, тревожащийся обо всём ребенок — сердито поджала губы. Хорошо? Арне откровенно лгал ему. Что же хорошего было в том, что Пьер лишился работы? Что теперь был вынужден жить за счет Арне? Тревожные мысли роем опасных шершней зашуршали в голове, но ладонь — была ли то ладонь самого Арне или его бестелесной души, оберегающей покой Пьера, Пьер не знал — мягко и бесшумно захлопнула их ядовитый улей, погладив Пьера по волосам.       — Спасибо, — прошептал он и устало прикрыл глаза. Арне улыбнулся.       — Я рядом. — И поцеловал Пьера в горячий лоб.       Однако ночь, как это обычно бывало, не принесла облегчения.       У Пьера раскалывалась голова. В горле саднило от накатывающей тошноты, а глаза слезились, словно Пьер долго смотрел на солнце. Но солнца не было. В спальне, в которой Арне перестелил постель, чтобы Пьер отдыхал на свежем, приоткрыл окно и чуть прибрался, чтобы Пьер не дышал пылью, было темно из-за задернутых штор. Пьер коротко, но болезненно улыбнулся. Он знал, насколько сильно Арне обожал солнце. Ни в кабинете Лоджа, ни в спальне он никогда не зашторивал окна и редко — только в самый пасмурный день — зажигал свечи или лампочки (предпочитал, словно на зло Ричардсону, перемещать стол и работать у приоткрытого окна). Но сильнее солнца Арне обожал Пьера, а потому, особо не задумываясь, сразу задернул шторы, опасаясь и яркого зимнего солнца, и блестевшего алыми маками снега.       Пьер осторожно приподнялся на локте. Тошнота снова подкатила к горлу, и он закашлялся, закрыв одной рукой рот, а второй — пытаясь нашарить графин с водой. Заметив его на столе, Пьер попытался встать. Его голова закружилась, и он чуть не упал, вовремя схватившись за изголовье смятой постели. Секунда, — и в комнате показался Арне.       — Боже, Пьер, — прошептал он и помог ему лечь обратно в постель. — Позвал бы меня. Что… — Арне заметил пересохшие губы Пьера. — Воды?       Пьер кивнул.       — Я думал, ты на верфи, — прохрипел он и оттер капли воды с подбородка. Арне только качнул головой. Убрав графин, он мягко прикоснулся губами ко лбу Пьера, чтобы измерить температуру, и получил несильный щипок в бок. Спрятавшись под теплым одеялом, Пьер продолжил: — Заболеешь.       Арне усмехнулся.       — Простудой? — спросил он. — Никогда ей не болел.       Пьер тихо фыркнул. Он устало прикрыл глаза и улыбнулся, почувствовав, как Арне положил на его разгоряченный лоб прохладную влажную салфетку. Он мог бы прохрипеть «Спасибо», но Арне легко понял его без слов и только поправил одеяло.       — Кстати, Эмма сварила куриный бульон. Поешь?       Пьер кивнул. Прокашлявшись, он спросил:       — Когда ты уходишь?       Арне нахмурился.       — Я не ухожу. Я буду рядом, пока ты не выздоровеешь.       Он попытался поцеловать Пьера в кончик губ, но тот ловко спрятался под одеялом.       — Заболеешь, — снова сказал Пьер, но уже строже.       Арне тихо фыркнул.       — Заболею и буду валяться с тобой в одной постели. Это лучше, чем мёрзнуть на верфи.       Пьер криво улыбнулся. Арне распутал его мокрые от пота волосы, снова смочил полотенце и, протерев Пьеру лицо, спросил:       — Расскажешь, что случилось?       Пьер качнул головой.       — Потом.       — Хорошо. — Арне бросил полотенце в таз. — Принесу бульон. Отдыхай.       Звякнула принесенная Арне тарелка. Горячий бульон, обжигавший пальцы, пах до одури хорошо, и Пьер ощутил, как скрутило желудок. Но не от тошноты, а от голода, который он не чувствовал уже несколько дней.       — Я сам, — сказал Пьер, зная, что Арне был не прочь покормить его с ложки, словно маленького ребенка. Но Пьер ребенком не был, хотя ложку в дрожащих руках держал так же неуверенно. Он зачерпнул наваристый куриный бульон и подул, чтобы остудить. Ложка задрожала сильнее.       — Может…       — Нет, я сам. — Арне нахохлился, словно замёрзший птенец, и Пьер улыбнулся. — Что это? — спросил он, заметив в руках Арне деревянную чашку.       — Гранат, — сказал Арне и показал очищенные алые зерна.       — Гранат? — Пьер нахмурился. — В январе? В Анденесе? Арне, это… — Невозможно? Дорого? Пьер не знал, что сказать.       — Я купил, чтобы тебе стало лучше. Если хочешь, куплю и почищу ещё. Не только гранат. Вишню, апельсины, яблоки. Что хочешь?       — Хочу поцеловать тебя.       Сначала Арне опешил. Потом коротко усмехнулся.       — А если заболею?       — Не заболеешь, — передразнил его Пьер и улыбнулся в мягкий, но короткий поцелуй.       — Полежать с тобой? — спросил Арне. — Чтобы согрелся?       Пьер кивнул. Он отставил бульон и прижался к Арне, положив горячую голову ему на грудь. Арне мягко гладил Пьера по спине, иногда перебирая взмокшие волосы, и что-то бормотал. Он целовал его в лоб, измеряя температуру, и смолк только тогда, когда Пьер снова задремал. Но на этот раз — спокойно и глубоко.       Среди ночи графин оказался пустым, и Пьер, не желая будить Арне, завернулся в шерстяное одеяло и медленно спустился по лестнице. Кухня встретила его еле различимым гудением духовки и треском оконных рам, за которыми свистела одинокая ночь.       — Герр Легран? — Эмма, несмотря на тучность фигуры, подкралась бесшумно, и Пьер вздрогнул, услышав ее голос. — Что-то случилось? Вам нехорошо? Герр Хаген попросил меня остаться на случай, если что-то произойдет. Это тот случай?       Загадочность, с которой его спрашивала Эмма, заставила Пьера улыбнуться. Эта женщина по-настоящему умела удивлять. Сначала своим коротким американским именем (американского в Эмме было столько же, сколько в Пьере — норвежского: только некрепкий эль в редкие празднества) и идеальным английским языком без южного акцента, а после — полным отсутствием манер и резкостью, с которой она язвительно отзывалась о попах и монахинях. В отличие от своих «общинных сестёр», которым «повезло» попасть в более строгие и прихотливые семьи, Эмма никогда не посещала церковной службы, хотя приходской священник не раз наведывался к ней с карманной «Библией» и маленьким серебряным крестом на груди, и никогда не молилась, хотя жизнь множество раз обходилась с ней жестоко и несправедливо.       С самого детства Эмма поняла, что значит быть брошенной, оставленной среди кучи грязного белья и крикливых младших братьев, которых мать недокормила грудью (недокормила, потому что сбежала, оставив и мужа-пьяницу, и пятерых маленьких детей без присмотра и питьевой воды). Она не мечтала о розовых платьях с молочным кружевом на рукавах. Не мечтала о длинных золотых кудрях, которые белые матери укладывали своим белым дочерям в затейливые прически. Не мечтала о куклах с голубыми глазами, которых не раз видела в витринах дорогих и шумных магазинов. Не мечтала о леденцах, которыми богатые и пресыщенные дети бросались друг в друга, громко смеясь.       Эмма не могла мечтать о том, что видела всего раз в жизни, зато каждый день мечтала о новом, чистом матрасе, принесенном из мебельной лавки, а не со старой, заброшенной конюшни. Мечтала о зашитых носках, потому что из-за дырявых и пожелтевших ее колотили одноклассники (по существу — такие же чернокожие груши для битья, которым повезло чуть больше, чем Эмме). Мечтала о том, чтобы младшие братья, наконец, научились ходить и не мешали ей готовить ужин для отца. Мечтала убежать, спрятаться на ржаном поле, которое росло напротив их нескладного деревянного барака, и никогда не возвращаться. На каждое Рождество, при каждом звоне церковного колокола по воскресеньям, каждую ночь, когда ее отец с оттяжкой колотил случайную любовницу, Эмма загадывала убежать. И никогда — никогда — не возвращаться.       И ее желанию суждено было сбыться в одно из воскресений, на крыльце маленькой церкви. И Бог здесь был совершенно не при чем.       — Эй, Рассел. — Точно! Ее отца же звали Рассел, а кличкой его было… — Вонючий старый скунс! Ты пошто с моей сестренкой кувыркался, а? Или думал, что я не прознаю? Отвечай, скотина!       Эмма не могла хвастануть хорошей памятью, но этот день она запомнила на всю жизнь: и время, замершее на часах ратуши — без четверти полдень, и запахи — острый пот, сено, тяжелые духи какой-то прихожанки, и звуки — грязные ругательства, от которых сворачивались уши, женские визги и хруст ломающихся костей: в тот день ее отца, Рассела-вонючего-старого-скунса, отделали трое, сломали ему пальцы, раздавили ухмыляющееся лицо и скрутили шею. Эмма видела его закатывающиеся глаза, темное пятно на замасленных рабочих штанах, потому что ее отец обмочился, и злобные оскалы тех, кто отправил Рассела в лучший мир. Они бы погнались за ней. Обязательно погнались, чтобы унизить мертвого Рассела сильнее. Но белый шериф разнял их. О, они всегда разнимали драки чёрных или драки, которые чёрные устраивали из-за белых. Эмма их не понимала, но в тот день была благодарна.       Она бежала сорок минут без остановки. Она порвала выходное ситцевое платье, ради которого Рассел-вонючий-старый-скунс горбатился в шахтах. Она потеряла стоптанные туфли, доставшиеся ей от матери. Она ободрала ладони, пока по насыпи и гальке карабкалась к вагонам поезда. Она сбежала. И никогда — никогда — не возвращалась.       — Простите, Эмма, — прохрипел Пьер и закашлялся. — Видимо, я вас разбудил. Мне жаль.       — Разбудили? — Эмма усмехнулась. Поставив огарок свечи на стол, она потеснила Пьера и зажгла конфорку, чтобы подогреть молоко. — Вы не слышали, как кричали мои младшие братья, отбирая друг у друга соски с молоком. Вот кто будил меня каждую ночь. Ваши шорохи здесь — детский лепет.       Пьер тихо фыркнул. Он сонно развалился в старом кресле Эммы и спрятал нос под одеялом: завернулся в него, чтобы не мерзнуть, но противные мурашки продолжали бегать по телу.       — Вы скучаете по ним? — тихо спросил Пьер, заставив Эмму замереть с ложкой в руки. — По вашим младшим братья? По вашей семье?       Эмма криво усмехнулась.       — Мы не были семьей, герр Легран. Должно быть, вы считаете, что меня увезли насильно. — Пьер незаметно кивнул. — Но это ложь. Я сбежала из дома в десять лет и ни разу не пожалела. Те женщины, которые жалуются на своих хозяек и их крикливых детей, на самом деле забыли, что значит горбатиться на кукурузных полях или в шахтах. Они привыкли стирать салфетки и шторы, хотя некоторые из них еще пару месяцев назад копались в выгребных ямах. Эта работа разнежила их, заставив забыть, что может быть хуже.       Выключив конфорку, Эмма аккуратно налила теплое молоко в чашку и, размешав в нем мед, поставила перед Пьером.       — Выпейте, герр Легран, — сказала она, опершись о стол. — Поможет откашляться.       Пьер улыбнулся. Он приоткрыл глаза и, заметив внимательный, почти хмурый взгляд Эммы, тихо рассмеялся. Смех быстро перешёл в кашель, и Пьер согнулся пополам, чуть не опрокинув чашку.       — Мне известно, что вы врач, герр Легран, но иногда ваши зелья не лучше моих лекарств.       — Зелья? — насмешливо спросил Пьер. — Врачи прибегают к науке, а не к волшебству или суевериям.       — Иногда наука не приносит пользы. — Эмма сложила руки на груди. — Выпейте, герр Легран, и убедитесь сами.       Пьер снова улыбнулся. Эмма казалась грубой, но на самом деле была самой заботливой и обходительной женщиной, которую Пьер когда-либо встречал. Молоко с мёдом приятно согрело изнутри, и Пьер прошептал:       — Спасибо. Действительно хорошее лекарство.       Эмма усмехнулась. Поразмыслив секунду, она громко сказала:       — Простит меня король, но ему определенно стоит выбросить из Анденеса того докторишку, который посмел вас уволить, герр Легран. Я никогда не встречала человека и врача учтивее и трудолюбивее вас. Вы, чёрт возьми, безвозмездно помогаете тем, о ком ни король, ни этот противный Андерс даже не знают. Разве это делает вас плохим человеком? Разве герр Хаген пригласил бы вас к себе на работу, будь вы посредственным докторишкой? Он, чёрт возьми, готов носить вас на руках, пока Андерс и ему подобные принижают ваши заслуги. Это прозвучит грубо, но на вашем месте я бы хорошенько ему врезала, герр Легран. — Пьер коротко рассмеялся. — Андерс не достоин называться врачом.       — Я знаю, Эмма, — сказал Пьер и устало зевнул. — Но я навредил губернатору. Это намного серьезнее, чем опоздания Андерса или его частые перекуры. Андерса можно простить, меня — нет. Увольнение — самое малое, чем я смог отделаться. Не согласился бы — вы бы приносили свой фирменный кекс с изюмом мне на каторгу.       Эмма поджала губы.       — Вы хороший человек, герр Легран, — сказала она и резко отвернулась. Показалось или нет, но в ее глазах действительно мелькнули слезы. — Хороший врач. Герру Хагену повезло с вами. И если после всей этой кутерьмы он посмеет уволить вас, я…       Пьер фыркнул.       — Не посмеет, Эмма, — сказал он. — Не посмеет.       Эмма улыбнулась.       — Ложитесь в постель, герр Легран. Утром вам будет лучше.       — Лягу. — Пьер кивнул. — Но позже. Посижу минут десять в тишине.       Эмма прищурилась, но ничего не сказала. Взяв плошку с огарком, она вышла, оставив Пьера в одиночестве и тишине. Он долго смотрел на чашку, на дне которой блестели остатки мёда, и не заметил, как от усталости задремал. Проснулся, почувствовав, как чьи-то губы прикоснулись к его горячему лбу, и улыбнулся.       — Можешь не убегать от меня хотя бы пару часов, — насмешливо сказал Арне и начал подниматься по лестнице. Только сейчас Пьер понял, что Арне легко нёс его на руках, и тихо фыркнул. «Он, чёрт возьми, готов носить вас на руках».       Конечно, готов. Это же Арне.