Le Solitaire

      — Джеффри, это глупо. — Арне зажал телефонную трубку между плечом и щекой и начал шуршать чертежами. За пару недель их количество увеличилось втрое, а продолжительность сна Арне сократилась вдвое. — Лонгрен опытнее меня. Он, чёрт возьми, получил университетскую степень как инженер-конструктор. Если кто и может заметить все наши ошибки, то только он.       — Наши? — Джеффри наигранно обиделся. — Ваши ошибки, Хаген, ваши. В моих чертежах ошибок нет.       Арне усмехнулся.       — Как скажете. — Он искоса посмотрел в окно и, заметив возвращающегося с Астой Пьера, улыбнулся. — Но уступать я вам не намерен. Лонгрен прибудет в Анденес следующим утром и увидит эти чертежи, хотите вы этого или нет.       Джеффри вздохнул.       — Кто же знал, что работать с вами будет сложнее, чем с Карлом, — сказал он, и Арне фыркнул. — И почему ваш доктор вас терпит, а? — Они коротко рассмеялись. — Хорошего дня, Хаген. Вам и вашему доктору.       Арне, несмотря на то что Джеффри его не видел, кивнул и положил трубку. Телефон загудел, но Арне этого уже не услышал: выскочил из гостиной, чтобы встретить Пьера и — боже, Арне, наконец-то — отдать ему письмо. Если Сара Юхансен действительно хотела лишить Пьера работы, то серьезно просчиталась: Пьер был достаточно опытным врачом и хирургом, чтобы после резкого и скандального увольнения не отыскать новую работу.       В коридоре Аста резво отряхнулась от снега и, увидев Арне, подпрыгнула на задних лапах.       — Тише-тише, — сказал он и почесал Асту за ухом. — Иди-ка в ванную. Нужно помыть тебе лапы.       — Подожди. — Пьер выудил из кармана мешочек с говядиной. — Аста выучила новую команду. Ну-ка, ко мне. — Аста, смешно свесив язык, шагнула к Пьеру. — Голос. — Аста жалобно тявкнула. — Нет, громче. Голос. — Аста залаяла, хотя никогда этого не делала, и на шум выскочила Эмма.       — Герр Легран, вы меня напугали! — воскликнула она и опустила испуганную Альму на пол. — Я подумала, что к нам вломился этот блохастый соседский дункер. Неприятная дворняга. Крайне неприятная.       Эмма ушла. Пьер и Арне, переглянувшись, рассмеялись.       — Тебе, кстати, пришло письмо, — сказал Арне, и Пьер, заваривающий чай, внимательно на него посмотрел. Не по-зимнему яркое солнце чиркнуло по его лицу, и Пьер прищурился. Лучи спрятались в его волосах, а после заскользили по полу и исчезли: Эмма зашторила окна, погрузив комнату в приятный сумрак. Пьер улыбнулся — серьезная болезнь оставила после себя только несколько морщинок в уголках глаз — и, погладив Альму, лениво развалившуюся на столе, спросил:       — Жюли?       Спросил, уже зная, что его докучливая младшая сестрёнка вовсю готовится к будущей свадьбе. Томас получил разрешение, и предложение не заставило себя ждать: уже на следующий день французские газетенки трубили о том, что неуловимый детектив-ловелас оказался окольцован скромной и юной особой из семьи Легран. Жюли не раз звонила и писала Пьеру с вопросами о цвете банкетных салфеток — лиловый мой любимый цвет, братец, но молочный будет лучше гармонировать с цветом платья, фасоне платья — приталенное или пышное, как лучше? — и высоте стульев — если возьмем деревянные, то всех тетушек нужно будет посадить справа, а если обитые бархатом, то дети миссис Марпл смогут высидеть всю церемонию. И пусть Пьер в этом совершенно не смыслил (он не женился сам и не был на чужих свадьбах, хотя пару раз его всё-таки приглашали), он внимательно слушал Жюли и читал ее длинные письма, зная, что был единственным, с кем она могла это спокойно обсудить. Жюли не ждала от Пьера советов по поводу тяжести букета и фирмы туфель, только хотела выговориться и унять нарастающую головную боль, и Пьер, как настоящий старший брат, отлично сыграл эту роль.       — Нет, — сказал Арне и положил конверт на стол. Увидев почтовую марку центрального госпиталя Анденеса, Пьер удивлённо выдохнул. Вскрыв конверт, он быстро пробежался глазами по строкам и изумлённо прошептал:       — Они пригласили меня на собеседование, Арне, и написали, что моего опыта достаточно, чтобы сразу стать штатным хирургом. Мне не придется сдавать экзамен, и я смогу сразу приступить к работе. — От радости Пьер подпрыгнул и, словно школьник, повис у Арне на шее. — Это лучшая новость! Лучше будет только свадебное приглашение от Жюли.       — Томас, кстати, попросил меня быть его шафером, — сказал Арне, и Пьер насмешливо прищурился.       — Тебя? Серьезно? Неужели вы наконец забыли все свои детские обиды?       Арне улыбнулся.       — Нет. Я до сих пор помню, как он назвал пощечину от Симонса свиданием с моей щекой. — Пьер фыркнул. — Эй! Это несмешно! — Он рассмеялся громче. — Это было больно.       — И что, до сих пор болит? — Пьер мягко погладил его по щеке.       — Ну, если поцелуешь, то перестанет, — лукаво сказал Арне и поморщился, когда Пьер ущипнул его за щеку. — Это нечестно, глупый лягушонок!       — Лягушонок?! — воскликнул Пьер. — Ах ты!..       Пьер попытался ущипнуть его снова, но Арне увернулся и, оказавшись за его спиной, шуточно скрутил ему руки.       — Ваше последнее слово, доктор Легран?       Пьер усмехнулся.       — Я люблю тебя. — И поцеловал Арне в нос. Арне только фыркнул.       — Это против правил, — сказал он и получил второй поцелуй. В щёку, чтобы не болело.       Верфь Анденеса, несмотря на столь ранний час — без четверти десять и без нескольких дней февраль, когда льды еще продолжали своими стылыми объятиями стискивать Северное море, — гудела, и её шум — шелест тесаков, стук молотков и крепкие морские ругательства — доносился и до переполненного порта (в это утро из Анденеса отбывали три громадных фрегата), и до одиноких рыбаков, кутающихся в меховые куртки и вязаные варежки. Казалось, рыба сейчас не клевала, и замерзшие рыбаки быстро прогоняли докучливых розовых чаек и толстоклювых кайр, пытавшихся отобрать свежую снедь, но некоторым, пожалуй, самым хитрым, всё-таки удалось выловить несколько маленьких пикш, чешуя которых теперь мягко поблёскивала на льду. Не сразу, но ветер всё же разносил запах только-только выловленной рыбы, и любопытные птицы, прищёлкивая клювами, вытягивали головы, чтобы стащить пару рыбьих хвостов. Некоторые рыбаки прогоняли их, замахиваясь заиндевелыми варежками, некоторые — только усмехались и бросали мелких рыбешек под перепончатые лапы. Картина, расползшаяся на десятки миль, напоминала «С рыбалки» — серое полотно, которое Арне однажды видел в Третьяковской галерее. Те же оттенки, то же настроение — печаль и стылость, сквозившие в каждом мазке, тот же грядущий морозный полдень, неприятно царапающий щёки. Зима в Анденесе была суровой, но отчего-то Арне не жаждал прихода весны.       — Вам бы шапку, капитан, не то заболеете.       Арне усмехнулся.       — Кросби, старый ты бездельник, как я рад тебя видеть! — воскликнул он, и Кросби хрипло рассмеялся. Они обнялись. Кросби по-отечески похлопал Арне по спине и, несмотря на раннее утро, пригласил его на чашку шнапса. Арне только покачал головой.       — Бросьте, капитан, — сказал Кросби, поставив ведро с выловленной рыбой на косое крыльцо, — мой шнапс мягкий, можно не закусывать. — Арне усмехнулся. — Одна чашка, капитан. Одна.       — Предложил бы кофе, я бы согласился.       — Что за человек! — воскликнул Кросби и картинно взмахнул руками. Арне коротко рассмеялся. — Прежде я никогда не встречал моряка, который отказался бы от моего шнапса, но вы, капитан! Вы! Что-то исключительное. Слышите меня? Ис-клю-чи-тель-но-е. — Кросби приоткрыл дверь, скрипом потревожив маленькое птичье гнездо, и, сердито прищурившись, продолжил: — Заходите. Сварю вам самый крепкий кофе, который вы когда-либо пробовали.       Арне хмыкнул.       Если не вглядываться, то дом Кросби невозможно было отличить от десятка других, разбросанных по причалу, словно яркие оторванные пуговицы. Но на самом деле отличия всё-таки были. Кросби, уже несколько лет страдающий от артрита, сложил дом из обломков выброшенных штормом лодок и ботиков и занавесил их промасленными одеялами, скрадывающими шорохи стужи. Он не использовал керосиновые лампы — поджигал тюлений жир, который по дешевке покупал у соседа-гарпунщика, — и никогда не ел овощей — по его словам, ни одна жухлая ботва не могла заменить хрустящую, жареную в масле пикшу. Кросби не признавал чай, а кофе пил в самых редких случаях, предпочитая чашку (или три) выдержанного шнапса. В доме Кросби пахло одинаково: подгоревший тюлений жир, затхлые и пыльные одеяла и горький шнапс, шипящий в каждой склянке — рождественской гирляндой они висели под потолком и мягко бились друг о друга, когда кто-то — обычно Кросби, потому что гости в его доме были редкостью, — хлопал дверью или окнами.       — Присаживайтесь, капитан, — сказал Кросби и стряхнул с колченого стула пыль. Зашкворчала старая турка, которую он одолжил у соседского рыбака, и аромат дешевого кофе, привезенного Арне из Баварии, смешался с запахом тюленьего жира и горького табака — Кросби дымил, словно паровоз, и разбрасывал окурки, не заботясь о том, что мог случайно сжечь не только рыбачьи бараки, но и ценные запасы шнапса.       — Как ваше здоровье? — спросил Кросби, поставив на стол дымящуюся чашку. Пепел с его сигареты упал аккурат рядом, и он нахмурился. — Простите, капитан. — Кросби бросил сигарету на заплесневелый пол и потушил ее, придавив сапогом.       — Не жалуюсь, — сказал Арне, не обратив внимания ни на пепел, ни на выброшенный окурок. Попробовав кофе, он поморщился. Горько, с привкусом растопленного жира и пузырьками шнапса в кофейной пене. Заметив внимательный взгляд Кросби, Арне усмехнулся. — Задумал меня отравить?       Кросби фыркнул. Откупорив бутыль шнапса и сделав глоток, он громко рыгнул и сказал:       — Нет, капитан. Но зрение меня подводит. Должно быть, спутал чашки.       Арне цыкнул. Отставив чашку, он шагнул к незанавешенному окну и скрестил руки на груди. Удивительно, что человек, подобный Кросби — циничный пьяница без капли гордости, — сложил свой дом на самом конце пристани, чтобы любоваться морем.       — Море сегодня спокойно, — сказал Арне и улыбнулся, увидев розовую чайку, играющуюся с блестящей раковиной.       — Разве? — Кросби выглянул из-за его плеча и дыхнул шнапсем. — Я заходил за лёд. Волны ужасающие, капитан.       — Они кажутся ужасающими, потому что ты уже несколько лет не выходил в море. — Арне потеснил Кросби и остановился напротив шкафа, который Кросби стащил из мебельной лавки. Среди пыльных склянок, на дне которых плескались остатки пива и русской водки, он отыскал кинжал и усмехнулся: среди пыли и плесени он был самым чистым, потому что Кросби протирал его каждый день. Взвесив кинжал в руке, Арне бросил его Кросби, и тот без труда поймал. — Что тебя здесь держит, Кросби? Разве не ты учил юнг тому, что моряк без моря — это кобель без причинного места, а?       Кросби фыркнул.       — Возраст, капитан, — сказал он, но Арне только отмахнулся. — Коварная штука. Если не разомну после сна суставы, то буду мучаться целый день, а если поскользнусь, то уже не встану. А зрение, капитан, зрение! Ни черта же не вижу, хотя раньше без бинокля на три мили смотрел.       — В этом виноват не возраст, Кросби, а шнапс, который ты варишь из сомнительного зерна. Ты не прикладывался к алкоголю несколько лет. Что случилось сейчас, а?       Кросби растерянно на него посмотрел.       — Вы же знаете, капитан. Та мёртвая девица, которая пыталась утащить меня на дно… Я до сих пор слышу ее песни.       Арне тихо вздохнул.       — В ту ночь ты сильно ударился головой. Та девица тебе померещилась.       — Мы оба знаем, что это ложь, капитан. В ту ночь вы были единственным, кто осмелился прыгнуть за мной. Вы должны были ее видеть, капитан. Чешуя, огромная пасть, глаза без зрачков. Она бы утащила меня на дно, капитан! Разве вы не видели?       Арне покачал головой. Здравый смысл был сильнее жалости, и он не мог согласиться с Кросби. Шесть лет назад Арне впервые надел китель капитана и под руководством Кросби — не циничного пьяницы, а серьезного капитана, покорившего не одно море, — повёл торговый фрегат «Орка» от Бергена к Орхусу через два тихих пролива: Скагеррак и Каттегат. «Орка» споро преодолела четыреста миль и легла в дрейф среди скал Вестерё Хаун. Экипаж развлекался, поднимая чарки за «отважного капитана Хагена», а Кросби и Арне, лицо которого ещё не тронула щетина, лениво прогуливались по палубе. Возможно, виной всему был табак, купленный Кросби у какого-то сомнительного индуса. Возможно — бренди, смешанный с травяной настойкой, которую Кросби пил от боли в горле.       Так или иначе, но Кросби всё-таки обезумел и, набросившись на крепкого матроса, получил под дых, оступился и оказался за бортом раньше, чем Арне успел их разнять. Пьяные, ни офицеры, ни матросы не отважились прыгать в острый Аристотелев фонарь, и Арне, рискуя и капитанским кителем, и собственной жизнью, прыгнул сам. Ледяная вода на секунду оглушила, Арне запутался в собственной рубашке и разорвал ее, чтобы плыть. Глубокой ночью различить в воде бессознательного Кросби было невозможно, и Арне шарил руками так, словно находился на суше, пока случайно не схватил Кросби за шейный платок. Арне тащил его на поверхность, но тот сопротивлялся, словно действительно видел в нём не капитана, а хищную девицу с громадной пастью. Арне спас Кросби и уже в Орхусе получил значок капитана и новый китель. Кросби, однако, не поблагодарил его и долго скрывался среди старых рыбачьих бараков, не решаясь заговорить. А когда заговорил, то неизменно стал называть Арне капитаном.       Кросби пожал плечами.       — Ваше право, капитан, — сказал он и начал нервно перебирать склянки. На Арне не смотрел. — Но девица была. Точно была.       — Ты называл меня капитаном, даже не зная, получил я новый китель или нет, — сказал Арне, и Кросби замер. — Почему?       Кросби хрипло рассмеялся.       — Вы спасли мне жизнь, капитан. Разве этого недостаточно? Капитан — не тот, кто носит китель, а тот, кто ставит жизнь экипажа выше своей. Вы бы не раздумывая прыгнули и за офицером, и за юнгой. Поэтому вы капитан, Хаген. Только поэтому.       Арне кивнул. Он собирался попрощаться, но Кросби продолжил:       — Я не знаю, доживу ли до вашего следующего плавания, капитан, поэтому вот, — он подал Арне именной кинжал, — возьмите. Он лёгкий и острый. — Кросби усмехнулся. — Я никогда не закалывал им людей, но вы, капитан…       — Кросби.       Кросби рассмеялся.       — Шучу, капитан, шучу. — Он вложил кинжал в ладони Арне. — Им удобно разделывать рыбу и туши тюленей. Берите, пока я не передумал.       Арне хмыкнул. Он спрятал кинжал во внутреннем кармане куртки и сказал:       — Спасибо, Кросби. Еще увидимся.       Кросби молча отсалютовал ему чашкой шнапса.       В Лоутер Лодже, тем временем, случился настоящий переполох. Арне Хагену приносили разные письма — от буклетов дорогих театров до реклам портовых борделей, но никогда — приглашение на похороны, подписанное лично рукой Сары Юхансен. Была ли в этом какая-то двусмысленность, учитывая, что Сара Юхансен крайне редко упускала молодые герцогские фраки, не увлекая их с собой в постель? Арне не знал. Сказать честно, он бы выбросил это приглашение, не разворачивая и не морщась от резких женских духов, но неожиданный звонок Пьера смешал все мысли.       — Арне, меня вызвали в суд, — сказал он, дрожащим голосом согнав с Арне неприятную сонливость. — Сара Юхансен и ее адвокат. Заседание — через три дня. Я не знаю, что делать, честно. Я могу позвонить Андерсу, но это только усугубит ситуацию. В свежей газете он оболгал меня, выставив беспринципным убийцей. Арне, я… — Пьер сглотнул, не зная, что сказать. — Я…       — Пьер, успокойся. — Арне постучал пальцами по столу, прокручивая в голове десятки мыслей. Позвонить Томасу? Тот уже который месяц готовится к свадьбе и расследует только самые мелкие дела. Написать Мартину? Его здоровье не позволит ему защищать Пьера в суде. Арне тихо выдохнул. — Я позвоню Брокку. Он уже несколько раз встречался с Сарой и губернатором в суде. Она не настолько святая, какой хочет казаться. — Арне искоса посмотрел на часы. Время близилось к трём. — Всё будет хорошо, Пьер. Мы решим это дело. — Арне не увидел, но почувствовал, как Пьер успокоился и кивнул. — Готовься к собеседованию и не волнуйся.       Пьер тихо фыркнул.       — Думаешь, после повестки в суд они возьмут меня на работу?       — Честно? Не знаю. — Арне выудил с полки клочок бумаги, на котором однажды записал телефонный номер Брокка. — Но стоит надеяться на лучшее.       И готовиться к худшему.       Брокк Хаген не взял трубку.       Брокка Хагена не оказалось в Осло.       Ни в собственном адвокатском кабинете, ни в университете, в котором он иногда читал лекции, ни — чёрт бы его побрал — дома, хотя он был исключительным затворником и редкие дни проводил не с семьей.       Сначала Арне показалось, что его прокляли (к примеру, Кросби, который когда-то делал кукол-вуду). Потом, когда на его звонок не ответила Нора — большая любительница поболтать по телефону — ему показалось, что над ним кто-то хорошо поиздевался. Не кто-то, а сам Брокк Хаген, отчего-то решивший заняться охотой. В конце января. В горах в десятках миль от Осло.       — Арне? — Арне поморщился, услышав телефонные хрипы. — Как ты, чёрт возьми, до меня дозвонился? Хозяин таверны сказал, что этот телефон не работает уже пару месяцев.       — Они часто так говорят. Чтобы постояльцы не звонили по пустякам.       — Серьезно? — Арне позабавило удивление Брокка. — Это же…       — Слушай, Брокк, мне нужна твоя помощь.       Хрипы проводов прекратились. Арне услышал спёртое дыхание Брокка, словно тот сильнее прижал трубку.       — Дело серьезное?       — Да. Смерть губернатора и Сара Юхансен.       Брокк усмехнулся.       — Ее адвокаты уже связывались со мной.       — Зачем?       — Просили помощи с доказательствами и повесткой в суд.       — И ты помог?       — Конечно нет! — Брокк фыркнул. — Стал бы я свидетельствовать против Пьера.       Арне кивнул.       — Но кто-то всё-таки стал, — сказал он, и Брокк посерьезнел. — Пьера вызвали в суд. Заседание через три дня. Если можно как-то отсрочить или…       — Сара Юхансен прислала тебе приглашение?       — На похороны губернатора? — Арне нахмурился и искоса посмотрел на распечатанный конверт. — Да. Но я не собирался…       — Поезжай.       — Что? Зачем?       — Потому что это твой единственный шанс спасти Пьера от тюрьмы.       Арне сглотнул.       Чернота зонтов накрыла Осло мертвой вуалью. Арне был на похоронах дважды: бесстрастно смотрел, как гроб с мертвым телом отца присыпали стылой землей, и молча клал цветы на могилу дедушки. После смерти отца Арне почувствовал странное облегчение — человека, который издевался над ним всё детство, больше не было, после смерти дедушки — легкую боль, царапнувшую изнутри. Их уход не был неожиданным. Как и уход губернатора. А потому Арне только кивнул и, искоса посмотрев на могильный камень — странно, что его решили поставить сразу, не дождавшись, пока осядет земля, — начал искать Сару Юхансен.       Но она отыскала его раньше.       — Герр Хаген?       Сара появилась неожиданно. С волосами, тронутыми проседью и уложенными в холодные волны, чересчур выбеленной кожей лица, на котором невидимый паук уже начал плести сети глубоких морщин, и алыми, словно настоящая свежая кровь, губами, она выглядела лощеной, но дешевой камелией, прошедшей через десятки садов — от самых убогих, вроде высохшего цветника разорившегося банкира Бергмана, до золотых оранжерей губернатора Юхансена.       Шея, заключенная в объятия дорогого мехового манто, несколько золотых колец на длинных, с острыми ноготками пальцев — особенно на указательном, на котором изумруд был размером с ее глаз, тяжелые серьги, блестевшие в свете громадных ламп несколькими тысячами потраченных на них крон, и стук шелковых, остроконечных туфель, благодаря которым Сара становилась чуть выше, — она производила внушительное, но жутковатое впечатление, которое может производить тихий и скрытный граф, живущий в громадном, возвышающимся над деревней особняке.       Арне усмехнулся: Сара не могла быть вампирессой или ведьмой. Ее зубов, уже недостаточно острых, хватало только на то, чтобы неприятно укусить за палец, а тонких кожистых крыльев — чтобы улететь, скрывшись в сумраке. Камелия увядала, как увядает подстреленная летучая мышь, но это не значило, что она не попыталась бы отравить или укусить. В последний раз.       Арне, взяв у официанта бокал, обернулся, и Сара улыбнулась, обнажив ровные зубы. Улыбка походила на оскал, и она не пыталась это скрыть. Сара смахнула с воротника Арне невидимую пылинку и, задержав холодные пальцы на его шее чуть дольше, чем положено для скорбящей вдовы, продолжила:       — Не ожидала вас здесь увидеть. — Она убрала руку, скользнув перстнем с изумрудом по подбородку Арне. — Вы не ответили на приглашение на день рождения моего мужа, но на его похороны пришли в числе первых. Что это значит, Арне? — Сара по-кошачьи прищурилась и склонилась так, что Арне почувствовал аромат ее духов. Что-то горькое и резкое. — Неужели Петроний говорил правду? «Amor etiam deos tangit». — Меховое манто коснулось руки Арне, и он шагнул назад. Сара коротко рассмеялась. — Слышали о таком? — спросила она и взяла бокал из пальцев Арне. Сделала глоток.       — Слышал, — ответил Арне. — Но я не бог, фру Юхансен.       — Прошу, называйте меня фрекен Карлсен.       Сара снова улыбнулась. Ее бокал опустел, и, поставив его на пьедестал высокой статуи, она вплотную приблизилась к Арне.       — Сожалею, но я уважал губернатора Юхансена достаточно долго, чтобы теперь называть вас фрекен Карлсен.              Сара тихо цыкнула. Шагнув назад, она сложила руки на груди, и круглый изумруд затерялся среди вороного меха.       — Значит, вы пришли только для того, чтобы выразить сочувствие? — Черты ее лица заострились, словно перед укусом. — Как банально.       Арне расстегнул пуговицу фрака.       — Не только, — сказал он.       Глаза Сары заинтересованно блеснули.       — Так зачем же? — спросила она. Ее голос звучал приглушенно. Она подкрадывалась медленно, словно в самом деле могла укусить. Арне не противился. Скорее, наоборот. Он разжигал ее интерес, как разжигают маленькую веточку, перед тем как бросить ее в громадный костер.       Неожиданно рядом с Сарой проскочил официант, который, умело лавируя между нелепо скорбящими, на секунду остановился около нее и что-то шепнул ей на ухо. Подожженная ветка сломалась с громким хрустом и потухла.       Сара хищно улыбнулась. Ее лицо снова заострилось, а глаза загорелись если не ненавистью, то неприязнью.       — Интересно, — сказал она. — Знаете, Арне, есть птицы, которые приносят очень любопытные весточки. — Сара качнула головой в сторону исчезнувшего официанта. — Как, например, моя.       — И что же она принесла?       — Она начирикала, что Арне Хаген пришел сюда не для того, чтобы выразить сочувствие скорбящей вдове. Совсем наоборот. Арне Хаген хочет воспользоваться ее состоянием и вынудить ее забрать все собранные для мирового судьи доказательства. — Сара внимательно посмотрела на свои длинные коготки, которыми была готова разодрать Арне на куски. — Как жаль, что герр Франссон уже вызвал доктора в суд. — Она улыбнулась. — Но не волнуйтесь. Тюрьма, в которую он попадет, ничем не отличается от больницы Святого Луки. Такая же грязная и жалкая дыра. Возможно, вам даже разрешат с ним видеться. — Сара прищурилась. — Если, конечно, он доживет. Подозреваю, вы догадываетесь, что в таких местах делают со смазливыми…       — Достаточно, — сказал Арне. Его злость на секунду стерла с лица Сары улыбку. — Не буду лгать, я действительно пришел к вам, чтобы попросить об одолжении. Но, видимо, его не будет.       — Совершенно верно. Мне незачем помогать человеку, особенно мужчине, который не может дать ничего взамен. Если бы женщина была настолько податлива, мужчина никогда бы не взял ничего тяжелее палки.       Арне кивнул.       — Что вы хотите, фрекен Карлсен?       Сара усмехнулась. Она вплотную шагнула к Арне, чтобы взять с пьедестала пустой бокал, но только взяла его за подбородок, проведя большим пальцем по губе. Ее дыхание потяжелело.       — Станцуйте со мной, герр Хаген, — сказала она. Ее вторая рука легла Арне на плечо. Чуть сжала. — Не здесь. — Ее глаза блеснули. — Наверху. В моей спальне. Она достаточно широка и для полонеза, и для танго. Нас никто не потревожит, Арне. Ни сейчас, ни ночью. — Сара не говорила, шептала. — Вы согласны?       Арне взял ее пальцы в свои и несильно сжал.       — Хорошо, — сказал он. — Только поклянитесь, что нас никто не потревожит.       — Клянусь, — прошептала Сара.       Арне усмехнулся. Кострище должно было вот-вот полыхнуть.       О своей спальне Сара действительно не солгала. Выдержанная в шоколадном цвете, она напоминала спальню королевы Виктории, а по размерам словно превосходила покои Людовика XIV. Тяжелые портьеры были задернуты, но полоска света, проскальзывающая через них, подсвечивала спальню бледным мистическим светом. На лакированном столе, вырезанном из черешчатого дуба, стояли позолоченные подсвечники и резные рамки с миниатюрами губернатора Юхансена, которые Сара, смущенно рассмеявшись, сразу же смахнула на пол. Она подталкивала Арне к широкой постели с плотным балдахином, позабыв и про танцы, и про сломанный замок на двери. Ей хотелось только одного, но Арне ее желания совершенно не волновали.       Остановившись у постели, он взял Сару за плечи, уже обнаженные: она сбросила манто у двери, — и сказал:       — Присядьте, фру Юхансен. Нам нужно поговорить.       Кострище, в которое Арне бросил зажженную ветку, злобно заклокотало, не в состоянии обжечь.       Сара, подобрав манто, набросила его, чтобы скрыть глубокое декольте, и уместилась на маленькой, стеганной бархатом софе. В ее аккуратных пальцах неожиданно появилась папироса. Она выдохнула тонкую струю дыма. Теперь Арне понимал, почему голос Сары иногда срывался на хрипотцу.       — Никогда бы не подумала, что мне откажет какой-то щегол, — сказала Сара, и Арне коротко улыбнулся. Маски были отброшены. — Три года назад за мной ухаживали Фальер и Эрнесто Базиле. Какой тогда разразился скандал! — Она театрально всплеснула руками. — Скажите мне, Арне, почему мужчину, заигрывающего с каждой встречной, называют ловеласом, а женщину — куртизанкой? Неужели я должна хранить свое тело свежим и нетронутым только для того, чтобы застать своего муженька в обнимку с девицей из бордели? — Арне искоса посмотрел на постель. — Не волнуйтесь, не в этой. У Олава было с десяток разных спален. И знаете, что? — Сара элегантно стряхнула пепел. — Почти в каждой висел портрет его любимой лоретки. Пока я была на обедах или балах, он приводил сюда художников, один час которых стоил больше, чем все это барахло, а потом раздевал своих девиц и ублажал их, пока художник возил кисточкой по холсту. — Сара скривилась. — А на следующее утро, за завтраком, он рассказывал мне, как они кричали в его руках, и показывал карандашные наброски. Сам Курбе мог бы позавидовать талантам этих, — она махнула рукой, и пепел осыпался на ее кофейное платье, — мазил.       Сара затянулась в последний раз, а после окурком прожгла бархат софы.       — Так вы знали? — спросил Арне, скрестив руки на груди.       — О том, что мой муж посещает бордель чаще кабинета премьер-министра? — Арне кивнул. — Конечно. Он просадил на лореток целое состояние, прежде чем я разрешила приводить их в дом.       — Подождите. — Арне нахмурился. — Разрешили?       Сара усмехнулась.       — Звучит дико, знаю, — сказала она. — Но Олав растратил бы все, если бы продолжил ездить к ним. Я оплачивала девицам лучшие конные экипажи, чтобы он не оплачивал им лучшую жизнь.       — Тогда вы должны знать, что герр Юхансен подцепил чахотку от одной из девушек, а не от доктора Леграна.       Сара улыбнулась.       — Я знаю, милый, — сказала она. — Конечно, знаю. Олав кашлял как трубочист последние несколько месяцев. Дай-ка подумать. — Сара постучала новой десертной папиросой по подбородку. — Да, наверное, это началось после свидания с той юной швеей в Тронхейме. Олав задержался после встречи с губернатором недели на полторы, а когда вернулся, выглядел, мягко говоря, болезненно. Я просила его написать семейному врачу, но тот отмахивался от меня, пока… — Сара рассмеялась. — Пока ему не начали отказывать его же лоретки. Его вырвало на грудь одной нимфетки, когда… — Она смолкла. — А впрочем, неважно. — Сара внимательно посмотрела на Арне. — Я знаю об этом, милый. Конечно, знаю. Вопрос в другом. Зачем вам знать об этом? Вы моряк, Арне, а не писатель дешевых бульварных романов.       Арне усмехнулся.       — Если вам обо всем известно, то зачем вы подставляете невиновного человека? Отзовите свои ложные доказательства, и я перестану досаждать вам.       — Мне приятна ваша компания.       — Ложь.       Сара хмыкнула. Затушив окурок о стеклянный чайный столик, она сбросила манто и расстегнула две пуговицы на груди. Лунная полоска высветила молочное кружево на дряблой коже.       — Арне, скажите честно, вам нравятся женщины?       Арне оперся о лакированный стол и выдохнул.       — Нет.       — А мужчины?       — Нет.       Сара прищурилась.       — А мужчина?       Арне молчал.       — Хотите знать, почему я подала на доктора Леграна в суд? — спросила Сара и расстегнула остатки пуговиц.       Она легко сняла верх платья, оставшись в кружевной комбинации. Ее кожа, на шее и груди не такая свежая, как на лице и руках, мигом покрылась пленкой мурашек. Арне смотрел на то, как Сара поправляет тонкую шелковую бретель, как скользит пальцем по мягкой окружности груди, как чуть ниже приспускает юбку, и не чувствовал ничего, кроме скуки и, может, сонливости. Оказывается, просыпаться ранним утром было приятно только посреди океана.       — Хочу, — ответил, наконец, Арне, и рука Сары остановилась.       — Потому что нашелся мужчина, который захотел это. — Она указала на обвислую грудь. — И это. — Приподняла подол платья, обнажив костлявые ноги. — Можете себе такое представить?       — Могу. — Арне пожал плечами. — Не зря говорят: для влюбленных оспины — что ямочки на щеках.       Сара рассмеялась, и Арне бы не солгал, если бы сказал, что ее смех звучал искренне.       — Тот, кто это сказал, знал толк в обольщении женщин. — Сара обмахнулась манто, чтобы согнать пунцовость с лица. — Но, Арне, вы неправы. Тот мужчина захотел меня и выписал мне чек на хорошую сумму только для того, чтобы я подала на доктора Леграна в суд.       — Чек? — Арне прищурился. — Вас подкупили?       — Называйте это, как хотите. — Сара зевнула. — Но на эти деньги я смогу позволить себе небольшой дом в центре Осло, двух служанок и личного скрипача, чтобы танцевать танго.       — Если я дам вам больше, вы заберете доказательства?       Сара задумалась. Казалось, она вот-вот должна была согласится.       — Я не хочу вас обирать, Арне. Вы ничего мне не сделали.       — Доктор Легран вам тоже…       — Цыц! — воскликнула Сара. — Доктор Легран! Доктор Легран! Мне уже тошно слышать эту фамилию. Я не знаю, чем он не угодил в… — Она осеклась. — Тому, с кем у меня договор, но расторгать я его не намерена. Этих денег…       — Скольких любовниц своего мужа вы отравили? — неожиданно спросил Арне.       Лицо Сары побледнело.       — Что?..       Арне поджал губы.       — Вы рассказали мне такую слезливую историю о своем муже, но совершенно забыли упомянуть, как травили его первых любовниц мышьяком, — сказал он. — И это весьма интересно, потому что среди них была младшая дочь министра внутренних дел. Что будет с вами, вашим небольшим домом, двумя служанками и личным скрипачом, когда новость об этом попадет во все газеты? Боюсь, министр лично запрет вас за решеткой.       — Откуда вы?.. — Сара качнула головой. — Хорошо. Что вы хотите, герр Хаген?       — Идите в суд и заберите доказательства, — сказал Арне. — Скажите судье, что случайно нашли переписку вашего мужа с каким-нибудь приятелем, в которой он красочно описал подробности своей встречи с юной лореткой, а позднее — свою болезнь. Когда судья попросит письма, громко всхлипнете и скажите, что, будучи взвинченной, вы сожгли все письма и у вас есть только остатки. — Он кивнул на пепел с папирос. — Они поверят вам, будьте уверены. Не знаю, почему, но мужчинам нравится верить заплаканным женщинам. — Арне выудил из нагрудного кармана чистый чек и ручку. — А чек я вам все-таки выпишу. Предпочту думать, что перекупил вас, а не запугал. Тридцать тысяч устроит? — Он положил чек перед ссутулившейся Сарой. — Больше дать не могу: собираюсь в скором времени заказать обручальные кольца.       Арне убрал ручку и чистые чеки в карман. Он подобрал с пола манто и набросил его на продрогшую Сару. Арне шагнул к двери, когда его остановил голос — бессильный, словно Сара разом постарела на пятнадцать лет.       — Доктор Легран — ваш друг?       — Он мой личный врач.       — И что же он лечит?       Арне улыбнулся и открыл дверь.       — Мои сердце и душу.       Сара только поджала губы.       Арне соскочил с крытого экипажа на Торговом бульваре, уже освещенном высокими фонарями и утонувшем в гомоне различных звуков: где-то фальшиво играла скрипка, смеялись женщины, низким басом гремели пьяные мужчины — бульвар заканчивался множеством дешевых забегаловок для рабочих, в которых разливали холодное пиво, а по выходным — игристое вино. Заплатив кучеру на три кроны больше, Арне оставил в экипаже фрак, пропахший духами Сары, и теперь шел, изредка ёжась от ранней стылости. Словно чуя герцогский титул Арне, Торговый бульвар расступался перед ним так же, как расступаются кулисы во время выхода известного в широких кругах денди-пианиста. Конечно, Арне никто не аплодировал, никто не бросал к его начищенным сапогам цветы и приглашения на поздний ужин, которые, к вящему сожаление скучающих вдов, были бы сразу отклонены. Арне никто не восхищался, но опасливые взгляды и кривящиеся от вида незнакомца рты оказывались лучше всякого восхищения. Желая спрятаться, словно рак-отшельник, Андерс выбрал неправильный квартал. Он не знал одной неприложной истины: невозможно спрятаться среди серой унылой толпы, если на шее завязан ярко-алый бант — тот самый, который Андерс забыл снять перед старым фотоаппаратом газетного паренька. Бант раззадоривал не хуже красной тряпки, брошенной озверевшему быку, и, как бы Андерс ни пытался, спрятаться не мог.       — Герр Андерс? — Арне остановился у круглого стола — дестяки похожих были разбросаны по Торговому бульвару оторванными пуговицами, но только один был покрыт лаком, в свете фонарей напоминающим — какая ирония — тот самый алый бант. Андерс, отложив газету, прищурился. Его лицо сморщилось, напомнив сердитую гримасу Ричардсона, и Арне усмехнулся. Он собирался продолжить, но Андерс прервал его.       — Да, — сказал Андерс. — А вы? Не припомню, чтобы среди пациентов Святого Луки были лощеные денди. У меня они не лечатся.       Арне хмыкнул.       — Вы правы, — сказал он и, не дожидаясь разрешения, сел за стол. Андерс поморщился. — Я не пациент Святого Луки. Я бревадель Арне Хаген.       Андерс криво улыбнулся. Потом, словно до конца осознав смысл сказанных Арне слов, рассмеялся, привлеча внимание трактирщика, у которого он каждый день заказывал чашку кофе. Отсмеявшись и вытерев незаметные слезы, Андерс сказал:       — А, значит вы личный пациент доктора Леграна. Интересно. — Он подпер подбородок рукой. — Крайне интересно. Учитывая, сколько времени доктор Легран проводит с вами и сколько лет уже лечит, вы должны быть немощным и дряхлым стариком, живущим на окраине Анденеса. А оказалось, что вы, — Андерс снова прищурился, — вполне здоровы. От чего же вы лечитесь, а, бревадель Хаген?       — Это неважно, герр Андерс. — Арне постучал пальцами по столу. — Совершенно. Важно то, что вы оклеветали невиновного человека. Это…       — Подождите. — Андерс остановил его жестом. — Вы о докторе Легране? — Арне кивнул. — О, бревадель Хаген, спешу вас расстроить: доктор Легран не невиновный человек. Он убил губернатора. Важного и очень уважаемого члена парламента. Я бы простил ему его гордость и ошибки, но королевская семья? — Андерс на секунду задумался. — Вряд ли. Король справится без хирурга, но без губернатора? Сомневаюсь. — Он покачал головой. — Мне жаль, что доктор Легран не оправдал ваших надежд. Я могу подыскать вам более… компетентного врача. Конечно, его работа будет стоить дороже работы доктора Леграна, но зато, — Андерс противно рассмеялся, — он точно не сведёт вас в могилу, бревадель Хаген.       Арне нарочито громко фыркнул.       — Я вас слушаю, герр Андерс, — сказал он, и Андерс усмехнулся. Оторвав клочок газеты, он аккуратно написал на нём телефонный номер и, положив перед Арне, сказал:       — Мой приятель из Осло. Хороший хирург, отличный человек. Окончил Лондонский университет, женился на северянке и переехал ради неё в Осло. Красиво звучит, не находите? — Арне кивнул. — Лучше его рук — только руки Господа. Я не знаю вашей болезни, но мой приятель вылечит её раньше, чем доктор Легран окажется в тюрьме.       Андерс фыркнул от собственной остроты и отпил кофе. Арне внимательно на него посмотрел.       — Не сомневаюсь, герр Андерс, — сказал он, и Андерс улыбнулся. Ему казалось, что бревадель Хаген должен был вот-вот его покинуть, но Арне неожиданно продолжил: — Но есть маленькая загвоздка. Разве руки Господа могут держать ложку с «Успокаивающим сиропом миссис Уинслоу»? — Андерс дернулся. — Его запретили, несмотря на толпы озлобленных матерей, но ваш приятель продолжил его выписывать. И в чём же загвоздка, спросите вы. А загвоздка в том, что под видом успокаивающего сиропа ваш приятель выписывал обычный морфий. Причём в лошадиных дозах, и дети гибли один за другим. Он переехал в Осло не из-за северняки, а из-за жандармов, которые пришли, чтобы обыскать его квартиру. Красиво звучит, не находите?       Андерс криво усмехнулся.       — Вам бы в детективы податься, бревадель Хаген, — сказал он.       Арне хмыкнул.       — Зачем? Мои друг и старший брат отлично раскроют любое дело. Моя задача — только предупредить.       Андерс нахмурился.       — Предупредить?       — Да. — Арне кивнул. — Предупредить о том, что о смертях детей узнают, если вы не отзовете из газет ложные обвинения и продолжите шантажировать доктора Леграна несуществующими фотографиями.       Андерс расхохотался и случайно плеснул кофе на стол.       — Шантажировать? — спросил он и взял салфетку. — Сейчас вы делаете то же самое, бревадель Хаген. Доктор Легран виновен, и это доказуемо. Не спорю: губернатор Бергена мог заразиться чахоткой от профурсетки, а не от доктора Леграна, но знаете что? — Андерс прищурился. — Пьер ничем не отличается от доступной французской куртизанки, и если его не осудят за убийство, то осудят за… Аргх!       Андерс закашлялся: Арне резко схватил его за воротник шерстяного пальто и почти перегнул через круглый столик. Трактирщик замер и чуть не выронил бокал.       — Если его осудят, герр Андерс, то, клянусь, я сделаю всё, чтобы в тот же день осудили и вас. Вы попадете на виселицу и будьте уверены: тот, кто вас подкупил, вам уже не поможет. — Андерс захрипел. — Ясно? — Он дергано кивнул. — Я не слышу.       — Д-да, — просипел Андерс, и Арне резко отпустил его. Не удержавшись, Андерс упал со стула и разлил остатки кофе на себя. Арне улыбнулся. Бросив в лужу шейный бант, он встал из-за стола и сказал:       — Я рад, что мы поняли друг друга, герр Андерс. Хорошего вам дня.       Андерс осклабился.       — Будь ты проклят, Арне Хаген, — прохрипел он.       Арне только усмехнулся.       Плотно прикрыв за собой дверь и положив ключи в маленькую серебристую тарелочку, Пьер прислонил кожаную сумку к стене и, нагнувшись, чтобы развязать шнурки, нахмурился: в доме было чересчур тихо. Ни радостных шагов Асты, кубарем скатывающейся со второго этажа, ни громкого мурчания Альмы, развалившейся около своей миски, ни бурчания Эммы о том, что «господин доктор сегодня как-то совсем припозднился, и герру Хагену это не понравится», ни, что уж совсем странно, стука из мастерской. Пьер, не разуваясь, подошел к панорамному окну, своим видом выходящему в сад и посмотрел на маленький покосившийся домик, который Арне называл мастерской. На двери покачивался металлический замок, ящики с некоторыми инструментами были аккуратно составлены друг на друга и прикрыты холстиной, соседский велосипед, который Арне взялся посмотреть и починить по просьбе Пьера, стоял под навесом, а не лежал на стриженном газоне, как это было ранним утром.       Определенно, Арне прибрался здесь после ухода Пьера, что делал только в двух случаях: перед длительной экспедицией (за пару месяцев до нее Арне уже не брал заказы, только запирал мастерскую и отдавал ключ Мартину) или в один из редких выходных, который он был готов полностью посвятить Пьеру. Ничего из этого — до новой экспедиции оставалось, в лучшем случае, еще полтора года, а в календаре маленьким кружком цвела среда — сегодня не предвиделось, и Пьер, изнуренный долгим собеседованием в военном госпитале и смурной погодой, помрачнел.       Разувшись и поставив ботинки на полочку, Пьер взял сумку и начал подниматься по лестнице, желая поскорее принять ванну и лечь в постель, когда внезапно на весь дом раздался грохот, причем такой неожиданный и громкий, словно в одной из комнат обвалился потолок. Пьер, бросив сумку и соскочив с лестницы, устремился на кухню — единственному, как ему казалось, месту возможного погрома: наверняка Эмма перед уходом забыла прикрыть стеклянную дверь и в кухню снова залетела какая-нибудь птица, с которой ни Аста, ни Альма решили особо не церемониться — схватить в когтистые лапы и принести хозяевам, разгромив во время своей охоты всю кухню.       Грохот раздался снова, и на этот раз Пьер услышал еле различимое тявканье — так тявкала Аста, когда Арне делал что-то глупое и предрассудительное. Остановившись у двери и положив ладонь на ручку, выпачканную чем-то белым — только позже он понял, что это была мука — Пьер приоткрыл ее и от увиденной картины, не сдержавшись, громко рассмеялся.       Арне — единственный, по мнению Пьера, человек, которого никогда бы не стоило пускать на кухню ради готовки (если с походным котелком и керосиновой горелкой он обращался ловко и умело, то обычная кастрюля всегда его озадачивала) — сейчас стоял, держа в одной руке металлический противень с чем-то однозначно сырым и недорумянившимся, а в другой стеклянную тарелку с, как Пьер мог судить по запаху, кусочками яблок, вываренными в корице и сахаре. Арне хмурился, не понимая, куда поставить хоть что-то одно, потому что все вокруг — деревянный обеденный стол, стулья, кресло Эммы, полочки и шкафы, пол и даже стены — было чем-то испачкано или измазано, а сам Арне с всклоченными, как после драки, волосами, в домашней рубашке, расстегнутой до груди, и шерстяных тапочках выглядел так, словно его случайно макнули лицом в муку.       — Пьер, я все объясню, — сказал Арне, обратив, наконец, свое внимание на Пьера, уже покрасневшего от смеха и начавшего вытирать скопившиеся в уголках глаз слезы. Картина, открывшаяся перед ним, действительно была уморительной — особенно лицо Арне, измазанное мукой так, словно он был грустным мимом на площади Парижа, — и Арне понимал это.       Пьер, отсмеявшись и оттерев слезы, кивнул и, увидев растерянность на лице Арне, чуть не рассмеялся снова. Качнув головой, он наконец взял противень из рук Арне и коротко улыбнулся.       — Его нужно поставить в духовку? — спросил Пьер и цыкнул на Асту, которая своим любопытным носом начала обнюхивать противень с… Пьер нахмурился: он пока в принципе не понимал, что готовил Арне.       — Да, — ответил Арне и посмотрел на тарелку с остатками яблок. — Только сначала. — Он заглянул в потрепанную тетрадку, бывшую книгой рецептов Эммы. Пьер, который хотел подсмотреть, получил легкий щелчок по носу. — Не подглядывай, это сюрприз, — сказал Арне, и Пьер, улыбнувшись, фыркнул. — Кажется, я все-таки что-то забыл, — он забормотал, его глаза быстро забегали по мелким, иногда смазанным строкам, а тарелка опасно наклонилась в руке, грозя выронить кусочки яблок на взъерошенную шерсть Альмы. — Яйца! — неожиданно воскликнул Арне, и Пьер вздрогнул и чуть не уронил противень.       Арне, что было на него совсем не похоже, засуетился: быстро поставил тарелку на край стола, открыл дверцу холодильника, взял яйца и, неаккуратно разбив их о край глубокой чашки, споро перемешал вилкой. Пьер, наблюдавший за Арне с неменьшим любопытством, чем Аста или Альма, резко отвел противень, когда Арне решил просто так вылить на него сырые яйца.       — Кисточка, — сказал Пьер и кивнул на ящик со столовыми приборами.       — Что?..       — Возьми кисточку. Будет проще.       — Точно. Спасибо. — Арне наклонился, чтобы поцеловать Пьера в лоб, но, вспомнив о муке на своем лице, остановился. Он протянул руку, чтобы забрать противень, но Пьер снова отвел его.       — Позволь мне помочь, — сказал он и поцеловал Арне в кончик носа, оставив на собственных губах вкус ванили. Улыбнулся. — Поверь, это не испортит твой сюрприз.       Пьер не знал, что подействовало лучше — его поцелуй или улыбка, — но Арне согласился и все-таки быстро клюнул его в лоб.       Взяв кисточку, немного закопченную, потому что однажды Эмма случайно сунула ее в горячее масло, и тарелку с яйцами, Арне начал, как ему казалось, аккуратно размазывать сырые желтки, чтобы, как сказала ему Эмма, ничего не подгорело и все подрумянилось. Со стороны казалось, будто Арне пытается утопить весь противень, а заодно и себя, и Пьер, не удержавшись, снова фыркнул. Арне нахмурился.       — Можно я покажу? — спросил Пьер и противнем оттеснил Арне к столу. Тот кивнул.       Когда Пьер осторожно поставил противень на стол, Арне протянул ему кисточку, но тот только качнул головой и обошел Арне, чтобы взять его руки в свои.       — Вот так. — Пьер аккуратно заскользил кисточкой. Пальцы Арне вторили его пальцам, и выпачканный мукой противень под их ладонями превращался в настоящий холст с мазками масляных красок. Несмотря на легкое шуршание кисточки, в маленькой кухне впервые за несколько часов заклубилась мягкая тишина, не нарушаемая даже тявканьем Асты или мурчанием Альмы, — те, словно ощутив настроение своих хозяев, смолкли и лишь внимательно смотрели за тем, как плавно скользит кисточка, а после противень и вовсе исчезает в шумящей духовке. И если бы они могли, они бы обязательно улыбнулись, как тепло и солнечно улыбнулся Пьер, когда Арне поцеловал его в плечо.       Когда по деревянным половицам мягко заскользили лучи оранжевого заходящего солнца, а в кухне заклубился сладкий аромат печеных яблок, Арне домыл последнюю тарелку и, протерев ее, внимательно посмотрел на стеклянную дверь, за которой, словно под куполом, притулилась осыпающаяся сахаром и молочными хлопьями крытая веранда. Пьер, сидя в кресле, улыбался и ласково трепал Асту, крутившуюся у его ног с палкой в зубах, за ухом. Альма лежала рядом и лишь иногда отводила уши, когда Пьер осторожно гладил ее по спине.       От увиденного — закатное солнце, золото рассыпанного по мощеной дорожке снега, улыбка Пьера и тени от его длинных ресниц на щеках — у Арне потеплело в груди. Он не знал, что кружило ему голову сильнее: зима, оседавшая в носу запахом печеных яблок и хрустящего льда, или тихий смех Пьера, разносившийся по веранде колокольным перезвоном. Его смех всегда заставлял сердце Арне биться сильнее, а мысли в голове путаться и набегать друг на друга. Вот и теперь, слушая только Пьера и смотря только на него, Арне пропустил звон духовки и опомнился лишь тогда, когда открылась стеклянная дверь, принеся с собой шум сада и заливистый лай Асты — она, виляя хвостом, мчалась вслед за Альмой, ловко прыгнувшей сначала на стол, а после — на лестницу. Духовка снова затрезвонила, и Арне взял прихватку.       Смеркалось. Веранду густыми объятиями окружила белесая дымка, и только огоньки свечей, зажженных Пьером, словно звезды в небе, отражались в стекле двух бокалов. Бутылка вина, которую Арне еще с утра принес из погреба, стояла рядом, и огоньки свеч весело плясали на ней. Пьер, задумчивее обычного, сидел в плетеном кресле и, положив ногу на ногу, внимательно смотрел на багровый лист, примятый камнем.       — О чем задумался? — спросил Арне, поставив на стол две тарелки — Пьер бы искренне удивился, если бы не волновался о сегодняшнем дне, — с яблочным штруделем.       — О том, что заставило тебя сегодня надеть фартук и встать у духовки, — усмехнулся Пьер, желая отшутиться и не продолжать этот разговор.       Арне прищурился и откупорил бутылку вина.       — Не хочешь говорить об этом?       Пьер громко выдохнул.       — Я не получил эту работу, — ответил он и почувствовал, как с плеч упало что-то тяжелое. Что бы он ни говорил, ему было необходимо произнести эти слова вслух. И не кому-то, а именно Арне.       — Получишь другую.       Пьер сорвано рассмеялся.       — Это не так просто, как ты думаешь, — сказал он. — Как я думал. Андерс распустил слухи настолько далеко, что теперь о моей связи с цыганскими семьями не судачат разве что во Франции. И то потому, что они успели перемыть мне кости еще во времена моего переезда в Норвегию. Если эти пересуды не улягутся, я никогда не смогу работать в больнице. Только представь, что станет со всеми семьями, которым я помогаю, когда у меня закончатся лекарства.       — Ты сказал, что тебе хватит их еще на три месяца, — сказал Арне и наконец сел в кресло. — А все слухи стихнут уже через пару недель, я тебе обещаю. — Его тон был серьезным, и, если бы Пьер не знал Арне достаточно хорошо, то вздрогнул бы от того холода, что зазвенел в его голосе. — Так что пока возьми передышку.       Арне налил вино в бокал и передал его Пьеру. Тот не сделал ни одного глотка.       — Я бы взял, честно, но мой банковский счет значительно опустеет, как только Жюли потребуется приданое.       — Пьер, у меня есть деньги.       — Нет. — Пьер качнул головой. — Я не возьму у тебя в долг. Никогда.       — Я не говорю о долге. Я хочу сказать о…       — Мы это уже обсуждали, Арне. — В глазах Пьера полыхнул огонек злости. — Я не собираюсь жить за твой счет. Никогда. Люди…       — Мне все равно на других людей, Пьер.       — А мне — нет. — Вилка громко чиркнула по тарелке, и Арне скривился. — Я не хочу, чтобы к слухам о смерти министра добавились пересуды о том, что во мне нет ни капли мужского достоинства. Только представь лицо Жюли, когда она узнает, что ее старший брат, в прошлом уважаемый хирург, вдруг стал изнеженной профурсеткой. Это же… C'est absurde et insultant!       — Пьер, прошу, говори по-английски. — Арне, отложив вилку, взял Пьера за руки и внимательно посмотрел ему в глаза. — А теперь слушай только меня, хорошо? — Пьер кивнул. — Ты никогда не станешь профурсеткой, понял? Все, что я делаю для тебя — дарю цветы и подарки, провожу с тобой свое свободное время — я делаю не потому, что мы занимаемся любовью. А потому, что я люблю тебя и мне нравится видеть твою улыбку и слышать твой смех. Я бы никогда не припомнил тебе ни единой потраченной на тебя кроны. Я забочусь о тебе, потому что хочу видеть тебя счастливым. И ни разу в жизни я не думал о тебе, как о куртизанке. Я уважаю и люблю тебя, слышишь? И мне правда жаль, что мои слова заставили тебя усомниться в этом.       Арне поцеловал его пальцы, и Пьер улыбнулся.       — Я в порядке, — сказал он, наконец взяв салфетку и завернув в нее штрудель — привычка, которая удивляла Арне очень долго. — Я был взвинчен после собеседования и отказа, но сейчас все хорошо, честно. — Пьер тепло посмотрел на Арне. — И я благодарен тебе за ужин. Даже несмотря на то, что после него нам придется отмывать половину кухни.       Арне фыркнул, и Пьер тихо рассмеялся. Откусив кусочек, он изумленно застыл. Его глаза заблестели, и Арне не знал от чего — то ли от огоньков свеч, то ли от хрустальных звезд в небе — но сердце в его груди забилось быстрее, а в горле пересохло.       — Это ведь не по рецепту Эммы? — спросил Пьер, внимательно посмотрев на Арне.       — Нет. — Арне качнул головой. — Это по рецепту твоего папы. Я же знаю, что во время переезда в «Вестборг», ты привёз его маленькую кулинарную книгу с собой, а после отдал её Жюли. Однажды ты сказал, что папа каждое воскресенье готовил вам штрудель, чтобы показать, как он любит вас. Поэтому я позвонил Жюли и попросил рецепт. — Арне, наклонившись, погладил Пьера по волосам. — Я знал, что сегодняшний день утомит тебя, поэтому захотел порадовать. — Он коротко поцеловал его. — Люблю тебя.       — Я тоже.