Le Solitaire

Рим, 1916 год.

      Залы галереи шелестели страницами старинного фолианта. Высокие, залитые мягким золотистым солнцем, они обнимали, перешептывались и без укора, присущего лабиринтам, застывшим в рамах картин, смотрели на редких гостей. Разноцветные фигуры — льняные платья, зауженные пиджаки, широкие котелки — плыли от одного полотна к другому, не останавливаясь, не рассматривая мазки, нанесенные, пожалуй, в порыве гнева, или радости, или глубокой грусти, лекарством от которой было только одно — искусство. Грязное, дорогое, непризнанное, оно сгущалось на стенах картинами Караваджо: святые, вырванные из мрака, лица грешников, искаженные страстью или покоем, глубокие тени, прячущие совершенно другую явь; Боттичелли: ангелы, парящие в антрацитовом небе, их трепещущие, словно цветки камелии, крылья; Рафаэль: мадонны с подернутыми печалью глазами, рождение Христа — манящее и завораживающее полотно; Тициан: золото и пурпур огненной Венеции, вышитой страстным танцем.       Тысячи, тысячи, тысячи картин, но совершенно пустые залы. Зашуршали оливковые деревья, разросшиеся рядом с галереей неприступными колоннадами, и скорая непогода — затяжной летний ливень — прогнала последних гостей. Казалось, галерея опустела совсем, но за пыльной портьерой бурлила жизнь. Морские пейзажи, принадлежавшие отнюдь не Айвазовскому, фрегаты, исполненные маслом, карандашные наброски, приколотые к стенам непонятной мозаикой — Арне выставлялся впервые, но всё же смог привлечь внимание нескольких итальянцев. Любопытные, они вглядывались в детали, прикасались к полотнам, не спрятанным за стеклом, и досаждали нервному Луису, принимая его за академика. Луис молча указывал на другую портьеру, гости хмурились, бросая ему пренебрежительное «che cazzo».       Луис, только-только сошедший с поезда «Барселона-Рим» вместе с Джеффри Хьюзом, сердито поджал губы и, случайно толкнув незнакомую девушку, исчез за портьерой. В прохладном коридоре, наполненном ароматом топленого воска, его дожидалась Жюли.       — Луис! — воскликнула она, раскрыв руки для объятий. Луис улыбнулся. Они обнялись, Жюли потрепала его по отросшим волосам и нахмурилась. — Подстригись, — сказала она, и Луис беззлобно цыкнул. — Я знаю отличного римского цирюльника. Ты должен… Луис!       — Я слушаю вас, тётя Жюли, слушаю, — сказал Луис и пожал руку Сухрабу. Патрик, крутившийся рядом с ним с сахарным леденцом в руках, улыбнулся, и Луис чмокнул его в веснушчатый лоб.       — Не зови меня тётей, — строго сказала Жюли, сложив руки на груди.       — Хорошо, миссис Бухари. — Луис подмигнул. Жюли цыкнула и отвернулась, прошептав тихое: «Что за малец?»       Луис усмехнулся.       Познакомившись с Жюли Легран четыре года назад, он бы не подумал, что однажды она сможет забыть о своей детской любви и привязанности к Томасу и выйдет замуж снова. И за кого же? За Сухраба Бухари! Их брак не заключился по любви, присущей обезумевшим друг от друга юноше и девушке. Их брак заключился по детской дружбе, по совместным воспоминаниям о Пьере и Томасе, по любви, рождающейся во время нелепых детских игр. Рядом с Томасом Жюли хотелось плясать, громко смеяться, бегать под дождем. Рядом с Сухрабом её хотелось прижаться к тёплому плечу, укрыться шерстяным пледом и смотреть на спящего Патрика, уже превратившегося в гимназиста. Время не щадило их. Оно бежало, утекало сквозь пальцы и горячим песком расплывалось в волнах. Жюли научилась быть счастливой без Томаса и Пьера, Луис — без семьи, потому что стал частью новой, Сухраб — без нескольких друзей (он продолжал помогать их семьям, выплачивая незримый долг), а Арне…       Жюли поджала губы.       — Где Арне? — спросил Луис и присел на корточки, чтобы потискать бульдога Берроуза. Арне забрал его через несколько дней после похорон Мартина, и Берроуз, несмотря на возраст и странную меланхоличность, отлично поладил с Астой. Конечно, он предпочитал долгий дневной сон, а не охоту за канарейкой, свистящей на жердочке под потолком, но иногда мог принести мяч или вместе с Астой досаждать Альме. Арне присматривал за ними, словно за маленькими детьми, но легче… до сих пор не становилось.       — Он занят, — сказала Жюли, выглянув из-за портьеры. Гости почти разошлись.       — Пишет? — Жюли промолчала. — Эй, Жюли.       — Что? — Жюли нахмурилась. — Пишет? Возможно. Мы не заходили к нему.       Луис кивнул. Искоса посмотрев на длинный коридор, заканчивающийся узкой каморкой, он сглотнул. Сколько же часов Арне провёл за холстом, пачкаясь в масле и угле, пытаясь воссоздать то, что он уже забыл? Луис тихо выдохнул. Он надеялся, что однажды Арне отпустит его. Что будет счастлив с кем-то другим.       Что же, его надеждам не суждено было сбыться.       Минул полдень, и Джеффри Хьюз, случайно заметив приоткрытую портьеру, решил, что его детское любопытство должно быть удовлетворено, а потому смело вошел, но вместо маленькой, захламленной картинами залы увидел силуэт, сгорбленный, словно без головы, рассеченный тенями на несколько частей, которые никак не собирались в паззл.       — Арне? — изумленно спросил Джеффри и остановился. Силуэт не пошевелился, но тихий выдох выдал в нем остатки жизни. — Не знал, что эта зала тоже была открыта. Почему вы не устроили экскурсию и здесь? Почти всем коллекционерам понравились ваши работы. Чую, они были бы не прочь обзавестись еще несколькими полотнами.       Джеффри смолк, и тишина, опустившаяся на залу, показалась ему гнетущей. Казалось, сломанный тенями силуэт вовсе не принадлежал Арне — был наваждением, дымкой, рассеивающейся в отблеске свечи. Джеффри мог бы поклясться, что в сумрачной зале никого, кроме него, не было, но безмолвие неожиданно прервал тихий хрип.       — Это личное, — сказал Арне, и Джеффри вздрогнул: твердый голос, к которому он привык, сменился тусклым хрипом и не принадлежал, не мог принадлежать, великому Арне Хагену. По крайней мере, тому, которого знал Джеффри.       — Личное? Что же, мне не стоит здесь находиться.       — Я о другом, Джеффри.       Арне впервые назвал его по имени. Без насмешливого «сэр». Без серьезного «мистер». Презрев все формальности, назвал так, словно уже вырыл себе могилу и заколотил гроб. Джеффри испугался. По-настоящему. Как можно бояться только в детстве, когда в цветущем саду на тебя садится громадная жужжащая пчела и начинает ползать, обдумывая, куда бы воткнуть острое жало. Джеффри не знал, что случилось с Арне, но видел, что его ужалили, при чем не единожды, и от укусов он уже не рыдал, а задыхался, не в силах попросить о помощи.       Джеффри шагнул, чтобы по-дружески сжать плечо, но Арне, словно прочитав его мысли, качнул головой.       — Не стоит, — прошептал он и щелкнул — зала мигом окрасилась золотом, и Джеффри увидел. Стены, от пола до потолка, были завешаны полотнами — от скромных карандашных набросков до громадных картин, написанных маслом, и на каждой — только один человек. Только…       — Доктор Легран, — прошептал Джеффри и испуганно посмотрел на Арне, на губах которого застыла улыбка. Лицо, посеревшее от алкоголя и бессонницы, засияло, омолодив Арне на несколько лет. Теперь он был прежним: твердый взгляд, неизменная усмешка, решимость, сквозившая в каждой черте, но секунда, — и его лицо снова осунулось, потушив маленький огарок жизни. Арне мягко прикоснулся к громадному полотну и прикрыл глаза, что-то выдыхая.       — Сочувствую вашей утрате, мистер Хаген, — сказал Джеффри. — Потерять лучшего друга…       — Он мне не друг, Джеффри. — Арне прикоснулся к рубашке и пожалел, что ни одно масло, даже самое дорогое, не могло передать мягкости шелка. — Я люблю Пьера, как вы любите свою жену. Я хотел, чтобы мы обвенчались. Чтобы завели вторую собаку. Чтобы состарились, вместе ухаживая за лимонами в нашем саду. — Арне печально улыбнулся. — Признаю, я сполна расплатился за свои слова, за свою гордыню, за свое соперничество, но я не знал, что цена будет настолько высока. Если бы я мог повернуть время вспять, то сжег бы все чертежи и никогда бы не ступил на борт корабля. Я бы отказался от всего.       — Вы великий человек, мистер Хаген, — сказал Джеффри, искоса посмотрев на полотно. — Вам уготованы десятки различных жизней. С Пьером или без, но вы будете счастливы.       Арне криво усмехнулся.       — Не буду. Я бы без раздумий променял все свои жизни, богатство и славу на жизнь с ним.       Джеффри поджал губы.       — Простите, — сказал он. — Мне жаль.       Джеффри ушел. Портьера закрылась, и Арне, искоса посмотрев на обручальное кольцо, написанное маслом, поцеловал своё, холодное и настоящее, и прошептал печальное: «Пьер».       Арне нёс стоптанные сандалии в руках. Отпечатки босых ног сразу же заносило горячим песком: шаловливый бриз преследовал его с крутого обрыва, гонял тяжелый, почти удушающий воздух по земле и волновал бронзовые оливковые деревья. Громкий шелест разносился по саду, окружавшему галерею, и утопал в невидимой полосе горизонта, медовым солнцем разлившейся над Неаполитанским заливом.       Занимались сумерки. Тёплые, они оседали в волосах солью воды и ароматом свежего оливкового масла, которое в саду перетирали загорелые, под стать оливковым деревьям, фермеры. Улыбчивые лица с любопытным прищуром смотрели на Арне и Луиса: рыжих мужчин и женщин здесь почти не бывало, что уж говорить о южных островитянах, цветом кожи и курчавостью волос напоминавших алжирцев — гостей настолько редких, что иногда в них тыкали пальцами, точно в цирковых обезьян. На Луиса же смотрели с вежливым и скромным интересом. Никто, даже самые заядлые задиры, не плевался в него оливковыми косточками и не пытался одурачить, предложив вместо оливкового масла — дешевое льняное, и Луис шёл, изумленно рассматривая сад. Однажды его всё-таки остановили — старик, лицо которого утопало в глубоких морщинах, — но только затем, чтобы коротко спросить:       — Ваш отец? — И указать на Арне.       Луис улыбнулся и только качнул головой.       — Мой дядя, — сказал он, и старик кивнул.       Сады остались позади, превратив горизонт в тающий бархат, и Луис выудил из маленькой сумки сложенную вчетверо карту. Сравнив название сада и картинной галереи, о которой ему рассказывал Арне, он улыбнулся и, сунув карту под мышку, сказал:       — Эдемские сады. — Луис посмотрел на Арне, замершего на широкой лестнице. В глазах разлилась печаль, которую, при огромном желании, Луис мог бы потрогать руками. Но он не трогал: за четыре года, проведенных бок о бок с Арне, он привык к его резким минутам тоски, сжимавшей сердце. Лицо Арне не выражало ничего, кроме слепого отчаяния, и Луису не раз приходилось звать его по имени, только бы расшевелить. Позвал он и сейчас: — Мы на месте. Эй, Арне.       Арне словно отмер. Он моргнул, с лица сошла привычная серость, и он улыбнулся, коротко кивнув. Причём Луис никогда не понимал, кому кивал Арне: ядовитым мыслям, разъедавшим его внутренности, или ему, такому же одинокому, как и сам Арне.       Галерею объяло уныние. Невыплаканными слезами здесь, под редкими картинами, скопились лужи — сезон долгих дождей не пощадил тяжелую крышу, предсмертными хрипами по коридорам гулял ветер, вымученной усмешкой улыбалось око — не Божье, обычное круглое витражное окно, ввинченное в резной потолок, но отчего-то оно показалось Луису предзнаменованием. Плохим? Хорошим? Он не знал. Остановился, прищурив один глаз, и внимательно посмотрел на фреску, висящую под круглым окном. Хмурые лица взглянули на него и мигом исчезли в сложенных ладонях. Где-то позади раздался колокольный звон. Многочисленные молитвы вскоре заглушили его, но лица продолжили лежать в ладонях. И всё-таки предзнаменование было плохим.       Исчез витраж. Исчезли запутанные коридоры, пыльные залы с занавешенными картинами, обломки статуй, расхищенных и расколотых, чтобы продать солдатам картеля — гостям достаточно частым, что Луис их уже не боялся: полтора года носил фамилию «Хаген» и, несмотря на «Солитёр», пользовался немалым уважением, — шёпот молитв, августовский зной и сама галерея. В окружении чахлых олив оказались не только Арне и Луис, но и обшарпанная временем ротонда. Похожая, но более чистая и ухоженная, стояла в саду Уильяма и Розлинд. Некстати, но Арне вспомнил, как сказал Уильяму, что отошёл от дел, что собирался остаться с Пьером, боясь потерять его.       Возможно, его слова оказались пророческими. Возможно, те проклятия, которые выкрикивали ему Симонс, Андерс и Краммер, настигли его слишком рано. Арне не знал. А потому только выдохнул, ощутив, как болезненно сжалось и заскулило сердце. Он мечтал показать эту ротонду Пьеру. Он мечтал взять его здесь за руку и поцеловать в тени цветущих олив. Он мечтал рассказать ему о картине, которую сейчас внимательно рассматривал Луис. Он мечтал, но его мечты сгнили под крышкой гроба, захороненного в Бергене. Сейчас Арне ненавидел себя так, как не ненавидел никого и никогда. Ненависть бурлила, отравляла и острыми иглами царапала руку — шрамы на ней — единственное напоминание о том, как сильно Арне хотел встретиться с Пьером.       — Эй, Арне, — снова сказал Луис, и на секунду — только на секунду! — Арне услышал его голос. Он увидел его кудри. Он ощутил его касания. Он… Но мираж сразу же рассеялся. Взволнованный, Луис дёрнул Арне за рукав рубашки и указал на картину. Помедлив, всё же спросил: — Она?       Арне кивнул.       Алый саван сполз, обнажив измученное сражениями тело Патрокла. Ахиллес склонился над ним, спрятав слёзы так же, как Святые — хмурые лица в ладонях. Его глаза не полыхали ненавистью, руки не сжимали копье, которым он заколол Гектора, сандалии, залитые чужой кровью, не волочились по пыльной земле. В глазах Ахилла читалось смирение. Скорбное, оно заставляло его бесшумно рыдать на холодной груди Патрокла и целовать его бледное лицо, не касаясь, впрочем, самого главного — не касаясь губ. Ахиллес никогда не испытывал слепого обожания. Он боялся взглянуть на Патрокла, уважая его независимость. Он боялся прикоснуться к Патроклу, ценя его стремление скорее сбросить оковы. Он боялся прошептать то, что должен был прошептать с самого начала, и… И не успел. Патрокл умер, не узнав, что ради него Ахиллес поступился любовью матери и доверием отца.       Пьер умер, не взглянув вместе с Арне на эту картину — «А. оплакивает П.», словно злая насмешка, отравляющая сердце.       Пьер умер, не увидев церковь, которую для них выбрал Арне. Пьер умер, не надев на безымянный палец обручальное кольцо.       Пьер умер, оставив после смерти только дневник, в котором Арне раскаленным копьем выжег слова: «Я умер вместе с тобой, двадцать пятого декабря тысяча девятьсот одиннадцатого года».       Пьер умер, и его смерть выпотрошила Арне за секунду, оставив только зияющую дыру.       Я хочу увидеть Францию, сказал однажды Луис, и Арне вздрогнул, услышав эти слова. Я готов показать тебе весь мир, Луис, но только не Францию. Нет, никогда.       Луис снова дёрнул Арне за рукав.       — Дождь начинается. — Он вскользь посмотрел на шелестящие оливы. — Нужно идти.       — Да. — Арне аккуратно стёр с волос Патрокла пыль. — Да, иду.

Тот, кто сказал, что время лечит все раны, солгал. Время помогает только научиться перенести удар, а потом жить с этими ранами. Но все равно каждое утро, стоит открыть глаза, ощущаешь потерю. От этого можно убегать, но невозможно убежать.

Януш Леон Вишневский

Конец

06.10.2023-06.05.2025