Le Solitaire

      С самого детства чёрный червь измены точил сердце Мартина Хагена. Или Мартина Эстлунда, девять лет носившего фамилию покойного отца и рассказавшего Симонсу о том, за кем ухаживал Арне. Или мистера М., приславшего Томасу письмо со словами о том, что Арне посетил дешевую бордель и случайно оставил свой пиджак. Или герра В.Б., подкупившего Сару Юхнасен и доктора Андерса для ложных показаний. Или рыжего дьявола, которого остерегался Крамер и который пришёл к нему с бутылкой бренди, чтобы…       — Убейте его, мистер Краммер, и я вам щедро заплачу.       — Обвините доктора Леграна в смерти губернатора, фру Юхансен, и я выпишу вам чек на восемьдесят тысяч.       — Отправьте эти фотографии в газеты, доктор Андерс, и я сделаю вашего племянника старшим хирургом.       — Не выбрасывайте этот пиджак, мисс. За ним скоро приедет мой приятель.              — Мистер Симонс, я знаю, за кем ухаживает Арне Хаген. Это Пьер. Француз Пьер Легран.              Ох, сколько же личин сменил Мартин, прежде чем совершил то, о чём грезил с самого детства. Он убил Арне Хагена. Убил того, кого ненавидел несколько десятков лет.       Мартин Эстлунд никогда не был долгожданным ребёнком. Его тридцатилетняя мать, вышедшая замуж по счастливой случайности — из-за дородной фигуры и расплывшегося лица в жёны её соизволил взять только разорившийся банкир, немалые долги которого погасил зять, — никак не могла разродиться: беременность замирала через несколько месяцев, и повитуха огорчённо качала головой. Не быть вам матерью, фру Эстлунд, сказал семейный врач, и в порыве гнева она разбила зеркало. К тучной фигуре, морщинистому лицу примешались шрамы, которые Мартин видел лишь на семейных портретах. Его мать умерла от чахотки за несколько дней до его рождения. Она не была его матерью. Лорд Эстлунд сошёлся с её камеристкой и воспитывал Мартина непризнанным бастардом. В девять лет Мартин не умел читать, писать и считать. Холодные зимы он коротал в хлеву, под боком тощей коровы. Жаркие лета — на поварне, где его обрюзгшая мать его не замечала. Мартин оказался брошенным, хотя не знал этого слова. Он должен был стать младшим лакеем или торговцем лука. Он не должен был петлять в коридорах «Вестборга» и ссориться с Арне из-за чистых рубашек.       Но жизнь, как подмостки дешевого театра, могла удивить в любую секунду.       Лорд Эстлунд скончался, оставив скромное наследство двоюродному брату, и Филипп Хаген, несмотря на ломящиеся банковские счета, приехал, оставив жену и детей на попечении нянек. Вместе с тремястами кронами Филипп получил неожиданную весть: у его нищего кузена был бастард. Грязный и вшивый, мальчишка трусливо жался к руке хмурой матери, и Филипп фыркнул. Мартин напомнил ему Арне — вздорного младшего сына, не способного стать его блестящим наследником. И у Филиппа зародилась мысль. Он забрал Мартина, одел, обул и выкормил его, заставив считать собственным отцом. Он не походил ни на Брокка, ни на Арне, но Филипп упорно называл их братьями. Он устроил Мартина в тот же класс «Вестборга» и внимательно следил за тем, чтобы они с Арне никогда не расставались. Мартин был послушным, скромным и податливым — идеальной змеей, которую можно было пригреть на груди. Филипп просил только одного: доносить ему о каждом шаге Арне. Как смотрел, как грубил учителям, как перешептывался с приятелями, как досаждал девчонкам, — в коротких письмах Мартин рассказывал всё, что мог услышать или увидеть.       Конечно, он воспринимал Арне как кровного брата, как лучшего друга, способного защитить его от Симонса, но покровительство Филиппа оказалось желаннее. «Названый отец» мог купить ему выходной фрак, мог устроить в университет, мог обеспечить мягкое адвокатское кресло, мог женить на любой женщине, даже самой строптивой. У Филиппа Хагена было то, чего никогда не было у Арне, — власть. Холодная и рассудительная, она иссушала ссоры, пополняла личный банковский счет и пахла нежными духами фрекен Баркнесс, о которой грезил Мартин. За семь лет из грязного оборванца он превратился в будущего лорда — не Эстлунда (эту фамилию Мартин стёр отовсюду), а Хагена. После «Вестборга», после университетской скамьи он должен был перенять власть Филиппа Хагена в свои руки и сделать непокорного Арне своим протеже. Он смог бы усмирить его. Он должен был стать Львом XIII для серого кардинала Арне Хагена. Он должен был…       Чертов француз.       Мартин не заметил, как это случилось. Не заметил, как Арне начал избегать его. Как замкнулся. Как закрылся не только в комнате, мастеря дешевые бумажные цветы, но и внутри, не позволяя увидеть главного. Мартин Хаген упустил свою пчелиную тиару. Чертов француз — чертов Пьер Легран в женских рубашках — отобрал её. Он отобрал всё, чего желал Мартин: власть над Арне, расположение Филиппа, потому что теперь тот не получал нужных писем, улыбки Ингрид, потому что Мартин — бастард противного Эстлунда — оказался бесполезен. Пьер отобрал всё, и Арне… Арне этому не противился. Он позволил жеманному французу затянуть на шее поводок, стал декоративной собачонкой, которых юные леди прятали в сумочках, а после исчез.       Окончив «Вестборг», Арне сбежал во Францию, под хилое крыло французского ублюдка, оставив позади дом, Брокка, разъяренного Филиппа и Мартина. Мартина, которого возненавидела Ингрид. Мартина, которого розгами выпорол Филипп. За то, что недоглядел. За то, что позволил ему сбежать. Мартин не получил власти, которой желал с самого детства. Он получил золотую клетку с тяжелым замком, из которой невозможно было выбраться. Арне сбежал, оказался рядом с тем, кто его по-настоящему любил, и купил свой первый голландский ботик. Мартин плесневел на университетской скамье, изучая скучную юриспруденцию, и вот-вот должен был жениться на незнакомой фрекен. Арне отобрал то, что должно было достаться Мартину. И Мартин поклялся отомстить.       В самом деле, он мстил ещё со школьной скамьи. Он ненавидел Пьера Леграна и без зазрения совести рассказал о нём Симонсу. Мартин надеялся, что тот свернет ему лебединую шею, но Пьер оказался проворнее. Мартин только поджал губы. На долгие семь лет он забыл о мести и ненависти, а после снова сошелся с Арне, и не выплеснутая желчь сдавила сердце. Мартин собирался убить Арне. Не ножом, не пулей револьвера, ни дорогим мышьяком. Он должен был сделать так, как сделал сам Арне — отобрать и исчезнуть, заставив загибаться на паперти. Мартин жил этой ненавистью. Он превратил тихую размеренную жизнь в незаметную гонку мести и ревности. Он сделал это.       Он убил Арне Хагена.       Убил, забыв об одном: пригретая на груди змея может не укусить.       Лоутер Лодж увядал. Ричардсон, не получивший признания за новое открытие Арне — на страницах научных фолиантов тот предпочёл остаться безымянным, без фотографий и комментариев, о которых просили газетные пареньки, — выгнал ботаников и геологов, превратив их широкие кабинеты в каморки бухгалтеров и машинисток. В Лодже не пахло серой, пересушенной травой и грязной газетой. На смену одним запахам пришли другие: горькие чернила, масло для печатных машинок, кофе и женские духи. В Лодже никогда не было женщин. Истинно мужской научный клуб, как посмеивался огородник-Бэйн, которого Ричардсон уволил в тот же день, что и ботаников. Прощание было хмурым, как погода за окном. Бэйн собирался навещать их каждый день, стучать в пыльные стёкла и улыбаться. Ричардсон запретил ему приближаться к Лоутер Лоджу под угрозой ареста. Бэйн уехал, оставив проросшие семена в лавке фру Баккер.       — Хаген?       Брум не стучал. Заглянул в узкую щель, а после вошёл, не спрашивая разрешения. На его правом плече, постукивая коготками, сидела ворона. Выросшая, из маленького птенчика она превратилась в толстую птицу и предпочитала перемещаться по Лоджу, сидя на плече Брума и чистя холеные крылышки. Каркнув, ворона спрыгнула на захламленный бумагами стол Арне и клюнула его в руку. Арне нахмурился.       — Она приветствует нового гостя, — улыбнулся Брум. Арне кивнул и, попытавшись погладить ворону по серой голове, лишился перьевой ручки. Каркнув, птица забрала её и ловко вспорхнула на плечо Брума. Он тихо рассмеялся. — Простите, Хаген, — сказал Брум и положил ручку на стол. Но Арне уже отвлекся и отложил бумаги — будущая монография Сухраба — до следующего дня.       — Моя жена, — продолжил Брум, прочистив горло, — испекла отличный клюквенный пирог. Заходите, если…       — У вас не было жены, Брум, — сказал Арне и криво усмехнулся.       — Но она могла… могла появиться! — Брум дёрнул плечом, и ворона сердито каркнула. Арне вопросительно на него посмотрел. — Простите, Хаген. Вы правы: я не женился. Я только хотел… поддержать вас. Вы невиноваты, Хаген… Капитан… Вы сделали всё, что могли, а те, кто называет вас убийцей…       — Достаточно.       Брум поник. Арне сжал переносицу и прикрыл глаза. Он не злился на Брума, конечно, нет, но его чертова жалость? Арне в ней не нуждался. Ни в жалости, ни в словах понимания, ни в поддержке. Он виноват, и он справится с этим сам. По крайней мере, пока не закончатся алкоголь и терпение Луиса, уставшего выносить пустые бутылки.       — Брум, — сказал Арне, только бы стереть эту сухую печаль с его лица. Брум мигом оживился. — Как вы смотрите на то, чтобы в январе вместе съездить в Париж на выставку автомобилей?       Брум просиял.       — Конечно, Хаген, конечно! — воскликнул он, и ворона каркнула, прося успокоиться. — Это отличная возможность посетить Лувр и попробовать французские круассаны. — Брум улыбнулся. — Возможно, я смогу уговорить огородника Бэйна, и он поедет с нами. Вы же не против?       — Нет. — Арне качнул головой. Солгать о несуществующей парижской выставке было единственной возможностью отвязаться от Брума.       Ночь опускалась на Анденес, неслышно, но неумолимо, и пеплом редкого снега оседала в волосах. Размытый полумесяц луны то появлялся, то исчезал, бросая в замерзшие лужи не то серебряные блики, не то осколки звезд. Тяжелый, пропитанный запахом прелой листвы воздух холодной испариной клубился под куполами зажжённых фонарей, свистел в печных трубах и стенал по уходящей осени — та понимала, что уже не воскреснет.       Просёлок, по которому брёл Арне, петлял мокрыми и скользкими лабиринтами и исчезал под сенью голых деревьев. Арне никогда не выбирал этот путь. Длинный, он в конце концов выходил к открытому морю и терялся в холодной гальке. Арне, желая как можно быстрее оказаться дома, рядом с Пьером и мурчащей Альмой, выбирал кэб и уже через десять минут оказывался на Харекс-гейте. Но теперь у него не было смысла торопиться. В доме его ждали молчаливый Луис, сонная Аста и растолстевшая на пару фунтов Альма. Его не ждал Пьер. Чашка зеленого чая. Раскрытая, но забытая книга — забытая, потому что Пьер, оставив её в гостиной, нежился в крепких объятиях Арне в их спальне. Арне, несмотря на одинокого Луиса, редко появлялся в доме на Харекс-гейте. Он останавливался в дешевых комнатах и глушил слёзы дешевым вином, а утром возвращался в Лоутер Лодж и отвлекался на работу — любую, только бы заткнуть хрипящий внутренний голос.       Арне остановился. Он сошёл с просёлка и теперь слышал грохочущие волны моря. Ночь и вода смешались в единое тяжелое полотно, расшитое луной, точно серебряными нитями. Море дышало. Его тихие, но глубокие выдохи доносились до Арне солёным бризом и громом разбивающихся о скалы волн. Он не выходил к причалу уже два месяца, боясь и безучастных звёзд, и стылой воды, и безликой луны, замершей в небе немым укором. Арне не считал океан домом. Он стал для него саваном, бурлящей пастью, бархатной бездной, отнявшей почти всё. Арне не ненавидел океан. Не мог ненавидеть. Но уже не вслушивался в его шепот, не вглядывался в волны и не писал. Эскизы, карандашные наброски, клочки бумаги, укрытые морем, — Арне сжёг их, оставив только один: разлитый синевой пейзаж, в центре которого стоял Пьер. Его Арне не мог уничтожить. Не мог уничтожить то единственное, что осталось после Пьера, — воспоминания. Маленький Арне их ненавидел. Взрослый — ценил и по крупицам собирал на полотнах. Арне поклялся не забывать, но за два ушедших месяца забыл многое: хитрый прищур Пьера, его мягкие кудри, тихий смех, теплые руки и голос, неизменно шепчущий «Арне».       В ту ночь Арне должен был застрелиться.       Но не застрелился.       Чертов трус.       Чертов…       — Капитан?       Арне вздрогнул. Этот голос. Ему показалось. Непременно показалось. Этого не могло…       — Капитан? — снова сказал он, и Арне обернулся.       — Хокон?       На секунду Арне забыл, как дышать. На секунду Арне забыл, что вся чертовщина началась с Хокона, и крепко обнял его, похлопав по спине. Но только на секунду. Опомнившись, Арне замахнулся и ударил Хокона по лицу. Сложившись пополам, он упал, сжав пальцами сломанный нос. Хокон что-то прохрипел, но Арне его не услышал.       — Заслужил, — просипел он и, покачнувшись, встал на ноги. — Заслужил, знаю. Но, капитан, прошу, выслушайте меня. Я ужасный человек, признаю, но перед смертью я должен… — Хокон закашлялся. — Должен исповедаться.       — Исповедаться? — Арне криво усмехнулся. — Это не ко мне, Хокон.       — К вам, — прохрипел Хокон и внимательно посмотрел на Арне. На секунду его взгляд стал прежним — взгляд морского волка, уверенно ведущего «Фреденсборг» между Дуврами, — а после погас, и Хокон болезненно оперся о фонарный столб. — Пожалуйста, капитан.       Арне выдохнул.       — Хорошо. — И помог Хокону доползти до остова разбитого корабля — старой скамьи на берегу моря.       Хокон кашлял, хрипел, сипел и каждую минуту утирал кровь с подбородка, а Арне слушал, внимательно и молча, теребя пальцами грязное пальто.       — Возьмите, — сказал Хокон и протянул Арне замасленную тетрадь. Почерк показался ему смутно знакомым. — Это тетрадь принадлежала детективу Ришару.       — Томасу? — Глаза Арне округлились. За два месяца он не смог выкроить минуты, чтобы позвонить ему или Жюли, и не знал, продолжил ли он заниматься расследованием. — Хокон, вы украли у детектива Ришара тетрадь?       Хокон ошарашенно на него посмотрел. Арне не знал. Не знал, что холодное тело Томаса уже два года покоилось в земле лионского кладбища. Не знал, что убийцей Томаса был именно он. Если бы знал, то обязательно бы ударил сильнее, сломав не только нос.       — Детектив Ришар мертв, капитан, — прошептал Хокон.       — Что?..       — Я застрелил его два года назад. — Хокон внимательно посмотрел на Арне. Его глаза заслезились. — По просьбе вашего брата, Мартина Хагена.       Сильвия Хаген никогда не была любимой. Мартин взял её в жены по настоянию Филиппа и запер в золотой клетке, из которой пытался выбраться сам. В день скорой свадьбы она запомнила его хмурым, замкнутым, с поджатыми губами и обручальным кольцом, которое Мартин спешно спрятал в карман выходного фрака. Они поселились в крошечном доме, рассчитанном на виконта, его супругу и одну камеристку, и уже через год Сильвия родила первенца — маленькую кудрявую девчушку, от которой Мартин, ненавидящий кудрявых людей, сразу же отрекся. Он обвинил Сильвию в измене — самый страшный вердикт для сироты, оставшейся без приданого, — и полгода не показывался в поместье. Мартин развлекался с десятками других женщин — этому Филипп никак не препятствовал, — а после вернулся, наигранно раскаявшись и залив руки Сильвии лживыми слезами. Но она простила. Не могла не простить, боясь оказаться на паперти с новорожденным ребенком, и уже через полгода понесла снова. Вторая девочка как две капли воды походила на Мартина. Став любимицей отца, она могла указать на что угодно, и новое платье, дорогая игрушка, дикое пони сразу оказывались в её комнате. Послушная и молчаливая, она отлично хранила секреты, и Мартин не раз брал её в гости к любовницам, чтобы покорить их железные сердца. За это — за секрет, прораставший в детской душе цветком лжи, — она просила дорогих оловянных солдатиков, и за шесть лет собрала коллекцию, стоимостью три тысячи крон: четырнадцать солдатиков, как четырнадцать любовниц отца, рядом с которыми она изображала послушную дочь. Полки её спальни ломились от игрушек и золотых украшений — дорогих подарков Филиппа и Ингрид, а Сильвия молчала, прижимая старшую дочь к груди.       Понеся в третий раз, она сразу же избавилась от ребенка: Мартин поклялся придушить её голыми руками, если она забеременеет снова, — и слегла в долгой лихорадке. И врач, и повитуха только разводили руками, и Мартин, боясь, что Сильвия заразит младшую дочь, отослал её в монастырь. Посчитав это лучшим решением: ни зашуганной жены, ни старшей дочери, смотревшей на него волком, — Мартин начал приводить любовниц в поместье, знакомил их с хмурой Ингрид, словно подбирал новую жену, и развлекался, пока не узнал, что Сильвия оправилась, но не собиралась возвращаться. Съезди за ней, приказала Ингрид, не терпя возражений. Мартин нахмурился. По Бергену расползутся слухи, и коллекторы, узнав о том, что ты тратишь заработанные деньги на куртизанок, придут к тебе. Съезди за ней, Мартин. Мартин приехал в монастырь на следующий день и — что же, Ингрид не посоветовала ему ничего плохого — встретил её.       Патрисия.       Свежестью лица, мокрыми от слёз глазами — её заставляли молиться на коленях каждый день, и тонкими губами она напомнила ему фрекен Баркнесс — жену Брокка Хагена и причину его взволнованных снов. Мартин должен был заполучить её, пока это не сделал кто-нибудь другой. Ему повезло: поселившись в одной келье с Патрисией, Сильвия сошлась с ней в незамысловатой женской дружбе и со слезами на глазах упрашивала Мартина забрать её в поместье. Мартин не противился. Он приглядывал за Патрисией, словно монах — за юным послушником, а после, когда чаша терпения переполнилась, взял её, несмотря на то что в соседней спальне спала его жена. Патрисия не возражала. Только Сильвия могла увидеть в ней кроткое и нежное создание. На деле же Патрисия искала толстосума, которого легко могла одурачить своей свежестью и красотой. Мартин любил её по-настоящему, Патрисия хорошо смотрелась рядом и ни в чём ему не отказывала. Она согласилась на брак в той же беседке, где её успокаивала Сильвия, и, собрав скромное приданое, полученное от монастырских сестер, стала ждать письмо — время парохода, на котором она, Мартин и его младшая дочь должны были отплыть в Штаты, оставив противную Сильвию и семью Хагенов позади.       Мартин никогда не считал себя набожным. Он целовал крест на уроках Симонса, а после сразу снимал его, кладя в один ящик с вызывающими открытками. Мартин не знал наизусть ни одной молитвы, но в Бергене частенько посещал одну и ту же церковь.       Она стояла на холме. Забытая и побежденная временем, она не внушала прежнего величия, но в своём упадке была ближе всего к Богу. Высокие стрельчатые окна, застывшие в тихой молитве, купались в лучах золотого солнца и окрашивали каменный пол в кроваво-красные, синие и серебряные плиты. Торжественные хоралы и гул органа сменился шепотом щелей и шорохом старой Библии — приходской священник оставил её, надеясь на божественное покаяние. Алтарь, некогда сиявший позолотой, закоптился в топленом воске свечей. Лики святых, подвешенных на фресках, потускнели, но их глаза, написанные благоговением средневековых мастеров, продолжали смотреть — то ли с укором, то ли с печалью. Резные скамьи, изогнутые тысячами ладоней, обветшали. Запах ладана выветрился, и чистый воздух звенел отблеском старых литургий. Колокол молчал, отдав власть шепоту Мартина.       Перекрестившись, он внимательно посмотрел на витражи: святой Адальгар, Йон Огмундссон и Тереза Авильская. Их безжизненные лица молча простили покаявшегося Мартина, и он замер, пытаясь отыскать среди старых страниц Библии подсказки. Мартин не раскаивался в содеянном: Арне заслужил это. Но он снова хотел увидеть его прежним. Нервным, как перед встречей с королем. Спокойным, как на свадьбе Жюли. Радостным, рядом с… Мартин поджал губы. Чертов француз опять путал его мысли. Захлопнув Библию и снова перекрестившись, Мартин прошептал:       — Не за себя прошу, а за Патрисию. — И поцеловал нательный крест. Требовалось собрать вещи и попрощаться с Сильвией. Мартин шагнул назад. За спиной раздался щелчок револьвера. Он криво усмехнулся.       — Мистер Сульберг, это глупо, — сказал Мартин и резко обернулся. — Я…       Арне держал револьвер крепко. Рука не дрожала, дуло смотрело Мартину в грудь. Арне нажал на спусковой крючок. Мартин дёрнулся, но выстрела не последовало. Он коротко рассмеялся.       — Серьезно? — спросил Мартин, подкрутив ненастоящий ус.       — Да. — Арне опустил револьвер. — Я не собирался убивать тебя, Мартин. Я хочу знать: зачем?       Мартин прищурился.       — Зачем? — прошептал он и сделал шаг от алтаря. — Зачем? — Ещё один. И ещё. Он поравнялся с Арне за считанные секунды. — Зачем?! — закричал Мартин и вздёрнул Арне за воротник.       Ну же, рыдай. Умоляй меня.       Но Арне остался спокоен.       Мартин выдохнул. Оправив чужую рубашку, он искоса посмотрел на наручные часы — четверть седьмого — и сказал:       — Потому что я ненавижу тебя, брат.       Арне сглотнул. Револьвер выпал из его руки. Мартин фыркнул.       — Ты бросил меня, сбежал с чертовым французом и забыл. Оставил меня одного рядом с сумасшедшим ублюдком Хагеном. Посмотри! — Мартин резко задрал рукав рубашки, обнажив предплечье с уродливым клеймом. — Он клеймил меня, словно домашнюю свинью, чтобы я не мог сбежать! Он издевался надо мной, потому что не мог добраться до тебя, а ты спрашиваешь: зачем? — Мартин отвесил Арне хлесткую пощечину. — Честно: я бы придушил и тебя, и французского ублюдка голыми руками, но это показалось мне слишком легким. Я хотел пристрелить вас в поместье Гринов, за игрой в чертов «пэл-мэл», но боялся запачкать их дорогие салфетки в вашей крови. — Мартин не говорил, он шипел. — Я хотел напасть на вас в Японии, но не успел купить билеты на паром. Я хотел отравить вас на свадьбе Жюли, но ты, — Мартин ткнул Арне пальцем в грудь, — подал мне совершенно новую идею. Ты попросил меня помочь с провиантом, и я понял, что это был мой единственный шанс. Я подменил нормальные консервы на консервы из белого олова, и — сюрприз! — вы остались без провианта и керосина. Одни. В ледяной пустыне. — Мартин рассмеялся, словно фокусник после удачного фокуса. — Я надеялся, что ты сдохнешь первым. — Он оправил пиджак и, подняв револьвер, вложил его в руку бледного Арне. — Жаль, что этого не произошло, но, — Мартин поднес незаряженный револьвер к виску Арне и издал тихое «Паф», — ты можешь сделать это сам. Ты же в состоянии, а?       Арне вздрогнул.       Какой бы ни была цена, я в состоянии заплатить.       Ты заплатил, прочитал он в глазах смеющегося Мартина, заплатил, Арне.       Мартин ушёл. Насвистывая, он оставил Арне одного и кликнул кэб. Губы Арне дрогнули. Сначала беззвучно, потом — громче. И громче. И громче. Арне смеялся. Держа револьвер, он хохотал так, что задрожал алтарь. Вложив в револьвер пули, Арне резко выстрелил. Три раза. По святым, которым молился Мартин. Осколки витражей с грохотом обвалились.       Какой бы ни была цена, я в состоянии заплатить.       Правильно. Мартин отнял у Арне самое дорогое. Арне сделает то же самое. Око за око, ублюдок Эстлунд.       Дубовый паркет слегка поскрипывал. Терпкий запах пороха, чернил и дорогого табака витал в воздухе, оседая на шкафах и столах неразличимой пылью. Мартин гордился своим адвокатским кабинетом. Арне собирался уничтожить его, стереть, не оставив отпечатка. Широкая, выструганная из сосны конторка стояла у окна. Аккуратные дела, перевязанные лентой, позолоченная именная чернильница, хрустальная пепельница, бронзовый бюст Цицерона — немой свидетель того, что собирался сделать Арне. Он уничтожит всё: от мебели до заверенных бумаг, от бездушных ручек, которые коллекционировал Мартин, до золота его коллекции — тщедушной Патрисии, о которой Томас написал в тетради. Его адвокатский кабинет сгорит дотла, пропахнет керосином и обугленной плотью сгоревшего заживо тела. Арне не пощадит её.       Злость капля за каплей вытесняла разум. Она была живой. Извивалась в груди, царапала изнутри рёбра, заглушая скулящую боль, и требовала выхода. Арне сжимал ладони в кулаки, ломал дорогие перьевые ручки, обливал керосином громадный дубовый стол, хотя должен был с этим повременить: Патрисия, отнюдь не глупая, могла понять, в чём дело. Но Арне не мог ждать. Хотелось разбить, крикнуть, ударить и сломать. Пьер долго учил его терпению. Мартин Эстлунд сжёг его терпение, оставив только зарождающийся гнев. Око за око, ублюдок Эстлунд. Око за око.       — Мартин? — боязливо прошептала Патрисия, заглянув в кабинет. Сумрачные, не тронутые шелком света коридоры пугали ее, и она редко выходила из теплого кабинета одна — до уборной или маленькой столовой ее всегда сопровождал Мартин, и только в редких случаях, когда он был особенно занят, — молчаливая служанка. Увидев спинку высокого кресла и трепещущие над ней волосы, она тихо выдохнула и улыбнулась. Продолжила: — Ты здесь. Признаюсь, я ждала твоё письмо к полудню. Я еле как объяснила Сильвии, в чем причина моего позднего отъезда из поместья. Мог бы, что она ничего не знала. О, я приказала портнихе пошить новую шелковую сорочку. Видел бы ты ее новые ткани. Загляденье!       — Не сомневаюсь, — обернувшись, сказал Арне.       Патрисия испуганно вздрогнула.       — Кто… Кто вы? Что вы делаете…       Арне сухо улыбнулся.       — Я кузен Мартина Хагена.       — Кузен? — Патрисия нахмурилась. — Разве не Мар… не ваш брат послал мне письмо?       Арне усмехнулся.       — Называть своего покровителя по имени? — риторически спросил он. — Что же, я не знал, что вы с моим братом в настолько близких отношениях. Ранее я предполагал, что Мартин покровительствует вам из жалости, но теперь. — Арне качнул головой. — Впрочем, неважно. Мой друг, — он указал на тетрадь Томаса, — рассказал мне достаточно. И о вас, и о Мартине, и о том, что между вами происходит. И происходило. Особенно, когда миссис Хаген, ваша добрая покровительница, мучалась, рожая первенца.       — Я не понимаю, — прошептала Патрисия, упершись спиной в холодную дверь. — Что вы хотите этим сказать, герр Хаген? Думаете, что Сильвия не знала о нашей связи? Что Мартин скрывал от нее свои похождения по борделям и кабакам? — Патрисия нервно рассмеялась. — Вы глупец! Ей было известно все! Абсолютно все! Она знала, когда, с кем и где развлекался Мартин, пока она вместе с няньками успокаивала его детей. Сильвия хотела сохранить этот брак только для того, чтобы у ее отпрысков было имя и приданое. Они никогда не любили друг друга. Зачем же Мартину себя ограничивать? С его капиталом и связями он мог взять любую девушку. Богатую или нищую, целомудренную или распущенную, тихую или громкую. Любую.       — Но взял вас.       Патрисия тихо фыркнула.       — Если вы думаете, что между нами есть место для любви, то глубоко ошибаетесь, герр Хаген. Мартину нужно молодое, не тронутое родами тело. Мне — его деньги и знакомства. Мы не любим друг друга. И никогда не полюбим.       — Не волнуйтесь, об этом я узнаю сам. — Арне, встав из-за стола, в плотную подошел к Патрисии, в глазах которой читалось любопытство, смешанное с диким страхом. — И письмо вам действительно отправил Мартин. Он прибудет сюда через пару минут. — Арне искоса посмотрел на настенные часы — самую дорогую вещь в кабинете Мартина, которой сегодня было суждено разбиться вдребезги. — Мисс Патрисия, у меня к вам маленькая просьба. Не рассказывайте Мартину о нашей встрече. — Арне незаметно откупорил бутыль керосина. — Это будет сюрпризом.       Патрисия кивнула. Проводив Арне нечитаемым взглядом, она вздрогнула, услышав щелчок замка.       — Герр Хаген? — Патрисия дёрнула дверь, но та не поддалась. — Герр Хаген! — Она застучала. — Это несмешно! Откройте! От… — Почувствовав запах керосина, Патрисия сглотнула и попятилась назад, снеся стулья.       Арне чиркнул спичкой. Полыхнула дверь. По тонким дорожкам разлитого керосина языки пламени поползли в кабинет, к ногам перепуганной Патрисии, и она закричала.       Неспешно пакуя вещи — за семь лет семейной жизни их скопилось немало, — Мартин слушал джазовую пластинку и ел виноград. Ягоды приятно лопались во рту, саксофон заполнял личную спальню, рубашки в чемодане множились, и Мартину приходилось выбирать: клетчатую или однотонную. Отдав предпочтение однотонной — Патрисия не любила клетку — и застегнув чемодан, Мартин поставил его на пол и открыл окно. Сухость, затаившаяся перед возможной грозой, неприятно осела в груди, а в ушах набатным колоколом отразился звон пожарного автомобиля. Мартин нахмурился. Закрыв окно и мысленно посочувствовав будущим обездоленным, он вздрогнул: в дверь громко и отчаянно стучали.       — Мистер Хаген! — вскричал посыльный и снова забарабанил в дверь. — Ваша канцелярия! Пожар! Скорее!       Мартин выругался.       Он начался тихо — тонкой струйкой дыма, извивающейся под потолком, словно дикий зверь. Потом треск — сухой, резкий, как кость, ломающаяся под тяжестью удара. И вдруг — яростный взрыв жара!       Огонь лизал стены, взбирался по шторам, пожирая ткань, дерево, воздух. Пламя било в потолок, рассыпаясь оранжево-красными брызгами, отражалось в стеклах, уже готовых лопнуть от нарастающего жара. Дым клубился чёрными, удушливыми волнами, заполнял щели канцелярии, пробирался в легкие бессознательной Патрисии, обжигал её распахнутые в ужасе глаза.       Где-то рухнула балка — глухой удар. Грохот падающей мебели. Искры взметнулись вверх, осыпались на пол. Воздух дрожал, колебался, искажаясь в душном мареве.       Кричали прохожие — голоса рвались сквозь гул пламени, но огонь заглушал их, словно смеялся, пожирая канцелярию. Окна лопнули с хрустальным звоном. Холодный ветер, ворвавшийся внутрь, сильнее раздул горячее пламя. Снова треск. Потом — запах. Запах горящей древесины, расплавленного металла, чего-то сладковатого.       И над всем этим — огненное небо, багровое, живое, пляшущее в отражении дыма. Пожар не просто горел. Он пировал.       Пировал вместе с Арне.       — Красиво, не правда ли? — спросил Арне, и языки пламени окрасили его лицо в ярко-алый.       Мартин нервно рассмеялся.       — Считаешь поджог моей канцелярии чем-то серьезным? — усмехнулся он, но насмешливость в его голосе все-таки уступила место страху. — Открою новую. Делов-то.       Арне улыбнулся.       — Поджог канцелярии? — спросил он, и у Мартина похолодело в груди. — Я бы сжег ее, если бы ты сжег «Солитёр». Но ты сжег кое-что другое. — Арне безумно рассмеялся. — Око за око, Мартин.       Горящие обломки с грохотом обвалились, и Мартин вздрогнул.       — Что ты имеешь в виду?..       Арне улыбнулся. И молча показал маленький коричневый чемодан, который Патрисия собиралась взять на паром.       Мартин громко выдохнул.       — Нет… Нет-нет-нет. Ты бы не посмел. Ты…       — Не посмел? — Арне улыбнулся. — Почему? Ты отнял у меня самое дорогое. Почему же я не могу сделать то же самое?       Мартин сглотнул.       — Ты… Ты…       Мартин бросился к горящим обломкам, а за ним — громкий, безумный хохот Арне.       Мартин пробирался через толпу. Он расталкивал испуганных женщин, потных мужчин и любопытных детей. Входную дверь канцелярии завалило обломками, и Мартин метнулся к другой, спрятанной со стороны жухлого сада. Металл ручки нагрелся. Мартин обжег руку, оставив ошметки обугленной кожи, и распахнул её. Пахнуло гарью, закопченным стеклом и — Мартин сглотнул — сгоревшей человеческой плотью.       — Патрисия! — крикнул он, не решаясь войти. — Патрисия! — Крыльцо под Мартином скрипнуло, и он отпрыгнул. Как раз вовремя: потолок коридора обрушился, преградив путь. — Патри…       Мартина резко дёрнули назад. Зажмурившись от дыма, он оступился, упал, содрав кожу с рук, и пискнул. Арне ударил его. Он резко развернулся, сжатый кулак врезался в лицо Мартина, одновременно мягкое и твердое, послышался хруст. Из рассеченной губы хлынула кровь. Арне криво усмехнулся. Второй удар — уже осознанный. Арне саданул в челюсть. Кости раскрошились под его окровавленными пальцами. На обугленную землю Мартин выплюнул сколотый зуб.       — Уб… — прошептал он и закашлялся. — Ублюдок…       Но Арне его не слышал. Третий удар. Четвертый. Пятый. Хруст. Чавканье. Жалкие всхлипы. Скользкая кровь.       Пальцы онемели, плечи заныли тупой болью, но Арне уже не мог остановиться. Он бил. С каждым ударом выплёскивал внутреннюю яростью, которой обросло скулящее сердце. Арне не кричал. Бил молча, а по лицу безостановочно текли слёзы. Лицо Мартина превратилось в окровавленное месиво, и Арне начал стегать по рёбрам, животу, рукам. Мартин не защищался, только хрипел и корячился, не в силах перевернуться и отползти. Арне продолжал. Он ломал ему кости, сдирал мышцы и сухожилия, дробил суставы. Он бил. Бил. Бил.       Бил, пока не расслышал ржание констебльских лошадей.       Бил, пока ярость и злоба не иссякли, оставив зияющую пустоту.       Арне остановился. Он оттер слёзы, выпачкав лицо в чужой крови, и встал на ноги. Мартин безжизненным грузом лежал на обугленной земле. Его грудь тихо вздымалась. Мартин сопел. Плевался кровью. И был жив, хотя напоминал развороченный и изувеченный труп.       Арне сорвал с его груди окровавленный крест. Втоптав его в землю, он исчез, оставив Мартина одного.       Тихо.       Только потрескивание остывших угольков и шорох обгоревшей бумаги. Тяжелый и густой, воздух пах гарью и мокрым пеплом. Пожар потушили, и пылавшие стены канцелярии превратились в чёрные, обугленные, с облупившейся дорогой лепниной. Кое-где тлели робкие язычки пламени. Они жалко и покорно дымились, а после гасли, притоптанные сапогами. Ледяная вода стекала по развалинам, смешивалась с сажей и копотью и превращалась в грязные лужи, в которых отражалось небо — бледное, уставшее, подернутое дымом.       Любопытная и перепуганная толпа почти разошлась. Арне, стряхнув с рукавов ошметки чужой кожи, остановился и внимательно посмотрел на пепелище. Ничего. Никого. Он улыбнулся.       — Сигареты не найдется? — спросил он, заметив рядом дымящего мужчину. Тот усмехнулся и молча открыл портсигар. — Благодарю. — Арне отмахнулся от спичек и прикурил с маленького уголька, теплившегося на развалинах. Закурив и оттерев с пальцев маленькие капли крови — Брокк обо всём позаботится, — Арне громко выдохнул.       Рана постепенно начала зарастать.