Изголодавшийся

      Веер отлетает куда-то в сторону, стоит им только зайти в комнату, закрыть за собой дверь. Какая резкая небрежность.              Когда Цзяоцю роняет Моцзе на кровать, тот неловко, — да и так нелепо, — ударяется о её изголовье с характерным звуком, шикает, морщась. Цзяоцю хмыкает, виляет хвостом, и сам себе на уме, раззадоренный неизвестно чем, не обращает на это шибко много внимания. Моцзе переживет. У Цзяоцю проблемы посерьезнее, чем шишка на макушке. У него все тело горит, и он голоден.       — Цзяоцю, подожди-…       Моцзе и сказать ничего не успевает, как ему расстегивают бегунок костюма с шеи и до максимума, чуть ниже груди, и холодные руки лиса, — когтистые, — проникают под плотно прилегающую ткань, что та трещит по швам. Кажется, после этого его придется подшивать, потому что поднимая взгляд на Цзяоцю и заглядывая в его глаза, Моцзе видел лишь что-то дикое-первобытное, и собственный авторитет падал куда-то в преисподнюю — мог ли он возразить?              Нет, не так. Хотел ли возражать?              Пальцы настойчиво ползут вниз под одеждой, и пусть Цзяоцю неудобно, он все равно задевает подушечками соски. Моцзе дыхание задерживает, надеясь, что это поможет сохранить ему лицо хоть на время, а сам слышит тихое рычание над ухом, ведь Цзяоцю склонился так низко, будто принюхивался, а теперь сдерживал себя от того, чтобы не впиться в лакомую плоть, что была совсем рядом — лишь парочку ремешков расстегни, ворот оттяни.              — Цзяоцю, тише, дай мне…              Он хотел сказать: дай мне раздеться самому, ибо прекрасно знал, чем это чревато, но договорить ему не дают, и Цзяоцю впивается в чужие губы резко, хотя ещё секундами ранее Моцзе думал, что ему перегрызут артерию. Губы терзают, мнут, сминают, кусают… Моцзе не сдерживается, зажмуривается под таким напором, упираясь руками в чужие плечи, за что и слышит треск ткани там, где орудовали лисьи руки. Цзяоцю бесит его одежда, застежка которой так неудобно заканчивается на самом интересном, бесит и сам Моцзе, решивший, что может так нагло удерживать его, поэтому он решает более не нежничать — треск ткани очень характерно проходится ниже груди, к животу и дальше, и ловкие пальцы очерчивают рельефы уже доступного торса, проводя по ним заостренными коготками, оставляя после себя красноватые следы.              Сойдут они далеко не сразу, Цзяоцю знал, и нарочно кое-где надавливал посильнее. От такого контраста ощущений, — от поглаживания к царапинам, — у Моцзе скоро крыша поедет, и заканчивающийся от поцелуя воздух делу не помогает, напротив. Губы, от которых лис отстраняется так неохотно, ведь он не хочет зацеловать партнера до смерти, — ну, может, частично и хочет, но все же хочется обойтись без умерщвления, — припухли от интенсивности и укусов, и выглядели ещё аппетитнее, чем до этого, разгоряченные и подрагивающие.              Цзяоцю был готов завыть. Но он сохраняет какое-то холодное беспристрастие, неизвестно, к тому же, зачем — ведь не скрывает нисколько, что ещё секунда, и сорвется. Взгляд его с прищуром хитрый-хитрый, а рукою он вырисовывает на чужом теле узор, вынуждая Моцзе чуть выгнуться пальцам навстречу, да и, в конце концов, не все же ему сдерживаться. Цзяоцю эти моменты обожает. Знает, что ещё немного, и оборона его дражайшего Моцзе расколется, как хрустальная побрякушка. Рука устремляется ниже. Он издевается и над собой, и Моцзе больше на нервы действует, перебирая цепь у него на поясе…              Который потом сразу же спешит сдернуть с него.              — Как меня бесит твоя одежда.              Цзяоцю знает, что Моцзе немногословен, что многое он оставит без ответа, и привык выражаться резко, искоса поглядывая на молчаливую реакцию, на то, как сводятся к переносице брови, и как в упор Моцзе смотрит на него. Цзяоцю поклясться был готов, что это было немой просьбой, мол: раз так, то снимай. Хоть в позволении он и не нуждался, но небрежно стаскивать остатки тряпок с чужого тела после этого становится в разы приятнее. Так, что розоватый хвост снова замельтешил где-то на фоне, и не хватало для полноты картины разве что характерного для лисицы фырканья. Довольного такого, будто она нашла себе добычу, собираясь начать долгожданную трапезу.              И начинает эта лисица с лакомого — пока он стягивает его, Моцзе, штаны, он все также, как и раньше, пользовался возможностью оставить мелкие царапки на коже, кое-где перебарщивая нарочно, чтобы наклониться посильнее, да кончиком языка провести, собирая крошечные капельки крови и облизываясь довольно, веки прикрывая. Как только у бывшего медика не появилось отвращения ко вкусу, запаху и виду крови Моцзе не знал. Может, дело контекста, а может он наоборот питал особенные чувства к тому, чтобы пробовать кровь небезразличных ему людей. Кто, черт возьми, знает. Это же Цзяоцю.              Ты можешь думать, что знаешь его, его повадки, поведение, а потом он… Берет и вытворяет что-то совершенно противоположное поставленным на него ожиданиям. С безмятежным выражением своей очаровательной физиономии, привычно и непринужденно обмахиваясь своим веером.              С таким же лицом Цзяоцю сейчас, языком проделывая влажную дорожку к паху и приспуская белье, высвобождал из-под одежд полувозбужденный орган Моцзе, едва ли не роняя слюни. Он не ждет, не медлит — сразу подбирается кончиками губ к головке его члена, чмокая и наслаждаясь дрогнувшим под ним телом. Цзяоцю отстраняется на пару секунд, губы свои облизывает, веки приподнимает и смотрит на раскрасневшееся, потерянное лицо Моцзе. Будто девственник. Но Цзяоцю знает, что это не так — сам это недоразумение исправлял. А то с его характером Моцзе и не светит ни с кем больше, не то чтобы лис желал это позволять…              Сам подумал — сам приревновал, как-то резко вбирая его орган наполовину, помогая себе рукой. Ему необязательно поднимать взгляд, чтобы понять, что сейчас Моцзе распадается внутренне, страдая от того, что не может сохранить и крупицу достоинства перед лицом своего желания трахнуть в рот этого наглого лиса.              Или же, учитывая настойчивость второго — быть трахнутым его ртом.              Это правда так и выглядело. Цзяоцю не собирался более мириться с собственной страстью, он выпускал её сполна, вбирая в себя больше половины члена Моцзе, несмотря на то, что горло его не привыкло, и Моцзе бы хоть как-то спастись от этого, так ещё и самого Цзяоцю от себя спасти. Он, больше даже неосознанно, хватает его за волосы рукою с металлическими коготками на пальцах, и старается придержать за них, оттянуть, чтобы он так не усердствовал, чтобы не вел себя настолько дико, но стоит их взглядам встретиться на секунду, то Моцзе понимает: зря. Зря он это сделал.              Цзяоцю ещё никогда не был настолько усердным в простом минете. Это стало делом принципа, и уже через пару мгновений такого темпа, таких причмокиваний, изнурительных ласк и действий языком с его уздечкой и по всей длине, вылизывая каждую венку, Моцзе хватал его за волосы не для того, чтобы осадить, а для того, чтобы с ума не сойти. Для того, чтобы вопреки всему, насадить на себя, сдавшись под собственной похотью к этому человеку, ощущая себя непривычно бессильным и уязвленным. То, чего Моцзе так старательно избегал, но то, на что Цзяоцю намеренно надавливал, желая показать, как оно бывает с ним: приятно, хорошо. И что нет ничего страшного, он, Моцзе, в хороших руках.              И не только руках.              Пусть и казалось, что Цзяоцю не знал ничего о рамках, он понимал, когда нужно остановиться. Он не требовал от Моцзе многого сразу, пусть его и разочаровало то, что он переживал своё возбуждение молчаливо, срываясь лишь на редкие вдохи-выдохи, что для Цзяоцю было жуть как мало. Сам-то он не скрывал ни звука, даже сейчас, вбирая по самую глотку и всю длину, он мычал, прикрывая слезящиеся глаза, зная, как приятно это ощущается, должно быть. Ради Моцзе можно было и постараться, пару слезинок пустить, чтобы после взглянуть на парня расплывчато-влажным взглядом, покрасневшим таким, с дорожками характерными от слипшихся ресниц до подбородка. Моцзе — незаласканный, и любое лишнее движение могло быть чревато тем, что он просто кончит раньше нужного, что лис ему, конечно же, не позволял. Вовремя отстранялся, улыбаясь хитро во все зубы, и смотря на него, изнывающего, снизу-вверх, пятерней пальцев поглаживая по бедру утешающе, второй рукой едва ли касаясь его самой главной, твердо стоящей проблемы сейчас, то и дело заигрывая с чужим возбуждением кончиком языка, чтоб не дать забыть о прежних ощущениях ни на секунду, вызвать новую реакцию, дрожь в ногах, вздох судорожный, и чтоб хмурость забавная легла на лицо.              Собой он был доволен неимоверно — пусть горло и саднило, но он сам на это подписался. Руководи процессом Моцзе, это было бы бескрайне унылое зрелище, ведь он всё ещё скован, но в нем есть эта искра, искра в глазах, с которой он в резком и коротком порыве мог схватиться за его волосы и насадить на себя, но… даже так, этого мало. Мало для жадного Цзяоцю. Однако, пусть жадность была не последним его качеством по-отношению к Моцзе, он Цзяоцю был достаточно терпелив, чтобы дать ему время. Он надеялся, что у них его будет предостаточно. А пока он займется насущным. Чмокнув его член у основания, до этого смазано пройдясь по нему губами, он снова отстраняется на пару секунд, чтобы, подготовившись, снова вобрать в себя всю длину, обдав горячим и судорожным дыханием.              Теплота его, Цзяоцю, рта, была такой соблазнительной. Пленительной. По подбородку стекала слегка вязкая жидкость, слюна, но лис не брезговал нисколько, его вообще ничего не волновало, сейчас он был настроен на одну единственную цель: довести Моцзе до исступления, до того, чтоб перед глазами вспышки яркие и разноцветные проносились одна за другой, будто на секунду перед ним предстал млечный путь, не иначе.              У него это получается. Даже больше, у него получается выбить из легких Моцзе, с его уст — стон, сорванный, не уверенный, утонувший в переизбытке чувств и попытках вдохнуть кислорода хоть сколько-то, когда голова кружилась, а сердце билось быстро-быстро. И все же, это был стон. Цзяоцю сам на секунду подумал, что с ума сойдет, для его ушей то была такая услада. От неожиданности он чуть не подавился чужим семенем, обильно заполняющим его рот. Да, Моцзе хотел было отстраниться, чтобы не сделать это таким образом, но Цзяоцю, опять-таки, не позволил.              Ещё бы он лишился самого вкусного для себя. Он, считай, ради этого и начинал! Поэтому сейчас он не роняет ни капли — жмурится, морщась, но проглатывает, голову в итоге склоняя набок и выпуская изможденного Моцзе из своей хватки, приподнимаясь повыше, чтобы лечь ему на живот. Лис облизывался довольно, слизывая остатки с края губ. Он завороженно наблюдал за тем, как грудь Моцзе размеренно поднималась и опускалась. Это зрелище придавало ему какого-то спокойствия. Моцзе же… Едва ли собирал себя по кусочкам.              Но чувствовал он себя, определенно, хорошо.              — Обычно, — мурлыкал Цзяоцю, — я не чувствую вкуса. Ничего.              Он улыбается, понимая, как, должно быть, глупо звучит. Но говорит то, что было на языке.              — Но твой вкус… идеальный.              Моцзе замер. Даже дышать на секунду перестал, ощущая, как алой краской заливаются его щеки и кончики ушей. Он не был настолько ярко смущен даже тогда, когда Цзяоцю был готов высосать из него все соки, но эта фраза, эти слова его просто добили. О, эоны…              Это невыносимо.