Воскресший рассвет

      Минхо устало открыл тяжёлые после очередного тревожного сна веки, на которых, казалось бы, уже красными буквами было написано, сколько же сегодня выдержал больной разум Ли.       За окном опять была непроглядная тьма. Всё в доме молчало, а от глухих к крикам и слезам стен отражалось сбитое дыхание, ничуть не пытавшееся наконец выровняться, чтобы вновь погрузить в забытьё школьника, у которого, к слову, завтра, точнее уже сегодня, контрольная по чёртовой геометрии и не менее отвратительной истории. Какой гений только придумал проводить работы по этим предметам в один день?       Он невольно закатил глаза, тут же их прикрыв, пытаясь унять своё раздражение, появляющееся так же совершенно не вовремя, как и он сам появился в жизни своих родителей.       Дрожащая рука, словно по привычке, потянулась под подушку, нащупывая разгоряченный металл. Холодный свет упал на изнеможённое лицо, хоть сколько-то будя и приводя мысли в голове в порядок. Цифры невольно резали глаза — наверно, стоило сменить их цвет, но лень в очередной раз победила в этой борьбе, и вот уже третий год подряд на дисплее высвечивалось всё одно и то же.       Минхо спиной упал на мягкую постель, успевшую пропитаться за ночь холодным потом. Он сделал себе пометку проверить температуру.       Из открытого окна послышался шум с детской площадки — опять каким-то пьяницам не спится. Тюль мягко стелился по оголенной щиколотке, неловко цепляясь за выпирающие кости. Глухое шелестение истерзанных зубами и ногтями губ в слишком шумной тишине звучало, словно удар колокола в восемь утра:       — Сейчас только час ночи, вставать в шесть тридцать, в целом, ложиться смысла уже нет…       Едва удержав себя от того, чтобы сказать, что, в целом-то, и вообще спать нет смысла с такими-то кошмарами, он недовольно откинул телефон, даже не посмотрев, куда тот приземлился.       В соседней проходной комнате было пусто: незаправленная кровать была всё такой же холодной, как и до прихода матери с очередным любовником.       — Заебала…       Не пытаясь больше быть тише, Минхо, шаркая и едва волоча ногами в широких серых клетчатых штанах, с размаха открыл дверь на кухню так, что она с громким стуком ударилась о стену, едва ли не порвав прохудившиеся в том месте обои.       Старая столешница, как впрочем и всё в этой отвратительной квартире, освещалась невыключенной матерью подсветкой. На полу валялись пустые бутылки, которые уж точно были не из-под лимонада, хотя где-то в душе Ли всё ещё надеялся на это и лелеял по-детски наивную мысль.       Ветки со страшным грохотом бились об окна. Где-то вдали слышались надвигающиеся раскаты грома, принося с собой не желанные свежесть и вместе с тем расслабление, а только удушающую духоту, ещё больше усиливая раздражение Минхо.       Плита неприятно закряхтела, защёлкала, и синевато-оранжевое пламя вырвалось из-под конфорки, ударяясь об угольно-чёрную поверхность дна красного в горошинку чайника. Он был подарен соседкой на второй день рождения Минхо, когда маленький мальчик с большими красивыми глазами заворожённо смотрел на него в супермаркете, стоя совсем один посреди снующих туда-сюда взрослых и страшных людей, испуг перед которыми, однако ж, мерк на фоне «невероятной красоты» чайника. Минхо тогда повезло, что тётя Ли и с её сыном Феликсом, одногодкой, соседом, одноклассником и, наконец, другом, решила сходить в тот же магазин за продуктами.       На столе со стуком оказались сахар и растворимый кофе — поистине отвратительное сочетание, хотя бы потому что второй сам по себе вызывал у Ли только тошноту и брезгливость, но он продолжал травить себя им, заливая иногда литрами. Две ложки кофе, полторы сахара и целая кружка кипятка. Скрипящие стулья, с порвавшимися кое-где краями, вечно испачканный в чём-то стол и никакой магии. Минхо устало откинул голову, уткнувшись затылком в стену.       Да, так и выглядела жизнь взрослого человека — полная безнадёжность, пустота, и главное — одиночество. Так выглядела жизнь Минхо. Она состяла из разрушенных мечтаний, забытых желаний и бесконечно долгих ночей, наполненных кофе, оседающим неприятной горечью на языке, и бряканьем на разбитой гитаре, кое-как склеенной наклейками с котами и щенками, щедро посыпанными блёстками.       Покрашенные в рыжий волосы, спутанные после сна и стоящие клочьями от постоянного осветления, мешая сосредоточиться, будто специально лезли в глаза, пока пальцы бессмысленно, словно механически, перебирали струны, наигрывая новую, только что придуманную мелодию.       Резко раздался звонок в дверь и тихий стук, вовсе не собирающийся прекращаться, пока кому-то нетерпеливому не откроют дверь.       Не видя смысла в футболке, уже закинутой, между прочим, в стирку, Минхо не торопясь брёл в сторону исцарапанной неизвестно кем и главное чем двери. Щелчок, ещё один, и не спрашивая разрешения войти, в квартиру ввалилось белое нечто: волосы взъерошены, на ногах мягкие домашние тапочки с кошачьими ушками, спортивные шорты едва ли держались на острых тазовых костях, так и намереваясь в любой момент упасть, а растянутая во все стороны футболка приятного розоватого оттенка с ангелочком оголяла не менее острые ключицы — гордость маленького одуванчика, одногодки, соседа, одноклассника, да и просто друга Минхо, Ли Ён Бока, однако ненавидящего своё имя и потому известный среди «своих» как Феликс или же просто Ликси.       Действительно, он был олицетворением маленького одуванчика — длинные, осветлённые не один раз волосы, Минхо заставил, забавные веснушки на юном, вечно улыбающемся лице и чарующий, иногда даже слишком, голос. Полная противоположность серому Минхо.       — Старик, ты достал уже ночами не спать, — не разуваясь и отбрасывая всякое стеснение, Феликс побрёл в глубь квартиры, словно игнорируя недовольные взгляды, так яро бросаемые в его сторону. — Не думал к психологу сходить уже, а? Ну или хотя бы уж тогда звукоизоляцию сделай что ль — мне мать каждый день на мозги капает вопросами, когда ты к нам переедешь наконец.       В голосе ни намёка на недовольство, лишь усталость от недавнего пробуждения посреди ночи из-за грустной серенады на гитаре и потаённая забота, смешанная с ненавидимой Минхо жалостью.       — Дай денег, может быть и схожу.       Феликс, не заботясь о манерах, мешком свалился на скрипучую, но уже такую родную для парней, кровать с жёстким, истончившимся матрасом. Сколько напитков было пролито, сколько слёз вырыдано, сколько раз приходилось залечивать царапины на коленках, сидя в этой маленькой комнатке, на скрипящей кровати, со старым тяжёлым одеялом и небольшой пуховой подушкой, пока за тонкой деревянной дверью, покрашенной в белую краску и изрисованной детскими руками, бесновалась пьяная мать Минхо, в очередной раз брошенная и забытая.       Минхо, совершенно беззлобно закатив глаза, со вздохом свалился рядом с раскидавшим волосами по подушке Феликсом.       — Постыдился бы что ли хоть, — бубнёж Феликса утонул в подушке. Минхо улыбнулся краешком губ: его друг совсем не изменился с детства — всё такой же вредный и несносный младший, совсем неумеющий уважать старших, а именно Минхо. — Где футболку потерял?       Оторвавшись от пахнущей свежестью порошка подушки, Феликс сонными глазами уставился на валяющегося на спине соседа.       — В стиралке, — слова Минхо потонули в звуке орущей сигнализации за окном и громкого хохота подростков, смешанного с топотом кучи ног.       Не обращая никакого внимания на глупую выходку сверстников, он повернулся лицом к свалившемуся обратно с протяжным воем Феликсу и улыбнулся, как улыбаются только старшие братья. Да, вероятно они с Феликсом и были родными братьями, просто от разных женщин, просто с разными отцами, просто с одной фамилией, но разными семьями, и так просто жившими в соседних квартирах.       — Чай будешь? Заодно расскажешь, что у тебя там с твоим воспитателем? — Минхо шуточно передёрнул бровями, намекая на любовный интерес Феликса.       Тёплый рассвет оглаживал полуголое тело. Птицы, сами только проснувшиеся, ещё не успели начать свои неумолкаемые трели, а воздух достаточно прогреться после ночи. Туман опускался на серый город, ласкал ветви деревьев, путался в их листве, терялся за однотонными серыми панельками с выбитыми окнами, незастеклёнными балконами, курящим мужиком в майке, матерными стихами юных поэтов, кошками на подоконниках первого этажа и лаем собаки на шестом.       На узкой, скрипучей кровати лежали двое, два школьника, один с кофе, другой с чаем, один с тремором и разбитыми в драках костяшками, другой с апельсиновым леденцом и колечком из биссера на мизинце.       — Ты дурак, Хо, говорю же, он не мой и у него имя есть, — надув губы и отвернувшись, промямлил Феликс, вглядываясь в площадку, которая была видна из окна и лежала будто на ладони.       — Да ну, и какое же? — Минхо веселило подначивать друга, реакция которого всегда вызывала лишь искренний восторг и умиление со стороны всех, кто мог это увидеть, и Минхо совершенно точно не был исключением.       — Хо! Не раздражай, или руссичке сам будешь объяснять, почему у тебя уже третий раз тетрадь съедает собака, — ехидно произнесённые слова явно возымели желаемое действие, потому как лицо Минхо выразило крайнюю степень удивления и непонимания.       — У нас сегодня русский? — утвердительный кивок и едва сдерживаемый смех. — Нам что-то задавали? — и кажется, что-то в душе страшного хулигана школы, нарушившего всевозможные запреты, тут же упало с грохотом, похоронив под собой все надежды на счастливое завершение школы. — Да ладно, ну кто составлял это дурацкое расписание?

***

      Тёплый майский ветер раздувал старый, растянутый в рукавах лонгслив, весь изуродованный надписями чёрной ручкой, которые виднелись то тут, то там, будто старые татуировки, которые то и дело пытались стереть с молодой, ещё юношеской кожи.       Испачканные в краске школьные жалюзи наперебой бились друг о друга, пытаясь, кажется, звучать всё громче и громче, мешая школьникам писать свои работы.       Минхо лениво приоткрыл один глаз, пристально вглядываясь им в сосредоточенное лицо соседа по парте, который, не переставая, что-то высчитывал в уме. Ли опять прикрыл глаза, пытаясь полностью погрузиться в мир грёз, пока суровая учительница не заметила, что он опять ничего не пишет.       Новые чёрные джинсы слишком шумно зашелестели в той тишине, что во всю царила в классе. Каждый боялся хотя бы просто вздохнуть, не то что двинуться или отпроситься.       Часы отбивали понятный лишь им ритм. Тик-так, тик-так, секундная стрелка неприятно давила на мозг своим слишком поспешным движением по кругу, вынуждая каждого в нервном ожидании взглядывать на приближающуюся к двенадцати минутную стрелку.       Минхо нехотя поднял голову, оглядел исписанную тетрадь, посмотрел на часы, гонявшие время и всё больше и больше напускавшие страх на подростков. Пять минут. В голове каждого пронеслась эта страшная мысль, остановившись на третьей парте первого ряда.       Ли устало упал головой на парту, пытаясь принять наиболее удобное положение для сна, пока Феликс пытался что-то разглядеть за полураскрытым окном. Напротив стоял детский сад с установленной перед входом статуей милого мальчика с крыльями. Он чем-то напоминал маленького принца, которому, будто издеваясь, надели старые, ничуть не красивые ангельские крылья.       Во двор выбежали крошечные дети, они тут же разбежались словно муравьи по своему небольшому садику, пытаясь найти, чем заняться и во что поиграть сегодня. За ними шёл не менее красивый, чем железный мальчик, юноша, появившийся на этой работе совсем недавно. Феликс никогда не оличался хорошим зрением, но знал, что у того очаровательные щёчки, прекрасная улыбка, чудесные глаза, заразительный смех и потрясующее имя, которое и теперь, смакуя, полушёпотом вымолвил:       — Хан Джисон…       — Ты опять? — голос Минхо не звучал недовольно, но был скорее полон насмешки над другом, неумевшим скрывать свои чувства. — Следишь за ним, как сталкер, даже имя его узнал.       Феликс не дал ему договорить:       — Кто бы говорил, Хо, — он хитро прищурил глаза, глядя прямо на непонимающее лицо соседа. — Тебе ведь нравится Чан, верно? — губы расплылись в победной усмешке.       Минхо скривился в отвращении, ему было неприятно даже слышать имя этого «заучки, ботаника и просто придурка», как он сам его описывал. Да, в первые дни в классе ему действительно нравился Чан — умный, красивый, добрый, всегда ласковый, но, как оказалось, со всеми, кроме Минхо.       — Не неси чушь и лучше сдай мою тетрадь заодно, — закидывая в пенал ручки и карандаш, бубнил Минхо, нетерпеливо ожидая звонок, опаздывавший, как обычно, уже на полминуты.       Отрезвляющая трель оттолкнулась от старых бетонных стен, покрытых не одним слоем жёлтой, вызывающей тошноту краской, она местами крошилась, опадала, терялась под ногами быстрых пятиклашек, под скрипящими на весь класс старыми, исцарапанными ножами и линейками партами.       Минхо, не теряя ни минуты, соскочил со скрипящего деревянного стула с железными кривыми ножками, закидывая на плечо полупустой болотного цвета рюкзак, как раз подстать старым конверсам с отклеивающейся подошвой и серыми от постоянного пользования шнурками, под недовольный крик старой учительницы, то и дело попровляющей свои очки с толстой пластиковой оправой леопардового принта. Он усмехнулся тому, как они сочетались с такого же дизайна юбкой-карандашом.       Выскакивая за дверь в синий, давящий на мозг коридор, тут же пропал в толпе, расстворился среди таких же, как и он, подростков, школьников с самыми разными рюкзаками, кофтами, рубашками, жилетками, с самыми разными жизнями и мечтами. Минхо хорошо прятался среди них, воруя их надежды и чаянья, их желания и горести, сны и истории.       В глазах странно помутнело, нескончаемый гул в ушах с каждой минутой лишь возрастал, заставляя Ли зажмуриться. Страшно. Очень страшно. До стены два шага.       Незнакомый мальчишка пронёсся рядом, сбивая с ног всех, он что-то громко кричал и вроде даже размахивал тетрадью. Минхо попытался посмотреть ему вслед, но оступился, ещё секунда и голову прошибло звоном, словно кто-то поместил парня в тихую комнату, словно кто-то вернул его в ту самую старую квартиру, где каждый сантиметр пахнет сыростью и злом.       Феликс, торопясь, кинул тетради на стол всё такой же раздражённой учительнице, тут же выскакивая за порог, пытаясь поспеть за другом. В висках неприятно запульсировало, крик несмолкающих ни на минуту пятиклашек, неумеющих контролировать своё поведение должным образом, не раз раздражал обоих Ли, выросших совсем с другим пониманием жизни и воспитанием.       Пробираясь сквозь толпу, Феликс старался разглядеть медную, необычную для их школы макушку. Неожиданно резкий крик одноклассницы привлёк его внимание. Сердце странно сжалось, будто подсказывая, что надо идти туда, надо спешить, надо бежать, всё не просто так, это не сон, это правда, это не сон, бегибегибеги.       Он молнией пронёсся между столпившихся вокруг ничего непонимающих школьников — они всё ещё рябили в глазах: красные, жёлтые, чёрные, зелёные — раздражали, мешались, словно специально стояли на пути Феликса.       Всего пара шагов и эта толпа закончилась, пара шагов и он понял, в чём причина этого бардака, пара шагов и он посмеялся со своих глупых мыслей. Долгожданный свет и пустота… Казалось, именно она наполняла сердце человека, когда тот терял кого-то очень важного, очень дорогого…

***

      Знаете, Минхо никогда не любил привлекать к себе слишком много внимания. Он молчал, когда в семье бушевала мать, молчал, когда не хватало денег банально на еду, молчал, когда пьяные мужчины грубо срывали одежду с его матери в соседней комнате. Просто закрывал рот, не возмущался, не плакал, не кричал, не резал вены, ляжки, руки, не занимался эскапизмом.       Страх показаться странным, неестественным в глазах других людей, которые никогда не испытывали нечто подобное, которым никогда не приходилось воровать кошельки в метро, дабы поесть хоть что-то, за которыми всегда ухаживали любимые родители, которых не выкидывали из дома, как ненужных, неугодных, беспородных щенков, перевешивал всё его детство.       Это было легче, чем доказывать что-то тем, кто с таким удовольствием носил розовые очки.       Но в тот момент, когда он наконец смог открыть тяжёлые веки, вокруг было слишком много людей. Они сидели вокруг Минхо. Пустые, разбитые, уставшие, прямо как он.       Яркий закат неприятно резал глаза, пока белая в синюю полоску пижама давила на грудь, сжимала руки, не давая дышать, путая мысли, пряча их в длинные рукава, пугая. Он был с ним. С улицы веяло теплом, детской сказкой, верой в счастливое будущее, которого не было.       Страшно представить, что творилось в детских палатах, где в воздухе летала смерть, где каждый день родители молились кому угодно, лишь бы их ребёнок был жив хотя бы ещё немного, где вместо книг вслух зачитывали смертный приговор, где не было места прекрасному далёко, чья мелодия навязчиво играла вместо звонков в школе.       Пахло спиртом. Страшно. Минхо страшно до чёртиков, пляшущих перед глазами, до трещащих барабанов в голове, до трясущихся рук, напоминающих, что он обычный человек, он умрёт.       — Ты наконец очнулся? — нежный, звучный голос проворковал прямо над головой, он был словно дом, забытые в детстве радость и спокойствие, шебуршащие в тонкой зелёной тетрадке фантики, молчаливые посиделки вечером на кухне, где каждый понимал всё без слов. Бесил. — Ты пять часов проспал, стало лучше?       — Что ты тут забыл? — слова получились хриплыми, глухими. Они резали по коже, оставляли едва заметные царапины.       Минхо не любил всего три вещи: не высыпаться, говорить о проблемах и Бан Кристофера Чана. Даже если он не вещь, Ли его всё равно не любил. И тогда ему, как никогда больше, хотелось послать сидящего на белоснежном стуле, в принципе как и всё в этой комнате, Чана куда подальше со своей заботой и нереально прекрасным голосом.       — Как грубо, а ведь я тебя и донёс до скорой, — парень приподнял одну бровь, пронзительно заглянув в душу Минхо, которую тот скрывал за высокой стеной.       Бан Кристофер Чан тоже не любил всего три вещи: физику, философию и Ли Минхо. Ли устало закатил глаза, но тут же поморщился: в висках страшно зазвенел колокол, напоминая о последних минутах перед падением.       В ногах что-то зашевелилось, зашуршало, тяжесть пропала и перед глазами появилось заспанное лицо мальчугана. Он зевнул, глотая остатки сна, и мило, совсем по-детски потёр глаза.       — Ну наконец…       Устало, вяло, почти неслышно — голос Феликса был похож на шебуршение страниц открытой книги, забытой нерадивой школьницей на деревянной скамье в осеннем, нарядном парке, где каждое дерево, шумя и перебивая друг друга, строчку за строчкой читали заблудившемуся мальчишке. В глазах заблестели слёзы, они были как град, крупные, пугающие, бьющие прямо по сердцу с пугающей силой.       Минхо на секунду замер. Что-то в его груди звучно упало и раскололось. Феликс перед ним был чужим. Пустые зрачки и онемевший взгляд никак не могли принадлежать его маленькому сокровищу.       — Сколько раз я тебе говорил переехать к нам?! Сколько раз я просил тебя высыпаться и не пить этот дурацкий кофе?! — голос срывался на крик, он был хриплым, не его, не Феликса. — А если бы ты умер?! Если бы твоё сердце просто не выдержало блять?!       Две руки, сжатые в кулаки, с бессильной яростью упали на кровать прямо рядом с ногами Минхо. Чан осторожным движением попытался его остановить, Ли его перехватил, потому что знал, что виноват и должен выслушать друга до конца.       — Хоть раз ты можешь подумать о тех, кто рядом с тобой, хоть раз блять? Не хочу тебя удивлять, но людям вокруг не похуй, они хотят знать о твоих чувствах, желаниях, в конце концов, но почему ты такой упёртый? — уже не было той злости, не было криков, была одна усталость, безумная усталость от непонимания, постоянного отторжения со стороны друга. Всё повторялось опять и опять.       — Прости, — получилось тихо. Слишком тихо для этого слова, для этой комнаты. Минхо правда сожалел, ведь был виноват перед Феликсом, перед тётушкой Ли, учителями, одноклассниками, просто школьниками, которые случайно оказались рядом. — Прости…       Минхо сжал ладони, катетер неприятно давил, по коже пробежало стадо мурашек, но ком в горле мешал здраво мыслить, он душил, страшно хотелось пить, сбежать, плакать, укрыться и больше не появляться, надеяться, что всё это глупый, глупый сон — он ведь прекратится? Хотелось ещё раз сказать «прости», но его бы опять было мало. Мало было простого слова, мало было простого сочувствия, понимания своей вины, понимания, что ты — хуёвый друг, потому что это никак не могло поменять ситуации, потому что Минхо уже был виноват.       Как это иронично однако ж оказалось: Ли скрывал свои проблемы, чтобы не доставлять их другим, а в итоге сам же довёл всех до истерики, сам загнал их в тупик.       Горло неприятно сдавило. В висках застучало, загремело. Парень схватился рукой за грудь. На теле оставались маленькие царапины, они жглись, но не затмевали той боли внутри. Внутри было гораздо хуже. Внутри были выворачивающиеся рёбра, они ломались, врастали в плоть, впуская внутрь пустоту. Глушащую, убивающую, поглощающую всю душу.       — Прости, — вырвалось неосознанно, едва ли в мыслях было что-то другое. Минхо плакал. Кажется, кто-то обнимал его и шептал слова утешения, что он не виноват, что он должен отдохнуть.       «Прости».              Минхо поднял замыленные глаза. Два алмаза, пугаясь, убегая, страшась всех, смотрели внутрь, забирались под кожу, оставались там жить, заполняя пустоту, мешая одиночество со спиртом, пропитавшим всё тело. Большие руки нежно гладили впалые щёки; слова шелестя выбирались из сердца, ютясь в чужих глазах, таящих за собой утренние объятия, поцелуи в макушку, разговоры по душам в пять утра, беззвучные танцы под луной, пока на улице догорал последний фонарь…              Ли моргал, пытаясь снять наваждение, но перед глазами лишь темнота. Она, словно тёплое одеяло, укутывало продрогшее тело. Тишина оглушала, пугала. Она была холодными кандалами, сковывающими руки, не позволяя сбежать из этой темноты. А Минхо и не пытался, он прятался в себе, сжимался как котёнок от каждого шума, от каждого грубого слова, хватался руками за себя, потому что больше не за кого, потому что он здесь один.              Чан смотрел на расслабившееся в его руках хрупкое тело не менее хрупкого человека, который погружался в принудительный сон от сильных успокоительных препаратов.       Длинные ресницы едва заметно подрагивали, дыхание, которое казалось бы, должно было выровняться, нервно сбивалось в необъяснимые звуки. Желание огладить любимо-ненавистные черты лица было просто невыносимым. И кто такой Чан, чтобы отказать себе в этом мимолётном удовольствии спокойствия и ласки?              Шершавые пальцы едва ощутимо танцевали на тонкой коже, вырисовывая незамысловатые узоры на острых скулах, мягких щеках; они отзывались приятным покалыванием, вкусным лекарством, после которого обязательно пройдёт головная боль.              — Прости, Минхо…       

***

      До звонка минута, идти до школы — десять. Минхо наспех закинул в рюкзак последний учебник, едва не забыв пенал, но впереди было препятствие посложнее: конверсы. Феликс не раз ругался на друга из-за них: избитые, местами порванные, с отклеивающейся по бокам подошвой, они были олицетворением жизни Минхо. Никому не нужные, забытые на пыльной обувной полке, они выцветали под сияющим летним солнцем.       — Блять, — Ли тихо выругался себе под нос, кое-как натягивая на себя кеды, на ходу ловя спавший с плеча рюкзак.       Старая металлическая дверь, кое-где исцарапанная детьми после прогулок, с громким эхом, отразившимся от стен, захлопнулась, погружая Минхо почти в полную темноту. Через большие окна в подъезде на ступеньки ложился мягкий свет, он разогревал холодный бетон, приглашая присесть перед дорогой Ли. Болотные конверсы с грохотом нарушили эту идиллию, обрушившись и закрыв солнце своей тенью. Минхо любил свет, но ещё больше он любил темноту, которая всю жизнь преследовала его. Забавно, люди так боятся тьмы, вечно приписывая ей мистические значения, несущие под собой исключительно что-то плохое, но ведь всю жизнь она следует за нами, можно сказать, даже является частью нас. Вы когда-нибудь обращали внимание на свою тень? На тень, которая видела все ваши грехи, все ваши успехи и неудачи. Люди и сами являются злом, как бы очевидно это ни звучало, но, к сожалению, мало кто решится признать это. А Минхо привык, привык жить с немой свидетельницей его жизни, глухой, слепой, но такой же одинокой, как и он.       Рюкзак за спиной бренчал, звенел, переливался от бесконечных значков и брелоков. Волосы сбились в кучу, Минхо рвано выдыхал облачки пара: несмотря на близость лета утром всегда было холодно до дрожи. Прозрачные лужицы покрывались тонким слоем льда.       Хрясь!       В стороны разлетелись сияющие капли, вымочив тряпичные кеды в ледяной воде. Минхо поморщился от неприятных ощущений холода, скрывшего его в молочном тумане страха, сожалений и просто частичек воды, поднявшихся с раскалённого вчерашним солнцем асфальта. Глаза хаотично бегали по лицам окружающих, пытаясь найти ответы на самые глупые вопросы, крутящиеся в голове, создавая сад из них, обвитый и украшенный прекрасными розами. В старых дворах, разукрашенных молодыми талантами, среди серых панелек крутятся-вертятся маленькие люди. Они бежали, бежали, бежали. И Минхо тоже бежал, боясь показаться другим, поддаваясь стадному чувству, натыкаясь глазами на букет ромашек, оставленный на мокрой после ночного дождя скамейке. Нежные лепестки покрылись хрупкими каплями, стекающими словно слёзы на безмолвный асфальт. Он молчал, не прерывая тихое прощание, первую невзаимную любовь…       Минхо безмолвно остановился. Тихие шаги сзади отдались эхом где-то далеко от него. Он даже и не заметил парня, остановившегося совсем рядом.       — Любишь ромашки? — Минхо едва заметно вздрогнул от неожиданности. Рядом стоял Чан с потёртой по краям чёрной косухой в руках. Белая рубашка тихо раздувалась словно парус на ветру. Крис в целом был словно спасательный корабль. Для всех, но не для Минхо, который хмуро свёл тонкие брови к переносице, лучший ученик школы, идущий на золотую медаль, никогда и ни при каких обстоятельствах не опаздывал на уроки, а уж тем более не пропускал их.       — Почему ты здесь? — возможно вопрос был немного грубым, но кого это вообще волновало, какого хрена здесь забыл Крис — вот, что было гораздо интереснее.       Чан приподнял в удивлении бровь, как бы не понимая, что ответить на этот вопрос:       — Вопросом на вопрос не отвечают, — он пожал плечами, вновь посмотрев на букет, валяющийся на лавочке. — Так ты заберёшь этот букет, или он так и будет здесь лежать, увядая?              — Он не мне подарен, так что и забирать его должен не я, — Минхо слегка склонил голову вбок, всё ещё смотря на лицо парню напротив, пытаясь понять, о чём тот думает. Грубые черты лица казались вырезанными из драгоценного мрамора. Добрые глаза говорили куда больше, чем слова, и Минхо в них тонул, хотя и ни разу с самого первого дня их знакомства не желал выбраться из них, убежать туда, где они не найдут его. Сладкая, словно сахар, улыбка осветила лицо Чана, когда он заметил внимательный взгляд Ли на себе.       Словно на зло Минхо, Крис сделал последние два шага до лавки, подхватывая с неё промокший, но всё ещё свежий, букет. Два шага до Ли, глядящего на одноклассника испуганными глазами, в которых маленькой искрой загорелась детская радость. Как же глупо радоваться простому букету, подобранному со скамейки с облезшей краской. Тёплый оранжевый луч мягко упал на лицо Минхо, освещая его медную макушку, которая теперь казалась маленьким ярким солнышком, бродящим совсем рядом с Чаном, который застыл со счастливой, детской улыбкой. Солнце медленно утопало в маленьких ямочках на щеках и заливало их. А посреди улицы стояли два подростка, наполненных безмерной любовью к жизни. Любовью к молодости.       — Тебе кто-нибудь говорил, что ты сумасшедший? — уголки губ невольно приподнялись, согревая уставшее сердце Чана.       Крис тихо рассмеялся на этот вопрос, протягивая цветы, едва ли не впихивая их в дрожащие пальцы Минхо, выдававшие его волнение. Тёплый ветер закружил рядом, словно желая связать этих глупых мальчишек. Где-то вдалеке послышались тихие переливы колокольчика, он нежно напевал грустную мелодию. Рядом проехала машина, а за ней ещё одна и ещё. Казалось, мир продолжал бежать, меняться, спешить, но Минхо видел лишь одного человека перед собой, чувствовал лишь его дыхание, своё неожиданно быстрое сердцебиение и несколько тонких стебельков, перевязанных красной ниткой. Говорят, наша судьба давно предопределена богами, что всё происходящее в жизни уже было придумано за нас, а мы лишь слабые существа, плывущие по течению и связанные красной нитью с человеком, выбранным нам на всю жизнь. Смешная философия жизни, но красивая история любви.       Тёплая ладонь нежно опустилась на бархатную кожу щеки, невесомо оглаживая её грубыми подушечками пальцев. Минхо удивлённо округлил глаза, встречаясь взглядом с Чаном. Тот, словно опомнившись, резко отстранил руку, неловко откашливаясь.       — Прости, не знаю, что на меня нашло, — голос был охрипшим. Карие глаза невольно заметались в поисках объекта, на котором можно было бы его остановить, спрятав смущение.       Минхо неожиданно улыбнулся.       «Забавный».       — Идём в школу, а то мы так и на второй урок опоздаем, — он первым прервал молчание, возвращаясь из их маленького мира в серую реальность, которая казалась уже и не такой уж серой. — А то тётя Лена опять ворчать будет: «Вы же выпускной класс, должны думать о будущем, об экзаменах, а не опаздывать в школу», — быстро жестикулируя, Минхо пародировал их завуча, прозванной среди школьников тётей Леной. Чан тихо посмеялся с него, вызывая довольную улыбку у шутника.       На тёплый асфальт падали белоснежные лепестки яблони. Словно первый снег, они укрывали собой всё вокруг, складывались в причудливые узоры, напоминали о близости лета, где будут счастливы все. Минхо верил в это. Как и в тёплый ветер, что нежно играл с чудными волосами, как и в белый цветок, потерявшийся на голове Чана, как и в злого Феликса, налетевшего после урока на опоздавших с упрёками, что те его бросили. Минхо верил в юность, где можно просто быть собой, веселиться с друзьями, любить, ждать чуда. И неважно, что не было волшебства, неважно, что он не смог воплотить в реальность все свои мечты, от которых давно отказался, заперев их в тёмной тесной комнате. Он верил, чтобы просто жить. Жить как обычный подросток, а не как выпускник, не как единственный сын. Так просто и так тяжело одновременно — жить как личность…

***

      Ночь давно накрыла улицы, просачиваясь в каждый уголок, скользя по полу, сковывая ноги и руки в звенящие переливами хрусталя кандалы. Гитара небрежно валялась где-то на полу посреди комнаты, рискуя быть раздавленной в темноте, где-то там же лежало настроение Минхо. В полной тишине, состоявшей из криков пьяниц на площадке, шелеста белого хлопкового постельного белья, по краям которого мягко стелились голубые кружева, словно гром на небе красок щёлкнула зажигалка, опаляя глаза Минхо. Искры медленно расползались в тёмных зрачках, выжигая уголь, пытаясь добраться ещё глубже, дальше в душу. В потолке растворились первые колечки дыма. В ушах звенело. До жути раздражало. Минхо устало прикрыл глаза, стряхивая пепел с сигареты прямо на пол. Он не мог заснуть уже второй день.       — Чёрт бы побрал эти тревожные сны! — слова, сказанные в пустоту, растворились вместе с дымом в ней же, вплетаясь в причудливые узоры на обоях, пролезая в тонкие трещины в стенах, оставаясь там, чтобы всплыть спустя столетия забытым воспоминанием без имени, без лица, без истории. В мыслях возникли снова грубые руки Чана, его улыбка и букет ромашек, стоящий в простой пол-литровой банке. Тепло. Как же тепло становилось лишь от одних воспоминаний об этом парне.       Щелчок.       Минхо не сразу понял, но уже через секунду порывистым движением распахнул глаза. Страх. Безумный страх. Он плескался в ясных глазах, туша пожар и бушуя словно штормовое море. Звон, который успел пройти, уступив место сладкой мелодичности голоса Криса, вновь заполнил собой уши. Словно колокол перед пожаром сердце стучало, рвясь наружу, туда, где оно могло быть спрятано в тёплых руках Чана, в нежной улыбке, искрящихся глазах и беспощадно нежном, тихом ветре, коим и казался весь он.       Шаркающие шаги. Тихие пьяные разговоры, которые вскоре переросли в крики удовольствия, если это, конечно, можно было так назвать. Мерзкие стоны, оглушающие влажные поцелуи. Как же тошнило только от одних воспоминаний, представлений и мыслей. Минхо не выдержал. В глазах таились слёзы, но ни одна из них не скатилась вниз. Видя перед собой уродливое лицо, оно сменялось на другое. Сотни черт проносились в голове, они менялись, ухмылялись, издевались. Тяжёлая рука с глухим стуком упала обратно на кровать, и уже ни один мускул не мог подчиниться желанию хозяина. Он не успел, не заметил, когда холодный свет тенью лёг на его лицо. Глаза упёрлись в чужие. Они были страшными. Холодные и жестокие, они порывисто залезали под футболку, оглаживали юное тело, щипали, кусали, не спрашивая разрешения, не замечая души, неприятно скукожившейся от окольцевавшего страха.       — Ты блять! — голос предательски дрожал, а по щекам текли непрошенные горячие слёзы. Они выжигали кожу, оставляя на том месте красные воспалённые ожоги. Минхо из последних сил сбросил с себя огромную мужскую тушу. — Свали, скотина!       Ноги путались в себе же, в голове шум, словно железный обруч с двумя гвоздями в висках до блестящих звёзд, которые так любил Феликс, венцом украсил медную макушку. В два шага Минхо достигнул двери, по пути подхватывая с пола гитару. Ручка под злое кряхтение пьяницы со скрипом опустилась вниз. Глаза неприятно резало от яркого света и тошнотворного запаха дешёвого алкоголя, заполнившего всю квартиру. Удивительно, как такое можно пить? Сплошная отрава, таким только запивать снотворное, чтобы точно, чтобы наверняка и уже никогда, никогда не просыпаться, уходя в мир снов, сладких, отвратительно сладких грёз, коих так давно не видел сам Минхо, зная лишь по коротким рассказам одноклассников.       Во рту стало сухо, будто ему насыпали туда весь песок из Сахары. Казалось, уж лучше бы тогда он в самом деле оказался в леденящей душу пустыне, такой безжизненной, такой одинокой, что Минхо бы просто заплакал от счастья. Руки неприятно задрожали. В дверях стояла шатающаяся из стороны в сторону женщина, в руках бутылка шампанского, на голове беспорядок из спутавшихся волос, покрытых едва ли закрашенной сединой.       Сладкий алкоголь слегка пролился на пол, оставляя небольшую шипящую лужицу, медленно растекающуюся по дешёвому ламинату, постеленному худо-бедно ещё отцом Минхо, когда они ещё всей семьёй жили вместе, когда ещё в доме не было незнакомых мужчин, когда те ещё не тянули свои грязные руки к мальчику, к беззащитному существу, жаждущему лишь любви и ласки, жаждущему знакомства с милым мальчиком в очках со странным, но таким ярким и звучным именем Бан Кристофер Чан.       Оно звучало как мёд, как ромашки во дворе, как шоколад, который без спроса стащил маленький Минхо из шкафа, за что едва ли не потерял своё ухо в споре с матерью. Растекаясь по сердцу, оно медленно окутывало всё тело, оставаясь на языке приятной мягкостью.       Крис.       — Ты! Сучёныш неблагодарный! — скрипучий голос отскочил от стен, врезаясь в сознание Минхо, прорастая там поганым семенем.       Старая, сморщенная рука взлетела ввысь, намереваясь со всей силы упасть на впалую щеку. Крепкая хватка, обвившая тощую руку женщины словно змея, тяжело сдавливала кости, желая, казалось, превратить их в прах, как и совесть матери, которую она сожгла без сожалений, продав собственного сына, продав то, что было частью неё. Хотя вряд ли можно назвать матерью человека, который лишь родил, не дав и базовых знаний о красоте мира, о его тайнах и загадках.       Грохот падающего тела, разбивающий голову, мать тяжело валится, теряя мысли, теряя себя. Толкнул. Минхо толкнул её впервые. Тяжёлый крик резал уши, чужой голос, чужая жизнь, а Лм не было. Его не было давно. Он стоял рядом со страхом, смотря вниз, где текла кровь из разбитых колен, где на лице оставались ссадины и синяки от хлёстких ударов грубых мужских рук, где в полураскрытых глазах плыли нежные курчавые облака, где лежал он сам, пустой.       Он лежал в объятиях потного мужчины. Ему было уже давно за тридцать, а может, его просто так состарил алкоголь. Минхо и сам едва ли успел понять, когда же его схватили.       Захлопывающаяся дверь. Она звонко закрылась, поглощая свет, прощаясь с импровизированным раем, что был создан солнечным одуванчиком, где на стенах ютились юношеские стихи, написанные красной ручкой, и который отобран родной матерью.       Глубокая темнота. Неразборчивые, сломанные мысли брели по мрачной комнате, прячась за белоснежным тюлем, что легкой тенью скользил за спиной пьяного мужчины, словно ангел своими мягкими крыльями, зовя к себе, словно Чан своими очаровательными ямочками привораживал Минхо.       Глухие пять минут, убивающие своим криком, глухой Ли Минхо на эти пять минут, умирающий в грязных объятиях незнакомца. Тихо. Как же было тихо. Перед глазами мелькали чужие отражения. Они пустые, разбитые, склеенные кое-как. Словно фарфоровая кукла со сломанной рукой, которая валялась в углу чулана.       — Просто сдайся и получай удовольствие, малыш, — грубый мерзкий шёпот опалил ухо Минхо. Ещё секунда и грудную клетку сдавил воздух. Спёртый, протухший от той гнили, что годами копилась в умерших душах людей.       Пьяный угар опалил губы Минхо, пока незнакомец безжалостно терзал его губы, проводя своими руками по телу юноши. Он до боли сжимал бока, выкручивал соски, оставлял по всему телу красные пятна от своих рук.       В мыслях Минхо снова всплыл нежный образ Чана с сияющими ямочками, с мокрыми ромашками в руках и глубокими глазами. Сердце наполнилось раздражением, оно стремительно растекалось по венам, обжигая и удушая. Ненависть холодными руками обвивала кости, они трещали, ломались, выворачивались наружу. Почему он должен был сдаться? Выворачиваясь из самого себя, Минхо загорался новым огнём, сжигая душу и весь застывший в ней страх. Глаза мерцали, переливались, разрезая без слов острее любого клинка.       — Вот так, куколка, — мужчина похабно провёл полной рукой по подтянутому бедру Минхо, но уже через секунду комнату наполнил пронзительный крик боли. Костяшки неприятно саднили, покрываясь мелким раздражением, - Минхо ударил, ему совсем не жаль.       Пол плыл. Хотелось плакать, скрыться поскорее отсюда - Минхо и не замечал, что рвал глотку от страха, от рыданий, уши словно заложило. Глухой звук наполнил душу. Что-то беспрестанно трещало, словно кто-то в тяжёлых, массивных ботинках бесстрашно проходил по разбитым зеркалам. В голове пустота. Пальцы исцарапаны в кровь. Ему ведь уже не привыкать.       Он проносился сквозь всю квартиру. Грубые руки матери вцепились в его плечи, но Минхо бежал, не видя совсем уж ничего. Он слышал, как громко захлопнулась дверь за спиной. Едва ли чувствовал, как горят от боли его глаза.       Глухие слёзы и мольбы пустить одолевали его даже на улице, когда стоя у подъездной двери, он всё шептал: "Спаси".       Холодный, безмолвный воздух окутал молочно-белую кожу, украшенную ссадинами и старыми порезами, спрятанными под длинными спортивными штанами. Они словно мелкая паутина опутывали тело, теряясь среди них, пряталось крошечное сердце ребёнка. Ребёнка, что просто хотел любви, просто хотел того же, что имели и другие дети, но получил страх. Безмолвную тишину, которая словно заботливая мать обнимала своими худыми руками, нежно нашёптывая слова успокоения. Придушенные хрипы вырвались из сдавленного обидой горла.       — Сука, — хрупкое тело бессильно скатилось по украшенной мозаикой хрущевке, она глухо заворковала, засуетилась, мигая своими тысячными глазами, безмолвно слушая Минхо.       Тонкие пальцы путались в волосах, по щекам катились хрупкие слёзы, они разбивались об пол тысячами осколков, превращаясь в сияющие звёзды. Сияющие, далёкие и такие холодные к любым мольбам Ли. Дом безмолвно мигал, сверкал, обнимая Минхо своими холодными, бесчувственными, кривыми руками. Бесформенные, пустые глаза его глупо смотрели вперёд вместе с Ли, ища ответы в колышущихся от лёгкого ветра одуванчиков. Их жёлтые головки медленно качались, словно отвечая, что и сами не знали ответа на страшные вопросы, что и сами хотели сбежать. Хотели свободы, деткой свободы, такой простой, беззаботной. Но одуванчики живут недолго. В итоге их срывают и выбрасывают туда, откуда они и пришли. Они медленно погибают, завядая, теряя себя в страхе смерти…       Минхо до боли натянул волосы, едва ли не вырывая их с корнем. В голове крутились мысли, бесформенные, шустрые, почти немые. Идти к Феликсу было бессмысленно… Он уехал на дачу с родителями, настойчиво прося Минхо поехать с ними. А Ли наивно думал, что мать и тогда не объявится. Попытка встать на ноги была столь же глупой и несуразной, словно сидевший в углу ребёнок. Маленький, хрупкий ребёнок, с чутким сердцем, наивной мечтой спасать людей. Но мышцы упорно держали уродливо вывернутое тело, дрожащее в ночном воздухе, бредущее по странному району, где на скамье спала Баба-Яга, укутанная в изорванный пуховик Газпрома, где на магазинчике с самыми вкусными булочками с корицей и орехами висела печать полиции, скрывающая безвкусные жвачки по рублю и маленькие, чёрно-белые татуировки шумных подростков, где на стенах домов большими буквами рекламировали наркотики, где жил странный Ли Минхо. И даже если бы друг был дома, он бы всё равно ушёл далеко. Хотя далеко отсюда не уйдёшь…       Машины проносились мимо, они громко шумели, заглушая саднящую боль между рёбер, улетая вдаль; пусто, немо. Руки безбожно тряслись. Почему нельзя вечно быть маленьким? Почему нельзя прятаться под одеялом от страшных монстров, таящихся в тёмных углах комнаты, веря, что это спасёт? Разбитое стекло резало душу, гремя своими осколками. Одинокий, как и Минхо, автомобиль слепил фарами. Шаг. Автомобиль громко загудел, словно тот самый монстр из бесконечных коробок в комнате мальчика. Всего шаг отделял его от пустоты. Она бы заполнилась криками, кровью, глупой улыбкой и истерическим смехом.       Крепкая рука в последнюю секунду обхватила Минхо со спины, прижимая безвольное тело к тёплой толстовке. Чёрный автомобиль на высокой скорости пролетел мимо, оставляя за собой шлейф удушающего дыма и громкие крики водителя. Ли глупо смотрел вперёд, хватаясь за чёрную плотную ткань, разрисованную замазкой, словно творение художника, словно жизнь. Кофейная рубашка торчала из-под кофты, чуть-чуть приподнимаясь от наглых порывов ветра.       Чужие руки грубо, бесцеремонно, словно тряпичную куклу, развернули Минхо лицом к лицу высого парня. В тёплых глазах мерцала тревога, она сплеталась со страхом и страхом отнюдь не за себя, а за Минхо. Слабые звёзды едва ли могли пробиться сквозь низкие облака, они будто бы заползали в глаза Минхо, мешая видеть и чувствовать. Громкий голос прогремел над головой, едва ли отрезвляя:       — Тебе жить надоело?! — он сорвался на крик, тот самый крик, который человек не может сдержать в себе при первой истерике, тот самый крик, когда из горла вылетают лишь хрипы и отчаяние, крутящееся рядом до конца. Оно не отставало ни на шаг, обнимая и утаскивая на самое дно. Такое пустое, такое безмолвное, как и жизнь Чана без Минхо.       Минхо виновато опустил голову. Мысли беспорядочно крутились, вылезая из глаз и ютясь на щеках мокрыми дорожками. Словно надтреснутый фарфор, едва ли не прозрачное лицо разрушалось под взглядом Чана, под его тёплыми руками с почти незаметными грубыми мозолями. Казалось, надави чуть сильнее и по щеке побежала бы красная река, разрастаясь по всему лицу; трескаясь и разламываясь, из груди выскользнут алые цветы, режущие, давящие на рёбра, словно бы внутри была глубокая пустота, разбивающая душу. Хотя в реальности эти цветы и были бездонной пустотой, пустотой без права голоса, той, что просто заняла чужое место, в котором вероятно когда-то ютилась юная, наивная детская любовь.       Чан со страхом подметил фиолетовые синяки на скуле и лбу Минхо. Медовые глаза с капелькой кофе мягко дребезжали в свете бледной луны. С растущей рядом магнолии мягко упал цветок, бесшумно танцуя предсмертный танец. Глаза со вкусом какао разбивались, дробились и звенели хрупким фарфором внутри, прячась за розовато-белым цветком первой любви. Бледные, сухие губы с потрескавшейся кожицей, что до боли сжигали их под солёной водой, безмолвно дрожали, будто пытаясь что-то рассказать, да слов не находилось, и из разодранного горла вылетали глухие хрипы, смешиваясь с первыми холодными каплями. Серые тучи, не зная страха перед временем, медленно остановились над яркими головами, лишь изредка молодые, уж слишком резвые юнцы толкали старших, не замечая недовольного ворчания седых старцев вдали.       — Идём домой, — почти неслышное. Крис со страхом прижал к себе Минхо. Поддёрнутые янтарной дымкой глаза, словно тягучий мёд, разливались по округе, ища в чужих кофейных согласия. От Ли пахло корицей, горячим американо и тревожностью с плохо скрываемым тремором в пальцах. От Чана пахло любимым чаем с чабрецом, мускатным орехом и спокойствием утренних посиделок в пять утра на кухне. В нём хотелось утонуть, в нём хотелось жить.       Зарываясь лицом в тёплую кофту, Минхо едва заметно кивнул, цепляясь руками, открываясь душой. Он не знал, о каком доме шла речь, но рядом был Бан, а значит они придут, и уже неважно куда…       Звёзды, изредка выглядывавшие из-за туч, меркли, как страхи Ли. Рука в руке. Тёплые пальцы Чана нежно оглаживали ладонь Минхо, согревая, забирая к себе. Длинные рукава толстовки упрямо сползали вниз — Чан отдал кофту, а казалось, что отдал сердце, ключи от души, разрешил жить в себе. И Ли чувствовал себя главным идиотом этой истории, видя глупую улыбку Чана, зная, что дома его ждёт тишина. На щеках красовался яркий румянец, на языке вертелись невыносимые слова: «Ты мне нравишься», а в глазах… В глазах плескался целый океан! В них можно было лишь тонуть и тонуть, теряться и тлеть. Минхо же хотел умереть…       В тишине гремел гром. На асфальте лежали два тела, два подростка, один с разбитым сердцем, другой убитый в детстве. О лица разбивались прозрачные капли, и Минхо смеялся, плескаясь в луже, хватая ледяными пальцами Чана, юрко избегающего хватки. Не выдержав, он сам ловко перехватил талию Минхо, крепко прижимая к себе. Ли задорно смеялся, откидывая голову, прячась в веренице капель, танцевавших рядом с ними.       Тёплая улыбка не сползала с лица Криса. В глазах плавилась медь, где-то рядом таилась любовь. Знаете, такая недетская, такая взрослая любовь, которую никогда не прочувствуют старшие. Она была чистой, безумно простой, безумно их. И Чан тихо смеялся, боясь не расслышать Ли, в чьих глазах разливался кофе, а кофе Чан никогда не любил, разве только один: тот, которым всегда пах Минхо, тот, чьим ароматом пропитался он сам. Казалось, он просто так глупо и серьёзно любил.

***

      Две стеклянные кружки со спрятанными в них лепестками, со стуком опустились на белый, словно первый снег, стол. Блёклый, холодный свет от мигающей каждую секунду лампы едва ли мог осветить и половину комнаты, отчего почти во всех углах кухни копошились маленькие тени, то выбирающиеся, то залезающие обратно в свои щели.       Казалось, сегодня рассвет и вовсе не торопился, стрелка медленно ползла вниз, не желая поддаваться силе тяжести и поскорее отбить утренний час.       Словно прозрачная, с мерцающими на свету галактиками рука лёгким движением обхватила кружку, тут же её выпуская и скрываясь в просторном кармане мягкой кофты, которую Минхо так и не решился снять даже в тёплой квартире Чана.       Он и сам не понимал цели своих действий, он не понимал, зачем сидел дома у того, кто всегда смотрел на него с насмешкой, кто мог неделями игнорировать его сообщения. И после этого Минхо у нас хулиган в школе? Ну да подрался пару раз, но кто не дрался в его возрасте? К тому же, те подонки издевались над животными!       Он невольно приподнял одну бровь в возмущении и едва заметно поджал губы. Собственные мысли умели топить в чувствах. Минхо не умел сопротивляться.       Широкая рука нежно легла на чужую растрёпанную голову, сверху послышался глумливый смешок и лёгкая улыбка озарила помрачневшее лишь на пару секунд лицо Минхо.       — Ты опять слишком громко думаешь, — Чан на выдохе протараторил фразу, боясь, что его могут перебить в любую секунду, и, шутя, ткнул указательным пальцем в лоб Ли, чтобы вызвать ещё одну яркую улыбку, разгоняющую все маленькие тени по углам, так часто не дававшие Чану хорошенько выспаться.       — Почему помогаешь? — тихий шёпот резал горло, но громкий бы спугнул блестящие на шкафах звёзды. Минхо нетерпеливо сжал ладонь, расчёсывая саднившие царапины.       Невесомые пирамидки мягко упали в кружку, едва-едва заваливаясь на бок. Старый, кряхтящий и ежеминутно чихающий чайник со звонким свистом затмил тишину. Соблазнительные ямочки приковали глаза, только Чан молчал.       В его глазах плыли облака, в глазах Минхо тонули океаны. У Чана в ямочках прятались лучики света, а в уголках губ искрились маленькие, почти незаметные звёзды. У Минхо на скуле расползалась маленькая галактика, оставленная хлёстким ударом в крохотной, такой чужой комнате.       Эта казалась родней.       Сверлящий слух свист раздался последним отголоском здравомыслия на задворках сознания. Одним неуклюжим движением, будто это делал маленький ребёнок, Чан выключил газ.       — Не хочу, чтобы от моего безразличия умер человек, — от тепла ли уши загорелисьили от того, что уже давно скрывалось в сердце, Чан не знал. Он смотрел в чужие волшебные глаза и ждал, что чудо вот-вот и придёт.       Но волшебник на голубом вертолёте всё никак не прилетал, Минхо ведь знал, что такти будет. Знал, но смолчал, доверяясь магии и сам.       Комната на миг погрузилась в звенящую тишину, пока хлёсткий кипяток не заплескался в кружках, поднимая пирамидки, в миг окрасившие кружки в яркий красный цвет, на поверхность.       По углам расползся яркий аромат цитрусов, щекоча невидимыми лепестками израненную щёку улыбающегося подростка. Минхо был ничуть не хуже котёнка, желающего нежной любви. Глаза блестели яркими звёздочками и едва заметно покрывались туманом, разлетающимся от горячей кружки. Они вскользь пробежались по забитому вещами подоконнику, останавливаясь на смеющемся мальчишке лет десяти.       — Где твои родители? — пальцы нервно перебирали шнурок штанов, пытаясь скрыть сковывающую тревожность, протискивающуюся в замёрзшую на стуже душу.       Тягучие и сладкие, как мёд, глаза напротив едва заметно застыли, но тут же укутали своим теплом дрожащее от удушающего одиночества хрупкое тело, с гордо поднятой головой и забавно вскинутым подбородком.       Страх невольно вылезал наружу — под мягким взглядом становилось до жути неуютно, словно всё это неправильно, словно так никогда не должно было быть, ведь кто такой Минхо, чтобы лужицей растекаться от беззаботного смеха Чана?       — Ох, прости, наверно, мне не стоило о таком спрашивать… — голос предательски дрожал и надрывался, в глазах дотлевал огонь.       В окна торопливо стучали яблони, с них на землю, как в фильмах, опадали лепестки. Они белым снегом парили в воздухе, подхватываемые буйным ветром, юным мальчишкой, уносящим вчерашнюю молодость от них. А была ли эта молодость хоть когда-то? Чан не знал: не знал, что ответить на вопрос Минхо, как и не знал ответа на свой же.       Шершавой рукой он прошёлся по дорогому лицу, оставляя на нём незаметные им обоим следы, что цветами распускались на сердце, прямо там, где от боли ныли старые шрамы, прямо там, где уродливо лепетала обида на взрослых, прямо там, где никто никогда не нашёл бы места для звенящих чувств, что колокольчиком переливались на солнце и трещали бы ночным огоньком.       — Они не придут, не волнуйся, — ресницы затрепетали чарующими бабочками, а вместе с ними затрепетала и душа Минхо. Мысли разбегались и прятались, Чан, смеясь, их ловил и засматривался на чарующую улыбку, неуверенно появляющуюся на беспокойном лице. — Мама в командировке, отец опять с любовницей по островам мотается, потратится и придёт с матери деньги сдирать.       В словах не было слышно ни намёка на обиду, которая страшными узорами оплетала хрупкое сердце Чана, так и не привыкшего к частому одиночеству. Его волосы забавно колыхнулись, когда около его глаза загорелся мимолётный поцелуй, расплывшийся сладким какао.       — Прости, — голос Минхо несносно хрипел, разрываясь сдерживаемыми чувствами. Чувствами, ломавшими кости.       Они терялись в нежных касаниях мягких губ, сплетающихся языках, умирающих цветах и бесконечно глубоких глазах, скрытых за любимыми медными волосами. В них мерцали слова, перемигиваясь и утопая в остывающем чае, невесомо шептали "люблю".       Впервые Ли честно сказал себе "люблю". Он полюбил Чан, а вместе с тем почему-то полюбил себя. И быть может, он всегда любил весь мир, пока мир не любил его.       Переплетённые пальцы связали сердца, хрупкие, разбитые, с оставленными острыми краями, их не пытались собрать, им не пытались помочь, лишь не давали разбиться в конец.       Минхо со вздохом упёрся лбом в плечо Чана, сам не заметив, когда он успел пересесть к тому на колени. Может, это лишь казалось Ли. Может, на него до сих пор смотрел серый потолок уже совсем чужой однушки.       Словно в подтверждение, причудливые узоры пола стремительно размывались, превращаясь в непонятную кашицу, среди которой яркой вспышкой выделялась серая футболка Чана.       Неровными пальцами со стёртыми подушечками, он в отчаянии хватался за неё. На ткани расползались маленькие лужи. В них плавали отчаяние и тоска, смешанные с непониманием. Почему? Почему Чан не отодвигался? Почему он отвечал на поцелуй? Почему он так отчаянно не отпускал Минхо? Свет вспыхнул в последний раз, и лишь потом медленно погас, теряясь в темени страха.       Укутанный в чёрную, объёмную кофту, с исцарапанными ладоням, дрожащими от страха ресницами Минхо был похож на крохотного котёнка. Чан со странным спокойствием перебирал пушистые пряди, вслушиваясь в усталую тишину, густым туманом, опустившуюся на комнату, окутанную полумраком.       Неприятным стуком падал на железные карнизы дождь, вдалеке гремел гром, предвещающий укутанное в лоскуты счастье. Минхо сквозь сон нахмурился, невольно сжимая хлопковую футболку Чана, ища невидимой поддержки и защиты. Две прядки невольно окропили бледное лицо с нервно подрагивающими веками, под которыми, не переставая, бегал зрачок.       Крепкие руки бережно обхватили бессильное тело, безмолвно укрывая хрупкую душу собой, перенося уснувшего Минхо на мягкую кровать. Под тёплым одеялом, на невесомой подушке сворачивался калачиком хрупкий мальчик. Разбитые коленки больно упирались в мягкий матрас, синеющие гематомы разрастались причудливыми галактиками, исчерченная шрамами спина, вся охладевшая от страха, от любви и безмолвного одиночества, упиралась в тёплую грудь.       Тихая ночь, как из рассказов бабушек об их детстве, безмолвное понимание, как из непрочитанных книг о любви, непрерываемые объятия, словно бы в последний раз, — всё это кружилось вокруг них, заканчивая их первый совместный день.       Каждый раз, когда в мыслях Чана проскальзывала эта мысль, сливаясь со сном, в его глазах проносилась едва ли сдерживаемая нежность. Она была похожа на ту, когда нет больше сил смотреть на страдания родного, когда нет больше сил просто быть вдалеке, потому что не подпускают, к сожалению, ближе. Чан с мерцающими звёздами в глазах вычитывал в родинках Минхо странные мотивы для песни, пока в них не расползлась темнота.

***

      Старые листы торопливо зашелестели под несильным порывом ветра, унося в небо задумчивые строки, шёпотом произнесённые только для луны. Агата Кристи со сломанным корешком лежала на самом краю подоконника, то и дело норовясь слететь на мокрую от ночного тумана приземистую траву. Рядом, искрясь звёздами, догорала пластиковая крышечка из-под сладкого какао с пыхтящими едким дымом сигаретами внутри.       Из окна свисали болтающиеся ноги, промокшие от недавней прогулки под окном. Ступни неприятно холодило, сковывая щиколотки заиндевелыми ромашками, неровно вышитыми по бокам болотных конверсов.       Минхо задорно улыбался, зарываясь носом в уютный коричневый плед, издалека напоминающий сладкий тирамису. Медленно затянулся помятой сигаретой, взятой из неприглядной пачки с ужасающим видом на слепые глаза. Дым стягивал горло, давил на его стенки, помогая задохнуться прямо там.       Рассвет наступил уж час назад, Минхо всё так же писал стихи, иступляя карандаш и раз за разом затачивая его как можно острее. Острым краешком царапал сердце, тупым водил по листу. Весь пропитанный сладких запахом мёда, душил в себе чувства. Да и какие чувства могут быть в семнадцать лет?       Их сверстники со страхом мечтают сдать экзамены, а они мечтают быть вместе. Глупости какие. Чану бы учиться, а Минхо его отвлёк.       Словно в тумане, проносились последние дни. Чудно́е спасение, странные переглядки, сладкий, как весенние ягоды, поцелуй… На губах расцветали ожоги. Сердце едва заметно ускорило темп, с отчаянием ударяясь о рёбра. Минхо со страхом выдохнул дым.       Со стуком на шершавую поверхность опустилась новая любимая кружка. Два рыжих котёнка со смешными усами держались лапками и мечтали о старости вместе. Страницы зашелестели, залепетали и остановились на исцарапанной ногтем страничке. Минхо услышал чужие прочитанные полушёпотом слова.       — Ты опять не спишь, — хриплым спросонья голосом наполнился маленький дом. По стенам побежала пара теней.       Из окна смотрели двое.       — Не спится, прости, — рукой Минхо откинул плед чуть в сторону, приглашая присесть Чана.       Крис со вздохом опустился на холодный пластик, свесив только одну ногу, а вторую подтянул к себе. Плечи окутало приятное тепло от щекотливой, пушистой ткани.       — И давно? — слова померкли в кофе, холодной жидкостью болтающимся в кружке. Не хотелось ругаться, а потому сквозь сияющий в небе полумрак на Минхо смотрела одна пара блистающих глаз.       Спокойная тишина облаком окутала парней. Она забиралась под кофту, залезала в щели старой хрущёвки, залечивала раны.       — Ну, — Ли задумчиво протянул, упираясь взглядом в деревья. — Смотря, что ты имеешь в виду, если в целом как давно у меня проблемы со сном, то где-то всего лишь два года, — он беспечно пожал плечами, руками пытаясь нащупать потрёпанную пачку сигарет, а вместе с ней неприглядную на вид оранжевую зажигалку. — Если про то, как давно я проснулся, то час назад.       В предутренней тишине щёлкнуло колёсико. Неприятно потянуло дешёвыми сигаретами. По горлу расползся едкий дым, серый, режущий.       Минхо ладонью зачесал свисающую на глаза чёлку, не убирая руки, он смотрел в небо, пытаясь разглядеть хотя бы пару звёзд.       Чан, теряясь, смотрел на Минхо. Он искал родинки, искал созвездия, думал об отросших корнях волос, так красиво темнеющих в ночи. Минхо как будто светился, как будто медленно исчезал на глазах. Чан с отчаянием сжал плед, словно бы тот мог остановить Ли от побега куда-то далеко.       — «Всего лишь два года»? — он усмехнулся. Едко, как сигареты. Горько, как кофе. Гадко, как моросящий дождь. И сипло. Как и всегда между ними.       Минхо неприятно, неприятно до трясущихся коленок и ломающегося голоса, до красных кровоподтёков на расчёсанной руке. Но думать не хотелось, а потому он не перебивал Чана всё так же перебирая карандаш в руке.       — А потом что? Всего лишь умрёшь? Минхо, — он смотрел, не давая уйти, потому что горько, чёрт возьми, на душе. — Отвечай мне, Ли Минхо.       — Крис, — он почти невесомо провёл карандашом по коже. Своей ли, чужой, да неважно. Неважно, когда они оба не знают себя.       Чан задыхался, теряясь, не в силах смотреть на Минхо от боли, рождаемой эгоизмом любви. Невыносимо было видеть его чужим, каким-то совсем другим — непонятным Чану.       В потолок уплыла струйка дыма. Пальцы нервно сжали слишком шумную для них двоих пачку. Минхо усилием воли заставил себя посмотреть в сторону Чана. Его лица хотелось касаться, его руки хотелось целовать, его голос хотелось слушать на повторе, ему просто хотелось любить.       — Дай, — пальцы едва заметно потряхивало, как и всё тело. Чан уткнулся носом ему в шею и дышал. Дышал спокойствием, дышал душой. Ли задушено засмеялся, выпуская дым в небо, но всё же вложил сигарету в чужие пальцы.       Чан затянулся. Секунда. Две. Горечь обожигала лёгкие, сдавливала и вырывалась наружу. Сухой кашель раздирал горло, но затянуться вновь хотелось с ещё большей силой, благо Минхо вовремя перехватил руку, запрещая травиться дальше.       Терпеливо шагали по небу звёзды, неторопливо катилась луна. В небо улетали крохотные самолётики, собранные наспех из шуршащих от каждого прикосновения разноцветных фантиков. Не долетая и до облаков, они стремглав неслись вниз, разбиваясь на сером асфальте или утопая в огромных лужах, сопоставимых по размерам с морями.       Минхо уже не сидел. Его глаза крепко вцепились в Чана, не желая его отпускать. Точно не сейчас. Точно не сегодня. Внутри у него звенела тишина, снаружи шумели сирены. Около сердца обвивалась обида, а на талии теплились чужие ладони. У человека рядом были самые красивые глаза, океаны любви и заботы и тёплый какао на подоконнике. На двоих.       Чан вёл пальцами по бокам, приподнимая уголки губ на немое предложение затянуться. Обхватил губами, протянутую сигарету, вдыхая. Всё, как учил Минхо, который и теперь с трепетом контролировал весь процесс:       — Не так резко, — провёл большим пальцем по скуле, поцеловал нежно. Чан вновь закашлялся, но быстро пришёл в норму, целуя в ответ. — Тебе не идёт курить, — тихо до хрипа.       Чан смеялся, забирая сигарету из чужих рук. Отложил её на самодельную пепельницу, сделанную из ярко-жёлтой крышки Несквика. А потом прошептал прямо в душу «люблю». И Минхо умер. Умер, как и всегда до этого, потому что это Чан. Потому что он рядом.       — Если сейчас не ляжем, то не проснёмся утром, — Чан сипел, даже не пытаясь откашляться. Он вёл ладонью по чужой талии, едва заметно сжимая.       — Мы и так и так не проснёмся, — Минхо почти неслышно выдавил слова, сдерживаясь от желание так глупо согласиться с другим. — Да и зачем идти? Опять все про экзамены будут болтать, — говорить хотелось всё меньше и меньше. Мысли путались, ниточкой протянувшись до неба, в них блистательно долго засияли звёзды.       Чан заворожённо проследил прямо за ними, всё ещё крепко обнимая Минхо:       — Хочешь не идти? Испортишь мне посещаемость? — журил беззлобно.       Минхо промычал, соглашаясь, и спрятал голову под плед. Чан со смехом поглаживал растрепавшиеся медные волосы, так напоминающие теперь оранжевые гвоздики с их нежными лепестками, похожими на солнце.       — А как же Феликс? — Чан в усмешке приподнял уголок губ и с весельем, смешанным с усталостью, заглянул в лицо Минхо, подмечая глубокие синяки под глазами. — Бросаешь лучшего друга на растерзание?       Бровь Ли взметнулась вверх, и в ту же секунду соседская собака с отчаянием залилась в визгливом лае так, что хотелось смеяться ей в ответ.       — Тебе ли об этом говорить? — шёпотом. На ухо. Шипя, словно кот. — Кузен Крис.       Минхо провёл пальцами по груди Бана, цепляясь в итоге за плечи, использовал их как опору, чтобы умоститься на подоконнике. Или на Чане. Этого Минхо пока не решил. Острые колени с болью упёрлись в пластик. Ладонями он невольно давил на парня, чтобы точно не упасть, хотя и сил оставалось уже не так много, но как раз хватило, чтобы заглянуть в чужие глаза, чтобы снова влюбиться и чтобы оставить лишь несколько фраз, прежде чем снова уйти в забытье:       — Я посплю ещё совсем чуть-чуть… Прости...

***

      По холодным коридорам молчаливого здания со стуком проносились две пары ног. В их старых, укромных, седых уголках шептались забытые тени. Такие странные, курчавые, вывернутые. У Минхо в душе такие же. То ли тени, то ли демоны, он о таком и думать никогда не хотел. Так странно. Так хорошо, даже от того, что пришлось забегать в кабинет, скрываясь от разгневанного соц. педагога.       Минхо привычным движением руки скинул со лба мешавшуюся чёлку, про себя отмечая, что возможно уже было пора и подстричь её. Он по-кошачьему прищурил глаза, совсем не слушая оправдание Чана, придуманное им за двоих. В его мыслях крутился беспрестанный вопрос, какого чёрта Ли Феликс отсутствовал в классе?       За окном бессердечно палило по-летнему жаркое солнце, пробивающееся в кабинеты своими яркими лучами. Духотой пробирались первые намёки лета.       Минхо по сотому разу обвёл кабинет взглядом, останавливаясь на каждом, чтобы взглянуть в их уставшее от школы лицо. Долгие ночи сменились серостью будних дней, забирая остатки каких-либо сил.       Но среди них ни разу он не встретил по-обычному встревоженный взгляд друга, спрятанный за яркой улыбкой поддержки, так красиво гармонирующей с блестящими смешными веснушками.       Минхо с удивлением посмотрел на ладонь, которой с лёгким нажимом тянул за собой Чан, обеспокоенный его потерянностью.       Чан.       Во рту леденцом перекатывалось его имя. Сладкое. Красивое. Медовое, как и сам он.       Потому что Чан.       Минхо безмолвно шёл за ним. Хоть на казнь, хоть на смерть, хоть на край света. Лишь бы видеть его, слышать его имя, слышать его любовь, потому что Ли знает, любовь можно лишь слышать. Онабыла в шёпоте, что для дрожи и мурашек по коже. У них ведь всё звенит, то ли в душе, то ли на сердце.       Молодая учительница, одетая в лёгкую голубую кофточку и полная непонятного более взрослым педагогам энтузиазма, с интересом вещала унылым ученикам что-то о макроэкономических принципах, напоминая о приближающихся экзаменах, где обязательно про это спросят.       Уйти хотелось неимоверно сильно. Желательно домой. Желательно прямо сейчас. Желательно вместе с Чаном.       Зачем они пришли?       Минхо с отчаянием упал головой на руки, коротая бесконечно долгий урок с «задротом», возомнившим себя отличником, да и какая разница, что Чан действительно был отличником.       "Поцеловать бы тебя хоть раз", — Ли засиял, мигнул и снова укрылся в себе.       Пальцами одной руки невольно дотронулся до чужих, только самых кончиков, постепенно переползая на всю ладонь. Дрожа, вырисовывал неровные линии, читал судьбу. Губами шептал что-то о любви. Однако не решался посмотреть в глаза, не мог позволить такую роскошь теперь.       А Чан смотрел на него: его острые черты лица, серьёзно сдвинутые брови, ласковый взгляд, теряющийся за рядом ресниц. И на душе было так хо-ро-шо. Без шёпота, без дрожи, без ночного разговора, забытого с утра. С Минхо было хорошо в моменте, где всегда они были рядом. И его хотелось держать, по-собственнически, зависимо, привязано, безумно, хотя Чан всегда готов был дать выбор с правом уйти. Минхо для него стал пристанищем, домом, любовью, так глупо и в то же время всерьёз.       Сухой, задушенный кашель сзади привлёк их внимание. Минхо рассеянно отдёрнул руку, спрятав её под низкой партой. Лицо запылало позорным огнём. Так по-идиотски спалиться, да ещё и в школе — кажется, именно в тот момент он переживал конец себя, как личности.       Чан со смешком посмотрел на спрятавшегося под серым кардиганом Минхо — чуть длинноватые рукава смешно свисали по бокам, скрывая подглядывающего в небольшую щёлочку Ли. Его взгляд блеснул озорным огоньком, совсем по-детски. Чужое присутствие казалось незаметным. Вокруг для них существовала лишь пустота.       По сердцу разлилось тёплое чувство, быть может, пока ещё и не любви, но первой, самой чистой влюблённости. Чтобы снова затаить в себе все страхи и неуверенность, чтобы чувствовать друг друга близко всегда.       — И что же здесь происходит? — бархатистый голос по-котячьи игриво растянул гласные, закрутившись в чужом тихом мирке.       Весь укутанный в ярко-оранжевую кофту, с раскрасневшимся лицом сиял самый родной Минхо человек, ставший братом и другом в одном лице. Пушистые, как и раньше, волосы, небрежно выбивались из хвоста, придавая мягким очертаниям лица ещё большего очарования. Совсем как ребёнок. Феликс всегда был ярким лучиком, замечавшим за Минхо то, чего тот и сам никогда не видел.       — Ну же, выкладывайте, — нетерпеливо тараторя и хватая за руки друзей, маленький одуванчик безбожно загнусавил с расцветающей самодовольной улыбкой.              Чан тихо посмеялся, прошуршав что-то про конец урока. Феликс обиженно надул губы, возвращаясь к себе за парту, только за тем, чтобы отвлечь себя очередным бульварным романом. Он и сам не знал, что в них было ему интересно, но раз за разом в квартире на полке госпожи Ли появлялись новые кем-то уже прочитанные книги. В каждой из них на корочке оставалось несколько бесчестных слов.       Минхо со смешком посмотрел ещё пару секунд, чтобы наконец прислушаться к словам о решении экономических задач.       Природа просыпалась огнём, пением птиц и радостными криками детей. Вместе с ней просыпался наконец и Минхо, что столько лет будто бы и не жил.

***

      В волосах пряталась чья-то рука. А Минхо и не спрашивал. Знал. По сладкому аромату корицы, по шекочущим кожу мозолям на самых кончиках длинных пальцев. Знал, и потому спокойно спал. Впервые так хорошо. Впервые не потому что надо, а потому что хотел.       Укутанный, как ребёнок в кофту, слишком широкую для него, он почти не слышно сопел, лёжа головой на коленях Чана.       Сладко. Цветочный аромат, смешавшись с корицей, мёдом переливался во рту. Тягучий, приторный до жути. Словно бы зимой укутаться в пуховое одеяло. Забыться бы на год или три, чтобы лишь лежать в этих тёплых, лелеющих сознание чувствах.       Приоткрыв усталые веки Чан внимательным взглядом окинул наконец расслабившееся тело парня. Мягкими движениями он выводил неровные круги, изредка зарываясь носом в пахнущее свежестью майского утра волосы. Словно бы медь они ярко переливались на солнце, отбрасывая на стены, потолки и полы разноцветных зайчиков, окрашивая охрой летние брюки Чана с отблеском молочной пелены.       Поддавшись расслабляющей атмосфере Феликс удобно умостился на подоконнике, урча, словно кот, от яркого солнца. Перед лицом он держал очередной роман, нагло украденный у библиотекарши, пока она не видела.       Молчаливое согласие заполнило небольшую одинокую комнатку с пылящимися внутри вечно чудесными книгами. Все разговоры были закончены ещё пару уроков назад. Впереди было ещё несколько треннингов и подготовок к ЕГЭ. Но каждый и них не желал даже думать о тяжелом будущем, что непременно их настигнет, как настигло и других. Взросление — неизбежная часть людской жизни. И каждый шаг приводит человека к тому, что он получит в итоге.       Феликс раздражённо сдул выбившиеся локоны, мешавшие внимательному чтению. И хотя мысли его были далеки от книги, но даже так они мешали думать.       — Я хочу оставить Минхо у себя, — Чан говорил тихо, но Феликсу эти слова показались сравнимы крику.       — Нет, — он дорожил другом, он любил его и хотел ему только счастья, так что он не мог со спокойной душой разрешить Чану его забрать. Даже будь тот родным братом, Ли никогда бы не позволил этому случиться. Уж точно не сейчас. Не в ближайшее время точно. Хриплый от болезни голос едва ли смог донести все звуки до Бана. — Нет, — словно бы подтверждая свои слова Феликс судорожно посмотрел на Минхо.       — Почему? — дрожь. Она передавалась от сердца по всем конечностями так рвано. — Почему, Ликс?       В глазах обоих стояли слёзы, и каждый видел для Минхо опасность в другом.       — Я не хочу потерять его вновь, — его уже и не было слышно, оставалось лишь читать по губам. — Ликс, я тебя умоляю… Ликс, почему?       Казалось, в этот миг рухнуло всё: планы, мечты, надежды на жизнь. Оказалось ведь, что жизнь была только рядом с Минхо. Так странно. Он с начальной школы гнобил смешного мальчишку без формы. Смешного мальчишку с красивой улыбкой. Смешного мальчишку без мамы, как и он.       Наверно, именно тогда до него дошёл весь спектр собранных эмоций. Желание дружбы, попытка обратить чужое внимание на себя. С возрастом правда получалось всё хуже. Чан постоянно учился, чтобы родители его признали, как сына. Минхо без конца влезал в драки и прогуливал школу. Они были разными, но оба чужие родителям.       Чан судорожно втянул воздух, закидывая голову назад, чтобы не было видно слёз. Обжигая пламенем, они катились вниз, заползали под сердце, раздирали душу, вырывали глаза. А в голове лишь вопрос: «Почему?»       — Ты это знаешь лучше меня, — Феликс бесперебойно шептал свою речь. Завтра он точно не сможет так звонко смеяться, но главное, чтобы Минхо об этом никогда не узнал. — Твои родители тебе не позволят. Ты не сможешь хранить его от них вечно, а тем более вступать в отношения. Чан, ты обязан быть для них лучшим сыном, потому что по-другому всё это, — он обвёл затуманенным взглядом пыльную, едва ли чем-то приметную комнатку. — Всё это бессмысленно.       Его взгляд остановился на спящем Минхо. Тот невинно потягивал носом, ластясь всё больше к Чану.       — Подожди, пока не будешь жить один, — Феликс вытер рукавом беспрестанные слёзы. Ему было жаль их двоих. Ему хотелось для них настоящей, совместной любви, но, пока Чан не уйдёт от семьи, Минхо будет жить с семьёй Ли. Дождавшись утвердительного кивка, он больше не мог так сидеть.       В комнате густо расцветала весна. На подоконнике рядом с цветами в горшках лежала унылая серая книжка. Неприглядная на вид женщина. Богатый мужчина. И где-то между строк карандашом был выцарапан скромный бутон. Время придёт — он тоже будет цвести. Пока осталось только ждать, наблюдая за его красотой.

***

      Прогулка до дома после школы всегда была чем-то волшебным, спокойным и тихим. Когда кроны деревьев шумели, а на разгорячённый асфальт опадали совсем ещё зелёные, молоденькие листы, ненароком оторванные почти незаметным в майскую духоту ветерком, постоянно где-нибудь встречались пугливая кошечка или кот. Иногда даже весёлые и смешные щенки на длинных поводках. Они тащили за собой их маленькую, но полную историй жизнь. Где-то рядом неизменно плелось одиночество, не способное покинуть их навсегда.       Идти втроём было совершенно непривычно, но ни сонный Минхо, ни разнеженный близким летом Феликс, ни уставший от всего вокруг Чан не хотели прощаться. Им нужно было время прийти в себя, поэтому они, перебивая, шутя и выкрикивая имена друг друга, шли домой. На вечера он станет общим. Быть может, даже по ночам. А пока туда шли трое громких подростков с тяжёлыми пакетами продуктов и обидами, оставшимися внутри.       Юные, глупые, полные надежд для них всё было впереди, пока они пытались жить. Взрослые, школа, экзамены, проекты в школе — бесспорно, они давали опыт, но не давали жить. Банально, так глупо, так просто хотелось спокойно гулять, хотелось успевать заниматься тем, что приносило им счастье. А ещё больше хотелось забыть, что оценки определяют твою жизнь, твой ум и успех.       Но у них впереди был ещё конец мая, а вместе с ним и любовь.       — Кстати, — сияя своей неизменно добродушной улыбкой, Феликс выбежал вперёд, поворачиваясь к друзьям лицом. Его веснушки забавно подпрыгивали в солнечных лучах, теряясь в опадающих лепестках яблонь. — Минхо, нам нужно купить тебе телефон и симку. Ты не можешь ходить без него — Чан переволнуется и не уснёт тогда совсем, — то ли шутя, то ли всерьёз, Ли шёл с задумчивым лицом, совсем потерявшись в своих очень сложных расчётах.       — Я ему куплю, — не успели последние медовые ноты голоса Чана раствориться в Минхо, как прямо перед ними на землю упали два парня: одно шмыгающее чудо с облачной головой и волшебно-яркой кофтой и коричневое несчастье, похожее на горький американо с нотками ореховой выпечки.       Глаза незнакомца широко распахнулись, так что теперь он был совсем похож на бурундучка с милыми припухлыми щёчками. Ртом он беспомощно ловил воздух, пока пушистое облако с рассыпанными по лицу крошечными звёздами второпях отряхивало его вельветовую болотную сумку:       — Простите-простите, — Феликс виновато тараторил, пытаясь хоть как-то загладить вину перед похожим на бельчонка парнем. Хлопотно повернувшись, зацепился ногой за лямку своего упавшего рюкзака и наконец, тихо выругавшись под нос, приземлился обратно на кофейное несчастье. А оно вдруг зашевелилось, заскреблось и вместе с тем что-то тёплое, странно хорошее появилось в душе Феликса. Милашка.       — Вы не ушиблись? — мягкий, почти бесшумный голос незнакомца звучал почти так же, как и шум леса. Он действительно был похож на маленького лесного жителя: пушистые каштановые волосы, под стать изломанным от постоянного осветления волосам Ликса, круглые, похожие на кнопочки глаза, совсем-совсем детские.       Минхо с Чаном незаметно переглянулись. Скромная улыбка, появившаяся на лице, тут же стала шире — Минхо засиял, заискрился и громко засмеялся. Искренне. Честно. В глазах Чана зазмеилась радость.       — Вставай, одуванчик, — шоколадное чудо улыбнулось чуть шире, обнажив ровные ряды белых зубов.       Феликс остолбенел. Одуванчик? Серьёзно? На лице расплылась глупейшая улыбка. Глупый. Кажется, на целую долгую-короткую минуту он выпал из реальности, совсем позабыв о веселящихся друзьях.       Одуванчик.       Он — одуванчик.       — Или мне тебе помочь? — Пальцы, украшенные серебристыми кольцами, нежно обхватили талию Феликса, совсем ставшего похожим на маленький клубочек шерсти. Минхо невольно вспомнились крошечные шпицы, столь же громкие, весёлые и чудесные, а главное такие же пушистые, как и сидящее на чужих бёдрах создание.       — Я и сам могу, — Феликс тихо забурчал, закопошился. — Может, это Вам помочь?       Перед лицом незнакомца возникла рука. Совсем-совсем крошечная лапка. Почти что котячья. Он с тихим смешком посмотрел на школьника:       — Джисон, — незнакомец встряхнул головой, поправляя волосы после неудачного похода домой с работы.       Джи. Сон.       Так сладко. Так просто вдруг зазвучала душа. В ней было место подростковой любви. Наивной, наверно, совершенно ещё детской, как и сам Ли. Он ведь по сравнению с улыбающимся бельчонком настоящий ребёнок. Ведь так? И кого уже спрашивать, когда уже скоро их проводят из маленькой школы, которая когда-то казалась такой по-настоящему большой. Ещё осталось лишь несколько дней, они вдруг станут ненужными им всем, они вдруг войдут в эту странную взрослую жизнь.       — Так это Вы тот самый милый воспитатель? — Минхо первым нарушил тишину, быстро вспомнив, где же именно слышал это имя, а главное, от кого. Его волосы слегка растрепались, пушась летали в разные стороны, и только пара прядок упрямо стояли прямо словно маленькая антенна. Чан положил голову на покатое плечо, пытаясь хоть немного вникнуть в эту новую для него историю.       — Тот самый милый воспитатель? — Джисон в удивлении приоткрыл глаза. — А мы разве знакомы?       — Что Вы, — Минхо неловко улыбнулся. Никак он не ожидал, что когда-нибудь будет находиться на грани от того, чтобы выдать секрет друга. — Да откуда ж нам быть знакомыми…       Ореховые глаза подсветились нежными отблесками скрытого счастья. Так хотелось ему рассказать всё, так хотелось совершенно смешно улыбнуться, запищать, подпрыгнуть. Странный. Феликс сам же себя и прозвал странным, смотря на мило надувшиеся щёки Джисона:       — Ликс, а это Чан и Минхо, но они какие-то ненормальные, так что не обращай на них внимание, — он весь замерцал, хватая воспитателя за рукав и утаскивая поближе к себе под весёлое перешёптывание друзей.       Их тишина в парке, наполнявшая душу собой. Их неспособность говорить, будто бы всем не более трёх лет. И бесконечная, бесконечная весна. Май стопорился, замирал и вновь оглядывал молодых ребят. Семнадцать. Им было лишь каких-то семнадцать лет.       Джисон оглянулся. Он был старшим, но тоже не знал, что будет дальше. Впереди была тьма, впереди было их странная взрослая жизнь.       — Скоро ведь последний звонок? — В небо устремляется четыре пар глаз. Это было так непонятно. Вот сейчас они сидят в на скамейке, а уже через несколько дней они будут выпускниками.       Минхо пошуршал в кармане в поисках сигарет. Чьи-то тёплые пальцы ловко перехватили пачку, вкладывая между пальцев длинную ножку чупа-чупса. На лице расплылась глупая улыбка. Скоро наступило бы лето.

***

      Раннее весеннее утро отзывается в голове забавным шумом. Шуршащие хлопушки, бессмысленные поздравления с наставническим “Вперёд!” от тех, кто все семь лет упорно твердили о неудачах своих учеников. Их улыбающиеся в благоговении лица мелькали в голове, смешивались с осыпающейся розовыми лепестками яблони. Она дарила сладкую негу, напоминала о близости конца школьных дней. В то же время шумели прошедшие года, сменившись другими, не похожими на них, где все выпускники чувствовали себя лишь детьми.       Тётушка Ли с самого утра хлопотала для всех троих мальчишек, пока те носились по всему городу в подготовке к ночёвке, заменяющей им троим выпускной. Ещё в самом начале года они категорически отказались идти на это нелепое подобие праздника. Да и к чему радоваться встречи с теми, от кого устал ещё в начале седьмого класса?       Минхо нетерпеливо отбивал ритм ногой, высматривая в лицах напротив знакомую тёмную макушку. Чан метался среди администрации, ловя разволновавшуюся девчушку, только закончившую свой самый первый класс. Ли едва заметно улыбнулся, заметив, как Чан наконец усадил малышку на плечо, крепко удерживая её на месте, чтобы та случайно не упала. Вот только саму девочку это вероятно мало волновало, и она со всем своим детским любопытством с высоты оглядывала незнакомую толпу людей.       Закончила говорить элегантно одетая директриса. Замолчали голоса вчерашних учеников. Потребовалась всего лишь секунда, чтобы по улице прокатился тихий перезвон колокольчика.       Первоклассница старательно раскачивала его своей крошечной рукой, давая в последний раз услышать его переливы. Перед выпускниками пронеслась целая жизнь. Они пробыли в школе больше половины от всех насчитанных годов. Долгая сказка подходила к концу. Им осталось лишь несколько недель.       Минхо повернулся назад, натыкаясь взглядом на вспышку. Миг. В глазах потерялся свет. Ли попытался моргнуть, но веки оказались словно бы склеены. Веселье затихло. Минхо почему-то снова остался один. В комнате зеркал он увидел самого себя, только чуть старше, увереннее, смелее.       Картинка в очередной раз размазалась. Сквозь сон он услышал давно уже родные тона. Настойчивый голос не смел замолкать:       — Золотце… Мы опоздаем…       Хриплые оттенки, смешинка в конце, казалось, всё в нём выдавало недавнее пробуждение. Чужие губы невесомо коснулись шеи, оставляя бессчетное количество поцелуев. Минхо привычно улыбнулся, прижимаясь поближе к теплу:       — Мы уже опоздали, — горло нещадно саднило, а от вязкой слюны становилось только хуже. — Дай поспать.       Всё это казалось настольно обыденным, таким, каким оно и должно было быть.       — Первой парой у тебя основы теории коммуникации, — горячее дыхание прошлось по всё такой же белоснежной коже. Чану нравилось дразнить Минхо, ему хотелось доводить его, иногда даже злить. Ли был всё таким же, дерзким, уверенным, иногда даже слишком. — Уверен, что готов прогулять?       — Ёпт твою мать, — но всё же даже он стал другим. Когда-то бесконтрольный школьный дебошир умудрился поступить на факультет маркетинговых коммуникаций.       Словно забыв обо всё, Минхо соскочил с кровати. У него было ровно десять минут, чтобы собраться, прежде чем последний автобус уедет прямо перед его носом. Для него это не становилось чем-то необычным, он привык так делать и в школе, и теперь. Наверно, маркетолог из него будет просто ужасный.       Зато Чан ничуть не торопился куда-то идти. Бесконечные пары по философии он предпочёл слушать из дома. Если уж быть точнее, то вовсе их не слушать. Он даже и подумать не мог, что на ненавидимой ему самому журналистике всё равно будет этот скучный предмет. Он лениво прокручивал чаты с одногруппниками, вычитывая жалобы, просьбы и восхищения.       Всё казалось было таким же: лекции, пары, семинары, договоры с преподавателями и даже чаты с теми, кто теперь учился под боком. Только теперь в одной с Чаном аудитории не сидел Ли Минхо. Где-то сзади не копошился Ли Ён Бок, всё так же не любящий своё имя. Они все стали чуть-чуть другими, хотя и осталось в них то, что было всего-то три года назад.       Чан приподнял глаза, наблюдая за задумавшимся Минхо. Медные с отросшими корнями волосы были небрежно завязаны на затылке, на лоб спускалось несколько более коротких прядок волос. В его стиле. Как и безразмерная футболка с глупым динозавриком, смотрящим на солнце, как и украденные у Чана классические песочные брюки.       — Знаешь, мне такой сон снился, — Минхо вдруг засиял, словно бы решившись всё же говорить. Всего секунда, но за неё вдруг поменялось всё: со счастливой улыбкой он зашептал, придавая голосу заговорщический тон: — Как мы с тобой начали встречаться. У тебя ещё тогда даже пирсинга не было, — он смешно захихикал, как будто эта фраза могла задеть гордость Чана.       Крис улыбнулся. Они вместе уже третий год. Третий год за окном опадает яблоня. Третий год Минхо спокойно спит по ночам. Перед глазами пронеслись все последние дни в их когда-то горячо нелюбимой школе. Всё прошло. Изменились и дети, но для Чана стал безразличен другой мир. Перед ним был Минхо, а остальное не важно.       — И я люблю тебя…       Фраза, потерянная в бушующих океанах меди, счастливой птицей парила над ними. Впереди было несколько пар, долгие разговоры за чаем после трудного рабочего дня, бесконечные годы вместе и безрассудно влюблённые сердца.       Старый телевизор со скрипом закрутил в сотый раз одно только фото. Лежащая на полу видеокамера моргнула, а вместе с ней и фото. Секунда. Телевизор вновь забарахлил, фото зашевелилось: три подростка засмеялись вместе с классом, не забытое ещё здание школы отразило их веселье. Вчерашние дети бездумно радовались последнему дню. Жизнь, к которой не готовили в школе ждала словно плен.       Обернувшись назад, несомненно хотелось пройти этот путь хотя бы на капельку лучше. Однако май подходил к концу, но впереди было целое лето. Лето, где радость обретала покой.       Чан с улыбкой смотрел в окно за догоняющим автобус Минхо. Это ли стало его спокойным летом?       Ли посмотрел наверх. Там, далеко в небе, всегда была заметна луна. Быть может, однажды Минхо заберёт Чана и увезёт его жить в село.       Им было теперь уже почти двадцать один. За гранью двадцати оказалась обычная жизнь. И хотя впереди было ещё множество лет, за каждым годом скрывался их маленький этап взросления. А Минхо почему-то бездумно так верилось, взрослеть и стареть они тоже будут вместе.       Телефон коротко завибрировал, и на экране высветилось уведомление. Ли улыбнулся, быстро печатая ответ. Его ждал Феликс.       Да. Теперь уж им давно не семнадцать лет, а их главным страхом было не ЕГЭ, но они всё так же не знали, что будет завтра, и лишь спокойно смотрели правде в лицо.       За окном снова расцветал их май. Рядом прогремел проезжающий трамвай. Минхо прикрыл глаза.       Крах. Пробитое окно и скрежет металла. Последний взгляд наверх, чтобы даже в темноте увидеть Чана. Наверно, им больше никогда не увидеться вновь.       31 мая 2026 года скончался Ли Минхо. Его тело было найдено в автобусе с пробитой поручнем грудной клеткой.       Он не успел не первую пару с утра, опоздал на вторую и уже больше никогда не смотрел на небо, где всегда слегка сияла луна.       19 мая 2023 года Минхо устало открыл тяжёлые после очередного тревожного сна веки, на которых, казалось бы, уже красными буквами было написано, сколько же сегодня выдержал больной разум Ли.       И это стало началом их конца.