Сюрприз на ужин

— Так, если ты сейчас же не ляжешь спать, я э-э… — он кривит странную рожицу, натягивая улыбку до ушей — Я буду щекотать тебя до тех пор, пока ты не начнёшь просить о пощаде, — Бутхилл начинает подкрадываться к девочке, которая сидит на краю маленькой кроватки и… Громко смеётся? — Я же ещё даже не начал, почему ты смеёшься? — он садится рядом, приобнимает девочку и усаживает её себе на колени, после щипая за пухлую щёчку. — У папы было такое смешное выражение лица, — она снова смеётся, и он не может сдержать улыбку. Девочка спрыгивает с его колен и бежит к выходу из комнаты. — Эй, куда! — он тут же вскакивает, спотыкается о разбросанные игрушки и железную дорогу, проезжается щекой по — благо мягкому — ковру и устало выдыхает, сдувая пылинки. Но, к несчастью девочки, на выходе из комнаты её ловит Аргенти, стискивая в капкане из объятий. — Так, и кто тут не хочет ложиться спать? — он смотрит сначала на девочку, на которой из пижамного комплекта были только кое-как завязанные штаны, а потом на Бутхилла, который, кажется, пытается слиться с ковром в одно целое. — Оливка, ты знала, что девочки, которые не ложатся спать вовремя, — Аргенти опирается своим лбом о её — На выходных не катаются на лошадках и не ездят в загородный дом? И малышка на его руках замирает, сжимая в руках плюшевую лошадку, на которой, держась за поводья, сидел небольшой игрушечный ковбой. — А-а, а если я пойду спать, мы поедем к бабушке с дедушкой на выходные? — Конечно, — он улыбается ей — Грей и Ник будут счастливы, если узнают, что их любимая внучка Оливка приедет к ним на выходные. — Тогда-тогда, можно мне сказку и ночник? — Конечно, солнце, — он целует её в лоб, а после нагибается к — не так давно ставшему мужем — Бутхиллу. Аргенти поднимает длинную белую челку, и заглядывает в серые зрачки. — Тогда пусть папа принесёт нам сказку и ночник, а мы пока наденем пижаму? — он поворачивает голову вбок, улыбаясь девочке. — Да-да, давай! Папа, неси сказку! Бутхилл переворачивается на спину, сдувает попавшую в глаза челку и кривит губы с недовольным выражением лица, а девочка в ответ тычет крохотным пальцем меж бровей. — Не кривляйся, морщины появятся! — малышка складывает руки на груди, а Аргенти смеётся в кулак. Бутхилл всё же идёт за сказкой, но когда возвращается, девочка уже сладко спит, а Аргенти улыбается, как кот, наевшийся сметаны. И вот так всегда. Бутхилл не понимал, как тому так легко удаётся найти с ней общий язык и контакт. Какие бы условия он не ставил девочке, она будто на зло не соглашалась с ним, смеялась и вредничала до последнего, засыпая только в самое позднее время, когда садилась батарейка окончательно. Они выходят из комнаты тихо прикрывая дверь, и облегчённо выдыхают. Аргенти целует мужа в щеку, и шепчет на самое ухо: — Ужин стынет, пойдем на кухню? — он берёт его за руку, ведёт по длинному коридору квартиры, но Бутхилл останавливает его, обнимает со спины, и шепчет в ответ. — Эй, милашка, может, ужин подождёт? — он оттягивает рубашку, обнажая грудь, которую обтягивало прозрачное, кружевное белье. — Оливка наконец спит, а у нас давно не было… — он отводит взгляд, смотрит в стену щенячьими глазами, и покрывается пунцовым цветом, когда Аргенти шепчет в ответ. — Любовь моя, — он сжимает чужую талию, притягивает к себе, — А ты сможешь быть тихим? Аргенти проходится носом по линии шеи, вдыхает любимый запах, оттягивает ворот рубашки, чтобы поцеловать, лизнуть, оставить пару отметин, а Бутхилл пятится назад к стене. Пуговицы рубашки начинают слетать с петель, а между ног появляется чужое колено, вклиниваясь, впечатывая в стену. Бутхилл опирается руками о чужие крепкие плечи, поддается на ласку, откидывает голову назад, подставляя шею, кусая себя за губу в нетерпении. Пальцы забираются под рубашку, ласкают бока, сжимают их, спускаются ниже, чтобы сжать в ладони пах, в надежде вырвать с чужих губ стон. И Бутхилл тихо стонет, едва сдержав себя, смотрит на Аргенти обиженно, и в то же время — полными желания глазами. Бутхилл подтягивает мужчину к себе, и тот целует его в губы, толкаясь языком сквозь сомкнутые челюсти, а его локти тут же сомкнулись вокруг чужой шеи. Он мычит что-то невнятное, когда сильные руки блуждают по телу, поглаживают бедра и плоский живот, и тянутся к ремешку на поясе. И тогда Бутхилл разрывает поцелуй, дышит загнанно, как дикий зверь. — Стой-стой, — говорит он шепотом, и оттягивая мужчину за плечи, — Не в коридоре же этим заниматься. Он переводит дыхание и закидывает ногу на бедро Аргенти, чтобы прижать снова и прошептать едва слышно. — Как насчёт спальни? И видел бы Бутхилл себя со стороны. Растрёпанные волосы, торчащие в разные стороны. Шея, на которой только начали распускаться красные розы — следы от их внезапной страсти, и рубашка, которая кое-как ещё держится на последней пуговице, открывая прекрасный вид на красивую, с идеальной формой грудь. Кружевное белье, которое до этого обтягивало формы, сейчас съехало чуть вниз. Лямки сползли и сейчас эти кружева наверняка неприятно натирали давно вставшие соски. И Аргенти, всю неделю заваленный работой, только сейчас понимает — как же он скучал по нему. Он обхватывает лицо мужа в ладони, и целует — долго, тягуче, мокро, прикрывая глаза. Проходится языком по ряду острых зубов, по нежному нёбу, и подхватывает того на руки. Несёт в сторону спальни не спеша, наслаждаясь чужими губами, не позволяя Бутхилу разорвать поцелуй и сделать вдох, и не задевая при этом ни одного дверного косяка или тумбы. Они падают на большую двухспальную кровать, и губы уже откровенно побаливали от долгих, тягучих поцелуев, но оторваться от любимого мужа для Аргенти было сравнимо с грехом. Но он всё же идёт на этот грех. Аргенти разрывает поцелуй, но делает это только для того чтобы оставить влажную дорожку на шее, чтобы проскользнуть носом по коже, чтобы зубами поддеть последнюю пуговицу рубашки и обнажить подтянутый торс с выпирающими кубиками пресса. Он вдыхает любимый запах, выдыхая горячий воздух, опаляя и без того разгорячённую кожу, вызывая у Бутхилла табун мурашек. Макушка красных волос опускается ниже и ниже, не забывая при этом поцеловать и пройтись языком по мелким, застарелым шрамам. Он трётся щекой о чужое бедро, сжимает его в ладони, мнёт, а другая рука в это время стягивает ремень с узких брюк, и высвобождает твёрдый стояк из плена плотной ткани. А Бутхилл блаженно выдыхает, откидывает голову назад, стыдливо прикрывает лицо руками и снова мычит что-то невнятное. Аргенти спешит поцеловать мужа, отодвигая чужие ладони прочь. Ложится рядом, на бок, и сжимает в кольце розовую, подтекающую головку члена через полупрозрачное, тонкое бельё с такими же кружевами, как на груди. — Ты невероятен, — шепчет он Бутхиллу на ухо, целуя мочку, спускаясь ниже, к щеке, которая уже начинала покрываться щетиной, к шее, целуя свежие засосы, и Бутхилл, не выдерживая такого количества ласок, сводит колени вместе, сжимая чужую руку бедрами, подобно капкану. Аргенти был везде, он знал все его слабые и чувствительные места, и нагло пользовался этим. Но и Бутхилл не возражал. Он таял от прикосновений сильных рук, от поцелуев на шее, ключицах, груди, бёдрах. От сладкого запаха приторного цветочного шампуня. От мягкого, мелодичного голоса, что шептал комплименты во время секса. И сейчас, когда до безобразия длинные пальцы сжимаются кольцом на головке члена, Бутхилл кое-как сдерживает норовивший вырваться стон. А как тут сдерживаться, когда рядом с тобой лежит — чудо, не иначе — мужчина с длинными, развалившимися каскадом красными волосами, у которого глаза — полные похоти и такого же желания, у которого между ног, на брюках, такое же мокрое пятно и выпирающий стояк, натягивающий плотную ткань. — Ты так намок от одних только поцелуев, — Аргенти давит пальцем на уздечку, размазывая по головке аккуратного члена смазку. «И кто собственно в этом виноват», думает про себя Бутхилл. — Если бы я знал, что ты так сильно хочешь меня, — он прикусывает мочку проколотого уха, и стягивает рукой кружевное белье, высвобождая из плена тонкой, промокшей ткани, твёрдый член. — А сам то, — рука ковбоя накрывает пах мужчины, сжимая приличных размеров бугор. Бутхилл улыбается ему, а в его глазах играют, танцуют мелкие огоньки детского озорства. И Аргенти нравится новый настрой мужа. Бутхилл седлает мужчину, садится на чужой пах по-хозяйски, ёрзает, не задумываясь о совести, и начинает расстёгивать чужую рубашку. Медленно, улыбаясь кривой, похотливой, лисьей улыбкой. Он специально выгибается в пояснице, щекочет кончиками длинных волос оголённую кожу ключиц, руками с нескрываемым удовольствием сжимает чужую грудь, трёт ореолы сосков, и целует после мужа в губы, параллельно стягивая с себя обвисшие лямки кружевного белья. Но его останавливают, надевают лямки обратно и поправляют, а после шепчут в губы: — Не снимай, — ладони ложатся на чужие ягодицы, сжимают их, помогают снять брюки. — Тебе идёт, — Аргенти смотрит на открывшийся вид из-за плеча мужа, и с нескрываемым удовольствием сглатывает вязкую, скопившуюся слюну. А Бутхилл смущается, прячется в чужих волосах, проводит по ним пятерней, запутываясь, вдыхая полюбившийся запах, и начиная стягивать с широких плеч рубашку. — Тебе не кажется, что немного не честно, когда ты в одежде, а я нет? — он целует Аргенти в шею, спускается к ключицам, к груди, к поджарому животу, к блядской дорожке красных волос, и доходит до плотно сидящего ремня брюк. — Сможешь без рук? — рука ложится на белую макушку волос, поглаживая. — Сомневаешься во мне? — Ни на минуту. Он поддевает зубами пряжку ремня, высвобождая из застежки, после спускаясь к ширинке. Но сначала он трётся о чужой выпирающий стояк, дразнит, вырывает с чужих поджатых губ тяжёлый выдох, и только после приступает к замку. Бегунок спускается в самый низ, и теперь остаётся только взяться за резинку, чтобы опустить штаны ниже. А можно снять всё вместе, с бельём. И Бутхилл пробует, зацепляется острыми зубами за обе резинки и тянет вниз, пачкая их слюной. Его тут же легонько шлёпает по щеке, истекающая естественной смазкой головка, и он слизывает с неё небольшой шарик — капельку предэякулята. Проходится языком по всей длине, а после берёт губами головку, и обводит её языком, непринужденно лаская, вызвав у любовника протяжный стон. Аргенти поддается бедрами вперёд, охает, когда нежную кожу задевают острые зубы, и сжимает в кулаке белые волосы. — Любимый, не забывай про зубки. Бутхилл вынул член из своего рта, пару раз провел по нему ладонью, мастурбируя, размазывая смазку по основанию, и вновь вобрал внутрь, насаживаясь на него. Член юркнул за щеку и упёрся в неё, а Аргенти вновь толкнулся бедрами навстречу горячему и узкому горлу. И вид открывшийся Аргенти вскружил ему голову окончательно. Его муж — голый, в кружевном белье сидит у него между ног, и с таким похотливым и довольным видом делает ему минет. Он поддается вперед вновь и вновь в теплое нутро рта, а Бутхилл явно был не против, лишь толкаясь навстречу, одобрительно прикрывая глаза с длинными ресницами, обсасывая член и втягивая воздух, имитируя вакуум. Бутхиллу нравилось, как смотрит на него Аргенти, как он стонет тихо в кулак, вдыхает и выдыхает на каждом толчке. Ему нравилось наблюдать, как напрягаются мышцы подтянутого живота, и как сжимается чужая рука на волосах, когда было слишком хорошо. Но его член оставался неудовлетворённым. Он ныл и просил внимания, а головку неприятно натирали кружева, лишь добавляя масла в огонь. И как бы он не старался игнорировать орган, тот требовательно просил внимания, начиная болеть от долгого сдерживания. И он стонет утробно, когда нога мужа начинает натирать основание его члена. Аргенти проводит пальцами по разбухшим венам, по основанию, натирая, лаская, надавливая не сильно на чужую мошонку. А Бутхилл в это время давится чужим членом, и сжимает в кулаках белое одеяло. Аргенти ёрзает тазом, толкаясь каждый раз всё глубже, вдавливая Бутхилла носом в свой пах, и ощущая, как плотное кольцо губ вобрало его член внутрь, он кусает себя за губу до крови и закатывает глаза от удовольствия, изливаясь внутрь. И приходит в себя лишь тогда, когда слышит снизу тихие всхлипы. Бутхилл стоял на коленях перед ним, всё ещё держа, начавший опадать член внутри, сглатывая сперму и посасывая, тихо всхлипывая при этом, и прикрывая руками свой пах. От этого вида сердце Аргенти, кажется, пропускает пару ударов. Он поднимает любовника за руки, и Бутхилл выпускает изо рта вялый член, который начинал заново наливаться возбуждением. Он судорожно вздыхает и дрожит, чувствуя, как Аргенти начинает целовать его и слизывать солёные слёзы. — Любовь моя, прости меня, я сделал тебе больно? — он обнимает его, целует где только можно, и так невесомо, словно касание бабочки. — Почему ты плачешь, солнце моё? — его руки опускаются ниже, но Бутхилл сводит бедра вместе и сворачивается калачиком, прикрываясь. — Неужели ты… — Ничего не говори, иначе я.. Договорить ему не дают, его нагло затыкают поцелуем, нависают сверху и вжимают затылком в мягкую постель. Аргенти сжимает его бока, оглаживает бедра, вклинивается меж чужих бёдер, и трётся своим членом о пах ковбоя. — М-м.. — Бутхилл пытается оттолкнуть мужчину, сжимая руками сильные плечи, царапая их, но в итоге обвивает ногами талию, прижимая к себе, и поддаваясь на ласки мужчины. Аргенти разрывает поцелуй, целует мужа в подбородок, спускается к правому соску, чтобы легонько укусить, оставить новый засос. Спускается ниже, проводит языком по дорожке белых волос, доходя до ещё чувствительного, после недавнего оргазма члена. Аргенти слышит стон, сорвавшийся с уст мужа, и довольно улыбается, лаская его, проводя языком от основания до головки. Бутхилл выгнулся, ёрзая бедрами. Он берёт пенис в руку, оттягивает крайнюю плоть и целует розовую головку. Обводит её языком, заигрывая с уже возбуждённым органом. И звуки, издаваемые Бутхиллом, когда он ласкал его, а тот таял как мороженое на солнце — песня для его ушей. Он целует тазовую кость, проходится дорожкой кратких чмоков по мышцам, натянутым словно струны, и он вновь нежно кусает горошину соска. Ему нравилось наблюдать за тем, как реагирует тело любовника на такие ласки. На его ласки. Как тот всхлипывает и стонет, едва сдерживая себя, как поддается вперёд, чтобы получить ещё одно касание, как ёрзает нетерпеливо, как сминает постель в кулаках и дышит загнанно, как дикий зверь. Всё это пьянило и выбивало последние трезвые мысли, всё это возбуждало даже больше чем бельё сегодня надетое на нём. И будь Аргенти художником, нарисовал бы его во всех позах, запечатлев его на века, на холсте в ярких красках. Каждый изгиб, каждую мышцу, каждую клеточку тела, потому что Бутхилл настоящее произведение искусства, хоть и сам он не принимает этого. Его волосы, словно шелковые нити, которые так старательно плел шелкопряд, небрежно разметались по постели, выстраивая причудливый узор. Его лицо, красное, как только что распустившийся мак на солнце. Капельки пота на его теле, словно роса на рассвете. А его обворожительная улыбка с рядом острых зубов, и тонкая линия искусанных губ.. От него он сходит с ума. У него явно едет крыша. — Развернись, — шепчет Аргенти, нависая над ним. И Бутхилл слушается, становится в коленно-локтевую, падает лицом в подушку, сжимая её в руках, и прогибаясь в пояснице. Он целует его в шею, проводит рукой по возбуждённому члену, поцелуями спускается ниже, к ягодицам. Набухший от новой волны возбуждения член мужчины просил удовлетворения, но в приоритете у Аргенти был его муж. Он кусает его ягодицы, раздвигает их, стягивает прозрачное бельё, открывая взор на алеющее узкое колечко ануса. — Ты что собрался? — Бутхилл оборачивается, но его тут же легонько шлёпают по ягодице, и он вновь падает лицом в подушку, и бурчит что-то себе под нос. Аргенти касается языком ягодицы, скользя ближе к сжимающейся от предвкушения дырочке. Он мокро облизывает её, а после ловко проникает внутрь без промедления. И хриплый стон сверху огласил, что он делает всё правильно. — Твою мать.. — бормотал ковбой, утыкаясь лицом в постель, чтобы заглушить новый возглас, — Чёрт тебя подери… Ему хотелось хвататься за всё подряд, яростно сминать простыни, дрыгать ногами в разные стороны, лишь бы не чувствовать, как же ему приятно от подобных ласок. Аргенти отвлекается, только для того чтобы вновь шлёпнуть по ягодице, на этот раз громко, сильно, оставляя яркую красную отметину от руки. — Не ругайся, когда в доме ребёнок. — Ты только сейчас об этом вспом..а-ах.. Его снова прерывают, на этот раз вставляя сразу два пальца в узкое колечко мышц. — Я тебя ненавижу.. — прошипел Бутхилл и прогнулся в пояснице. — Я тоже тебя люблю — он целует его плечи, водит длинными пальцами в узком нутре, раздвигая их на манере ножниц, растягивая. Аргенти покрывает его краткими поцелуями, слизывает капельки пота с шеи, и рвано дышит еле сдерживаясь. Пальцы начинают вбиваться в анус с большей скоростью. И Аргенти знает ему не больно — приятно. Даже слишком. Потому что когда палец проходится по заветной точке Бутхилл выгибается, стонет в подушку, ругается тихо. — Войди ты уже, — хныкал он от нетерпения. Пальцы покидают растянутое нутро, и теперь в него направлена головка члена мужчины. Аргенти медленно, без расторопности начал входить в предварительно растянутую дырочку, но ему все равно было узко. Неделя разлуки и забот дала о себе знать. — Давай же, трахни меня, — нетерпеливо проскулил Бутхилл, сжимая в ладонях края подушки. Но на Аргенти провокации не работали. Он продолжал входить медленно, в своем темпе, не желая доставлять боли. Член вошел почти полностью, и тогда Аргенти даёт время любовнику привыкнуть, но тот нетерпеливо дёргается, поддается назад, насаживаясь, от чего лучшим решением кажется — прижать того плотно к кровати, впечатав в постель. — Ах-х… — застонал Бутхилл, когда не малых размеров член проходится по заветной точке под новым углом. Аргенти был на пределе, а Бутхилл словно маленький бесёнок, как всегда не мог усидеть на месте и потерпеть немного. Он начинает двигаться, плавно наращивая темп, целуя затылок мужа, оставляя засосы. — Тебе не больно? — интересуется мужчина. — Нет, ах-х.. — постанывает Бутхилл — Быстрее..прошу тебя.. Но, Аргенти продолжал входить с издевательской нежностью, плавно двигая тазом. — Ещё.. — новый толчок, на этот раз до упора, — Ах-х..Да! — ковбою казалось, что все его тело — оголённый провод. Любое касание приносило волну удовольствия, которая накатывала, словно разряды молний, которые пробегались по каждому позвонку. Аргенти проталкивает два пальца в рот любовнику, зажимая язык между ними. — Тебе нужно быть тихим, ты же не хочешь разбудить Оливку? А Бутхилл вздрагивает всем телом, когда мужчина начинает наращивать темп, и кусает того за пальцы, смыкая челюсти. Аргенти тихо стонет ему на ухо, продолжая толкаться в податливое тело, и задавая быстрый, размашистый темп. И Бутхилл уже давно ничего не соображает, потому что перед глазами пляшут яркие звёздочки, рисуя красивые, цветные линии. А всего чего хотелось — захлебнуться в этих ощущениях и кончить наконец. И были бы у него датчики — зашкаливающие показатели на них точно бы треснули и сошли с ума вместе с ним. Его обнимают за живот, поддерживают, и ускоряются, выбивая стоны сквозь плотно сомкнутые губы. Волосы липнут к блестящему от пота лбу, а ресницы давно склеились меж собой. Он дрожит от взрывающегося фейерверка внутри, и стонет протяжно, кусая чужую ладонь, кончая и пачкая простыни под собой. Аргенти кончает следом, едва успевая выйти, изливаясь в руку, и падая рядом. Он лежит несколько минут, приходит в себя, и поворачиваясь к мужу, не открывая глаз, целует того куда-то в область подбородка. — Ты в порядке? — шепчет он едва слышно. — Папа? Аргенти открывает глаза и смотрит сначала на Бутхилла, который прикрылся простынями, а потом на девочку, что стояла в дверном проёме, потирая глаза руками.