Полностью

Глеб сходил с ума. Эти отношения, этот брак тянул его на дно. Точнее, он тянул на дно. Все это: и брак, и свою жену. Вообще все, что его окружало. Он не мог справиться со своими зависимостями и проблемами, так что перспектива будущей семьи была бессмысленна, пока он не станет здоровым. Этого не предвидилось, поэтому они качались на опасных качелях, которые при малейшей ошибке или оплошности полетят в обрыв, кто-то точно сорветься и улетит в пропасть. Глеб страдал. Сильно страдал. Он не любил, но был зависим и привязан. Нравилось ему ласка и забота от противоположного пола, тем более от человека, который был ему так хорошо знаком, с которым он прежде хотел связать жизнь. Но получилось, как получилось. Все перепуталось, переплелось и вышло месиво, распутать которое было практически нереально. В очередной дождливый день, лежа на кровати, Викторов опять сидел над фотографиями бывшей жены и рассматривал их часами, пытаясь заметить каждую деталь. В один момент он застонал, запрокинув голову назад и откинул телефон в сторону. Все это было раздражающе, но скучал он сильнее. Уже чуть ли не гадая на таро, Глеб хотел всему способами понять и узнать что-нибудь об этой женщине, о том, что сейчас в её жизни. Что она думает о нем. Несколько дней подряд они встречались в Серафимом и обсуждали эту ситуацию, прокручивая в голове разный исход. Сидорин изрядно утомился от этого. Он любил Глеба, но это сильно давило на него и портило настроение, заставляя его сходить с ума. А когда в следующий вечер Глеб позвонил с предложением, чтоб Сима приехал к нему в гости, почти хотел отказать, но его голос и улыбка, которую он почти видел, точно представил перед собой, заставила его согласиться и поехать в уже сильно знакомую квартиру. Серафим пришел в комнату быстрым шагом, захлопывая за собой дверь, от чего Глеб слегка дернулся, мысленно проклиная себя за это. — Здарово, брат. — Привет, Сима. Парни обменялись легкими встречными объятиями. Ну, инициатором разорвать, был Серафим, который видел, что Глеб явно чем-то взволнован и уже не может сидеть на месте. — Ну, говори. — Сима, как ты думаешь, а что если я поеду в её ресторан и сяду за наш стол с друго девушкой? Возьму кого-нибудь, похуй вообще, внимание Даша точно обратит. «Её» рестораном назывался тот, где они постоянно бывали, она всегда просила идти туда. Серафим практически застонал от тупости и непонимания того, что ему делать: плакать или смеяться. Его друг просто спятил: так он уже правда начал думать, хотя до этого оправдывал для себя каждое его действие. — Глеб, ну это пиздец. Прости меня конечно, но ты реально страдаешь хуйней. Я советую закончить тебе это всё, и вообще как можно скорее. — Закончить что? У меня и так ничего нету, — злобно ответил Викторов, фыркнув. Он все равно ждал мнение на свое предложение. — Честно, брат, это пиздец. Это клиника. Ты хочешь, сука, заставить своего любимого человека страдать. Тебе вообще заняться нечем? — искренне не понимал Серафим. Он сильно злился на него. В какой момент их общение начало строиться на обсуждении девушек, если конкретнее, одной девушки, и продолжилось вот такими предложениями и обсуждениями. И он не мог поверить, что ему сейчас приходилось объяснять взрослому человеку, что приносить боль тем, кого любишь — плохая затея. — Ну, а у тебя есть какие-то другие предложения? Можем пойти в парк, который рядом с ней. Она будет там точно. — Глеб, я не вижу нихуя смысла. Я честно этого не понимаю, зачем мы это делаем. Это хуйня. — Да что ты понимаешь?! Ты понятия не имеешь, что я чувствую! Ты, блять, не влюблен, сука! — взревел названный, чуть ли не скрипя зубами от злости. Пошатанная психика быстро проснулась и дала о себе знать, вываливая яд на близкого друга. — Если я ничего не понимаю, зачем ты со мной общаешься? — сделал ответный удар Серафим, чувствуя заражающуюся бурю внутри. — Иди нахуй, Серафим! Ты вообще нихуя не понимаешь! Отьебись от меня! — продолжал орать Глеб, пока Серафим сжимал ладони в кулаки, впиваясь ногтями в кожу. Сидорин, напоследок посмотрев полными болью глазами на Глеба, развернулся и ушел к входной двери, быстро обуваясь. Он не ждал, что тот пойдет за ним: он знал, что не пойдет. Выйдя на улицу, Серафим не знал, за что взяться. Неприятное чувство тошноты охватило его, да так, что не хотелось даже курить. Сигареты не привлекали. Было больно. Столько заботы, поддержки, времени и внимания были потрачены. А в ответ на них — это. Признаться он себе в этом смог. И обидно. Как будто все твои слова и старания — об стенку. Глеб мог говорить, не подумав перед этим, но на Сидорина это не распространялось. Уж оскорбления — точно. Глеб, когда понял, что натворил, встал в ступор. Чем больше он прокручивал в голове то, что сказал, тем больше понимал, какой он придурок. Что он наделал. Это приземлило его очень быстро. То, насколько он отвратительный. А потом пришло сожаление. Он весь извертелся, а потом силы покинули его и он сидел, оперевшись на спинку кровати, смотря вперед. Хотелось рыдать, кричать, стонать, пищать, скулить, и одновременно не хотелось абсолютно ничего. Наступила полневшая тишина внутри и все чувства покинули тело вместе с силами. Татуированные руки плашмя упали на мягкую поверхность. Глеб начал захлебываться в слезах. Мозг повторял снова и снова те факты и фразы, которые резали по сердцу сильнее и сильнее. Слезы текли ручьем без остановки и Глеб жалел, что не умер, когда так хотел. Хотелось вскрыть себе вены, закинуться таблетками. Лишь бы эти мучения закончились. Его душа рвалась на части, разрывалась на маленькие кусочки, не давая надежды на возможность восстановления. Он рыдал так громко, что казалось было слышно на километры. В моменте перед его глазами была только белая мутная стена из слез, Глеб не видел ничего. Не успевал, да уже и не пытался стереть все новые и новые слезы, которые сделали его лицо до невозможности мокрым. В пучину потемневшего сознания не могли достучаться адекватные мысли от слова совсем и Глеб ничего не понимал: вообще ничего. Серафим знал, что вернётся. Он специально не уезжал домой, ведь понимал, что получит звонок. И правда, спустя час, пока Сидорин ходил по району, просто пытаясь отдышаться и успокоиться, телефон завибрировал. — С-Сима. — Глеб, это пиздец, — хотел сказать Серафим грубым голосом, но слыша всхлипы на другом конце трубки, не смог. — Сима… Я… Мне так стыдно, б-блять, я … Прости…- пытался максимально невнятно объясниться он, но получалась каша, которую разобрать было очень сложно. — Я скоро буду. Не делай ничего с собой. Выключив телефон, Серафим посмотрел на небо, которое уже потемнело. Правильно ли он поступал? Стоило ли это того? Поднявшись на нужный этаж, он стоял у квартиры, но не мог заставить себя нажать на ручку. Он почти начал сам дрожать, боясь, что сорвется и успокаивать нужно будет его. Но он все-таки вошел. Тихо, медленно открыв дверь в спальню, он увидел его. Кудрявый полу сидел, полу лежал, с полностью красным лицом, мокрым от слез, взъерошенными волосами, его руки дрожали. Немного подойдя ближе, Серафим встал, как вкопанный. Ему самому было пиздецки больно. — Сима…- промямлил Глеб, вставая с лежачего положения. — Сима…- повторил он, намного громче и настойчивее, слезая с кровати, чуть не упав. Он подскочил к другу и упал на колени, цепляясь за его ноги. — Прости меня… Прости пожалуйста… Мне так жаль, так жаль…- только повторял он, рыдая. Он так крепко обхватил ноги Сидорина, что не давал ни попытки вырваться из сильной хватки и поднять его. Серафим был не то, что в шоке. Это было мягко сказано. Пытаясь поднять Глеба, который как обезьянка зацепился за него, все мысли улетучились из головы. В итоге он рухнул на колени к нему, перехватывая чужие руки. — Глеб! Глеб, посмотри на меня. Да чтоб тебя! Спустя несколько мгновений, Серафим все-таки смог остановить его и обхватить лицо ладонями, за тавря посмотреть на него. Заплаканные глаза разрывали его сердце. — Солнце…- прошептал он и прижал Глеба к себе, пока тот начал завывать с новой силой. Он только шептал: «Прости». Громкие рыдания накрыли вновь накрыли Глеба и Викторов растекся лужицей в руках Симы, который обнимал его, лишь бы тот остался цел. Только спустя полчаса Глеб смог более менее успокоиться, и позволил другу взять себя на руки и перенести на кровать. Серафим лег и положил кудрявого рядом, все так же обнимая. — Серафим, прости меня. Мне очень жаль. Я самый огромный долбаеб из всех. Я так виноват. Прости меня, пожалуйста. — Еще раз ты мне вытворишь такую хуйню, братик, и я больше не вернусь. Конечно, блять, прощаю. Куда денусь, — ответил он, перебирая мягкие волосы. — Я так тебя люблю, — уже более внятно, прошептал Глеб. — Взаимно, — сказал Серафим, целуя Викторова в лоб.