Легенда о лисьем генерале и писателе

Хэйан-кё лишился звания столицы не больше года назад, но вся молодёжь уже рванулась в новый Токио, где теперь находился императорский двор и все современные блага. Отец Аято — Такано Курэсава — сидел в своём кабинете, грязно ругаясь себе под нос. Он был уверен в ошибочных утверждениях местных военных, которые твердили на право и на лево, что центр Японии перенесётся совсем скоро. Многие их тогда не послушали, в том числе разочарованный мужчина, горько сожалеющий теперь о простой человеческой надежде на "лучшее". Сколько ему обошёлся этот переезд в ныне забытый город? Так хотелось благополучия и внимания, что, наплевав на все предупреждения, Курэсава потратил большую часть сбережений, поставленных на развитие своей мастерской. — Всё пропало, — разбито выдавил из себя пьяный человек. Да, только сакэ и мог ему сейчас помочь. Забывшись в никчёмных мечтах, мужчина бормотал что-то нечленораздельное. Иоко, до сего момента наблюдающая за мужем сквозь щель приоткрытой двери, нахмурилась и зашла в рабочее пространство главы семьи. Вежливая при гостях, непоколебимая перед трудностями — такой она была всегда. Подол её кимоно небрежно бился о щиколотки от быстрого и уверенного шага. Ткань футомоно слегка тревожила кожу, не давая ей в полную меру дышать и растягиваться. При первом надевании одежда из неё могла показаться жутко неудобной, сковывающей движения, но со временем привыкаешь ко всему. И к некачественной продукции, от которой потом остаются растёртые следы, и к ночным сменам у постели очередного заболевшего ребёнка на работе, и к постоянному отсутствию средств существования. А ещё к мужу, ежегодно устраивающему ей испытания на силу духа. "То картами пытался прокормиться, теперь вот — переезд устроил", — мысленно причитала девушка, массируя переносицу. Стремительно сократив расстояние между ней и горе-авантюристом, Иоко вырвала полупустую бутыль из рук Курэсавы, полностью игнорируя его протестующие завывания. — Чего ты, женщина, творишь?! — упитый в стельку мужчина потянулся к алкоголю, отобранному его женой, но на своё удивление встретился со стальной хваткой у самого горлышка сосуда. Пыхтение нетрезвого человека оказалось невыносимо противным для слуха заядлой трезвинницы. — Заткнись, Такано, и слушай меня! — сквозь зубы процедила разгневанная девушка. После второй попытки возвращения алкоголя себе, ремесленник не смог удержаться на шатающихся ногах, едва державших его, — громкая пощёчина размыла все грани перед глазами и он упал без сопротивления. Красный след ладони с, более или менее ухоженными, длинными ногтями разукрасил ушибленное место. Потеряв пару секунд на отряхивание зашедшейся ладони, Иоко встала на колени и притянула мужа за горловину домашнего кимоно, зло глядя в потерявшие фокус глаза. Она пыталась мысленно донести до супруга всю свою обиду на него за вечные провалы во всём — начиная работой, заканчивая отцовством. Минуту в кабинете стояла гробовая тишина. Из открытого окна в комнату залетел лёгкий ветерок, пошуршал несколькими бумагами, разложенными на столе, потрепал дверные колокольчики, в их переливах отражая самое громкое молчание на свете. По, разгорячённой от удара, щеке скатилась слеза трезвости. Затем вторая, третья, пятая, а потом и вовсе водопад солёных капель полился из тёмных омутов раскаяния. Было больно. Но не столько физически, сколько морально. Так ужасно оказалось осознавать свою никчёмность и беспомощность в этой ситуации. Деньги потрачены, друзья потеряны, любовь увядает на глазах. Курэсава согнулся напополам, положив тяжёлую голову на колени девушки. Самая худшая мысль из всех возможных посетила его прямо сейчас: "Я её не достоин". От дробящих кости чувств не было спасения. Чтобы выжить ему понадобилось закричать и кричал он долго, утыкаясь в полы платья любимой. Иоко сама не заметила, когда отпустила горловину и когда желание придушить на месте превратилось в понимающее поглаживание по спине. Она хотела развестись с ним, даже несмотря на порицание общества, а в итоге, как обычно, успокаивает. Это ли не есть истинная красота верности одному-единственному человеку? — Всё будет хорошо, обещаю, — шептала девушка надрывным голосом. — Мы выберемся. Выбирались раньше и теперь не утонем, честно. Слышишь меня, Такано? Судя по лёгкой возне, он слышал всё. Так они просидели около семи-десяти минут, успокаивая сорванное дыхание. А тем временем мальчишка за дверью внимательно наблюдал. Его взгляд, полный отчаяния, хмуро перебегал от одного родителя к другому. Не делая резких движений, Аято потихоньку спустился на первый этаж по деревянной лестнице. Ребёнок, не впервой видевший подобную истерию отца, сердито закатил глаза и вышел из дома, направляясь к малоизвестной полянке, где можно посидеть в одиночестве, не слыша очередного скандала взрослых. Улица ослепила мальчишку яркими красками выходного дня. Светило полуденное солнце, стрекотали цикады, засевшие где-то в листве деревьев. Свежий воздух немного расправил морщинку между нахмеренными бровями Аято, сделав его взгляд чуть мягче. Месяц глицинии был в самом разгаре, потому людей на улицах оказалось немного — все заняты посевами. Торговцы, не обращая внимания на воскресенье и положеный отдых, всё так же впихивали свои продукции редким покупателям, нахваливая качество, как только пожелают. За прилавком следили хозяйские дети, изредка обслуживающие накативших посетителей. Шумно. Такано младший закрыл уши ладошками и быстрым шагом преодолел квартал. Да, сегодня мало народу, но это ничего не говорило хмурому, одинокому ребёнку, который мечтал сбежать от общества вообще. Никаких денег, проблем и ссор, никаких переездов и рисков. Его мир был пуст, тёмен, полон похоронной тишины. Вот, о чём мечтал Аято. Он свернул за одноэтажный домишко с покатой соломенной крышей, перелез через бамбуковый забор, оттолкнувшись от небольшого выступа в стене. Теперь следовало пересечь улицу, куда обычно родители запрещают соваться своим детям — известный квартал красных фонарей. Здесь оказалось достаточно безлюдно: несколько хозяев публичных домов, сидящих на террасах или у окон, женщины, подметающие пороги после пыльных подошв гостей, совсем юные девушки, кормящие бездомных животных за углом. Тут мальчик знал каждого в лицо и позволял себе дружественную улыбку для каждого, кого встретит на пути. — Сестрицы, здравствуйте! — вежливо помахал он рукой работницам местного заведения. Четыре пары милых глаз радостно уставились на ребёнка. — Такано! Иди к нам скорее! — позвала, на вид самая старшая, девчушка с темно-русыми волосами, отрезанными под аккуратное каре. Её голубое хаори, уже не раз перешитое владелицей, мягко струилось по фигуре. Были с ней две близняшки, быть может на год помладше, с идеально заплетёнными косами блёкло-рыжих локонов, их можно было отличить по цвету глаз: у Харуки янтарные, а у Харуми они были немного с зелёным; да красавица кореянка, завезёная пару лет назад. Все четверо прекрасно общались между собой, сплочаясь против совсем неприятных клиентов. Аято доверял им, как самому себе и подбежал, не раздумывая. — Давно тебя не видно, милый. Что-то случилось? — спросила старшая Сэнго. Она была самой понимающей из всей четвёрки. Никогда не задавали лишних вопросов — только приемлемые переживательные слова. Харуки наклонилась, чтобы потрепать мальчишку по смоляным, немного растрёпанными волосам. Харуми шлёпнула сестру по руке со словами: — Он не любит этого, дура! — А от меня любит, — убийственным взглядом стрельнула в близняшку девушка. — Правда, Аято? С видом самого счастливого человека на свете мальчик обнял сестёр, достав им затылком до линии глаз. Скоро отстранившись, он перевёл взгляд на Сэнго. — Опять отец все деньги потратил. Тяжко вздохнув, старшая разочарованно покачала головой. Ей не нравилось то, как растёт этот малец. Уже почти потеряв сострадание, Такано закрывается от мира, становится чёрствым, с детства забывая про помощь ближнему. "Ещё чуть-чуть и копией нашего нанимателя станет", — с досадой думала девица. Со Хьюн, молчавшая до сего момента, цокнула языком в негодовании. — Очевидно: переезд дорогой сейчас, материалы, пьянь ещё эта. Разумеется ничего не осталось, — злилась кореянка. Её тон, манера и прямолинейность вызывали восхищение у всех, но при том невероятно раздражали. А мальчику нравилась в ней такая особенность, перчинка. — Хьюн-тян, замолчи! — неугомонная Харуми снова принялась критиковать всё, что видит. — Да ладно, я и сам знал, что так будет. Мама тоже знала, — равнодушно пожал плечами Аято. — Однако ничего не сделали. — Главное продержаться вам сейчас. Не возвращайся только к нам, идёт? — Харуки обняла себя за плечи и нервно поёжилась. — У нас владелец сменился. Жуткий тип. — Неприятный, — закивала в знак согласия её сестра, остывшая за секунду. — А куда Иоши-доно делся? — Убили, — мрачно процедила Со Хьюн. — Не убили, — возразила Сэнго. — Не убили, а предложили оставить пост, заплатив, на минуточку, за это. Никакого убийства не было, — она повернула голову в сторону озадаченного младшего. — Просто сплетни. — Ясно. Жаль, что всё так вышло, — сочувственно склонил голову Аято. В честь печального известия наступила минута молчания. После неё юнец учтиво поклонился девушкам и побрёл дальше, здороваясь на ходу со знакомыми лицами. Оставшиеся в переулке работницы провожали его восьмью взглядами вслед. *** Место назначения — лесная полянка — маленькое по площади, но огромное для детского мира. Высокие кустарники непроходимой стеной оградили, залитое солнцем, море трав и растений. Ручей, протекающий неподалёку с другой стороны, выступал естественным барьером для неприятелей. Листва клёнов спасала от зноя. Здесь, под корнями одного из них, находился тайник, в котором уже не первый месяц лежал секрет — деревянный игрушечный меч. Малец очень не хотел признаваться себе в его краже, особенно при учёте того факта, что сворована эта катана была с прилавка собственного отца. Откровенно говоря, Такано не видел в своём проступке ничего плохого, ведь главная задача "не попасться с поличным" оказалась выполненной. Он хранил оружие, как зеницу ока, возвращаясь сюда снова и снова бережно заворачивал в, замаранную песком и землёй, ткань. Там же лежал потрёпанный "Бусидо", выигранный на спор у какого-то бродяги. Заповедям из него Аято старался подчиняться настолько, насколько только мог. Чтобы лишний раз "не обидеть слабого словом" ему пришлось научиться молчать по-особенному, говоря тишиной оскорбительнее, чем любыми предложениями вслух. Возвращаясь сюда в самые трудные времена, мальчик забывался в тренировках. Целью для отработки ударов он выбрал ствол одного дерева, стоящего чуть поодаль. Снова и снова отбивая кору, оставляя царапины, которые не затянуться и после тысячи лет, пробивая новую вмятину, Такано вымещал всю злость с обидой, что накопились в его, уже давно не детском, мозгу. После проведения подобных дисциплин, навыки юнца теперь соответствовали оценке "хорошо" для такого возраста. Но всё это делалось не с целью стать лучше, а просто стало способом самоконтроля до момента тотального одиночества. Он постепенно превращался в того, о чьей жизни тайно грезил по ночам — свободный, не жалеющий врагов, не щадящий предателей, не дающий второго шанса, самурай. Взрослый в теле ребёнка. Уходя, Аято сбрасывал с себя невидимые доспехи оперой, облачаясь в привычный всем образ десятилетнего мальчика, который привлекает взгляды на улицах, недоступных большинству его ровесников. Парнишки с вечно спадающей на глаза чёлкой, одетого в красивый, пусть даже дешёвый, золотисто-белый кимоно и чёрной накидкой, с мазолями на детских руках от постоянных физических нагрузок на них, с равнодушной улыбкой, не каждому доступной. Он возвращался домой в надежде не прийти никуда.