Легенда о лисьем генерале и писателе

Холодно. Начинающий писатель вновь сжимает в руке керамическую о-тёко, не замечая уже образовавшихся на ней трещин. Он стучит чашей по столу в тесном кабинете, разбрызгивая сакэ на древесную поверхность. Слишком резко ничего не изменилось. Ссоры, скандалы по той же причине, что и раньше, те же отговорки и всплески руками в животной ярости из-за отобранной добычи. Ледяной взгляд трезвых глаз, смотрящих с презрением в пьяную глубь. Только теперь Аято не уйти от всех проблем — он гневно отбирает алкоголь и толкает отца спиной к стене. Парень совсем забывает о сервизе, давно лопнувшем от стальных тисков его ладони, по которой заструилась алая вереница крови. Несколько маленьких осколков впились в грубую кожу, но и на это внимание не обращают. — Это ты виноват! — не своим голосом кричит юноша. — Ты за ней не следил! Ты её довёл до такого! Захмелевший ремесленник больно бьётся затылком об висящую над ним полку, на которой стояли заготовки фигурок. Брусочки звонко попадали на пол, разлетелись в разные стороны. Мужчина не сопротивляется гневу сына — сам полностью согласен с ним. Зря так резко сообщил, зря не подбирал слова, зря не оставил эти жалкие попытки выбиться в люди! Голова начала болеть с удвоенной силой, пелена слёз застлала обзор жгучей пеленой. Такано с ненавистью взирал на старшего, раздумывая о сложившейся ситуации. "Нет, так не пойдёт. Буду ещё на него свои силы тратить," — гуманно решает парень и, испустя тяжёлый вздох, поправляет сбившееся кимоно, отряхивается. За окнами столпились любопытные зеваки, желающие разузнать о причине новой потасовки в этой семье. Сколько бы Курэсава с женой и ребёнком не пытались вести себя тихо, а всё равно соседи наверняка знали об их проблемах даже больше самих конфликтующих. Благо, вечерний туман с подступающей темнотой закрывали собой два тёмных силуэта: пошатывающегося от крепкой выпивки отца и спокойно стоящего поодаль парня, воспитанного самурайским кодексом чести. Фигура последнего круто развернулась в скорбном молчании, прошествовала к двери кабинета и, тихо затворив её, вышла куда-то в глубь дома. Аято остановился у самого порога гостиной, в которой дожидался его врач с трупом матери, лежащем на футоне. Дощатый пол заскрипел под босыми ногами молодого человека, сочиняя прощальную песню для своей почившей хозяйки, а нарастающий ветер, качающий бамбуковые стены, вторил ему, аккомпанируя. Излюбленные, затрёпанные гобелены резко потускнели, словно с душой женщины испарились и их краски. Лишь один из них — с двумя карпами кои в сине-фиолетовой глади пруда — ещё держался, не сдаваясь общей тоске. Это полотно подарил двоюродный дядя по маминой линии на третий день рождения сыночка Иоко. С того момента между младшим Такано и даром родственника возросла необычная связь. Всё в бедной минке зависело от прекрасной девушки: если у неё болела голова, то обязательно должна упасть хотя бы одна тарелка, прихватило сердце — протечёт крыша, застала болезнь и обязательно слетит с петлей парадная дверь. Ей подчинялись каждая пылинка, паутина или что-то ещё менее существенное, никак не поддающееся под влияние других людей. А прекрасные карпы с рыже-чёрными спинками вечно уплывали от заботливых женских рук, передавая влияние над собой мальчику, давно переросшему в юношу, но непреклонному во все времена. Сейчас рыбки ничем не отличались от вчерашних себя, ровно как лицо их владельца, по пришествии в комнату. — Извините, что так долго, господин Хитоши. Лекарь было сочувственно взглянул на новоприбывшего и тот час изумлённо вскинул поседевшие за долгие годы жизни брови. Аято, только узнавший о кончине собственной матери, заинтересованно разглядывал её посеревшую кожу так, словно подобные картины успели ему откровенно надоесть. Он безразлично водил глазами по трупу, будто не понимая всю суть происходящего. Сухой взгляд остановился на шее, где осталась странгуляционная борозда от грубой шершавости верёвки. — Самоубийство? — повернулся к врачу парень. Выбившаяся из короткого хвоста угольно-чёрная прядь волос разделила его лик на две половины. Лёгким движением руки Такано откинул её назад, закрепив довольно дешёвым кандзаси. Только сейчас, ненадолго отвлечась от созерцания ужасного зрелища, он позволил себе трепетно прикрыть веки, выражая этим столько эмоций, сколько было нужно для человеческого минимума. Ни слезинки — немного подрагивающие ресницы и вновь бесстрастный вид. — Да, всё верно. Произошло где-то два-три часа назад, — растерянно прошелестел деревенский врач, не в силах смириться с мыслью об искреннем равнодушии сына умершей. Тяжёлой лавиной свалилась на плечи мужчин тишина. — Она не успела дочитать мой роман до конца, — как бы между прочим вставил Аято, не беспокоясь о том, что подобное заявление будет казаться неуместным. — Где теперь искать критика, который... — Да Вы в своём уме?! — негодующе воскликнул старик Хитоши. В его потухших глазах замерцали молнии гнева. — У Вас мать умерла! Хоть бы попрощались с ней подобающе сыну! — Иоко-сан простилась со мной ещё днём, — отвёл взгляд тёмных, как безлунная ночь, глаз писатель. — Как это? Развернувшись к окну лицом, Такано почти проваливается в сон из-за резко накатившей усталости. Непомерным усилием воли он приводит мысли в порядок, не разрешив им пуститься в бега на просторах бредовой фантазии утопленного разума. — После обеда она подозвала меня, — начал юноша свой рассказ, углубляясь в подробности. Тогда солнце заволокло кучевыми облаками. Они — Аято и Иоко — вышли на террасу, чтобы побеседовать о новой главе его произведения, пожаловаться друг другу на несправедливость современных издательств и просто обсудить насущные проблемы, предлагая друг другу идеи их решения. Так происходило последние шесть месяцев. Соседские ребятишки слонялись по двору, прерывая конструктивную беседу родственников вечными криками. Молодого человека это крайне раздражало, о чём он прямо сказал матери. — Привыкай. Без меня станет ещё хуже, уж поверь, — спокойно отмахнулась женщина. — В каком смысле? — уточнительно прищурился младший Такано, чуть наклоняясь вперёд, заинтересованно вслушиваясь в ответ собеседницы. — Сегодня ночью меня не станет, — преспокойно пожала плечами Иоко. — Я планирую уйти из жизни здесь, чем в какой-нибудь дыре, в которую твой отец нас так или иначе загонит. Не обидишься? — С чего бы? — понимающе хмыкнул её сын. — Мне его следует в этом винить? — Не вини никого, — раздражённо огрызнулась завидная красавица, неудачно полюбившая авантюриста с наклонностями к вредным привычкам. Нет, в этом решении была виновата только она. Она не послушала родителей, она бросила всё, что могла получить, она выбрала день своей смерти самостоятельно, рассчитывая на принятие этого факта, как данность. — Хоть немного можно? — непробиваемым сарказмом упрашивал мать юноша. Подумав, женщина одобрительно кивнула и продолжила комментировать продолжение книги. — Как-то так мы и порешили, — закончил с пояснением холодный голос молодого человека, смотрящего сквозь сами горы, виднеющиеся за окном. Над ними начала зардеться бледная заря, в скором времени переросшая в полноценный восход раскалённого летнего солнца. Поражённый, как ядом от услышанного, лекарь тупо моргал, не в состоянии вымолвить и слова. Вновь стало очень тихо. Тогда, не веря своим глазам, Хитоши увидел, как со спины к одинокому Аято подходит еле заметный силует девушки невероятно привлекательной внешности, ласково, по-матерински, гладит парня по волосам, поправляя в них украшение, даёт лёгкий подзатыльник и растворяется, стоит только утренним нежным лучами докоснуться до её бледной кожи. В последние секунды своего пребывания в комнате девушка, не переставая лохматить Такано, смотрела чуть надменным взглядом на старика. Взглядом, столь же прекрасным, как она сама, взглядом тёплым, но далёким от простого человеческого. Взглядом сына. Стоило ей раствориться в рассвете, как Аято развернулся, устремив скучающий взор на медика, и сказал тому, что он может быть свободен, предварительно поклонившись в благодарном поклоне.