Здравомыслие

      Когда тяжёлые веки Саймона открылись, Мари, как он и ожидал (нежеланно, но принудительно), не было поблизости и его пробуждение было сопровождено привычным одиночеством, от которого лёгкие каждый раз вставали колом, задерживая дыхание в надежде на то, что кто-то побудет рядом с ним не настолько ничтожно короткий промежуток времени. Не тварь, скрытая в тенях ночи Стокгольма; кто-то не обременённый бесчеловечностью. И внешне, и внутренне. Но на исчезновении Эрикссон не прекращалась катушка бобины, поэтому Саймон встаёт с ломкой в конечностях после неудобного сна, продолжая исполнение своей цели добраться до дома. Хотя, на удивление, несмотря на физическую боль, Хенрикссон почувствовал себя выспавшимся, более деятельным, чем был изначально. Это заставило приободриться и увеличить шаг. Украдкой карие глаза бросаются на цветок из человеческого мяса, грязный и порочный, запятнанный кровью и копотью тоннеля метро, в котором прятался, выжидая жертву. Наверняка у основания сновались личинки, объедающие плоть. От мысли стало неприятно, в горле почувствовался укол тошноты. От него надо избавиться, и как можно скорее.

***

      Похождения в тусклых, давящих коридорах блёклых жёлтых и красных тонов, обузданных смрадом масла и металлической пыли, прошли не задаром: были найдены нужные рычаги для подачи энергии поезду, который, впоследствии, устранил важнейшую на момент появления Саймона в метро проблему. Свисающие с потолка ветви живого цветка сейчас напоминали оборванные провода электричества, а изуродованный стебель, на котором неопределённым образом располагались лица неизвестных Хенрикссону людей, больше походил теперь на глупую декорацию фильма ужасов, спектакля или оперы. Пнув один из вырванных с корнем руки-ветви, парень прошел в ближайшую дверь для дальнейших поисков. Двери вели в многочисленные вентиляции, объятые мраком.       Со всех сторон по ушам бил звук периодичного стука по металлическим вентиляционным трубам, словно по ним ним кто-то бегал, прыгал, дребезжал арматурой по внешним стенкам, пока Саймон ползал в них, прорываясь до следующей станции метро. Монстры, сваливающиеся как снег летом на голову Хенрикссона, вызывали испуг, смешанный грубо, словно краска на чистейшей палитре, с гневом, раздражением, образуя грязный тусклый оттенок. Хенрикссон и раньше воспринимал эти набитые мясом и костями мешки из кожи не более, чем помехи на пути, но сейчас, почему-то, это ощущалось особенно остро. С каждой убитой тушей становилось легче, Саймон получал умиротворение, словно вместе с ним умирал один его страх, его частичка, оттягивая от желания забиться и сдаться, зареветь, уродуя лицо солёными слезами. Или, словно с каждым побеждённым чудищем отслаивался наращённый слоями гнили гнев с его сердца, заставляя отпустить все эмоции, весь негатив и прийти к смирению, долгожданному спокойствию, которого не хватало все прошлые часы, дни, недели, годы. Борение с непреодолимым, как раньше казалось, ужасом, но по-взрослому, более жестоко и без шанса на прятки. Здесь, где каждый желает разорвать тебя в клочья, нет смысла прятаться или пытаться сделать это. Почти каждый. Умиротворенный вдох сходит с сухих потрескавшихся губ, когда очередная скрипучая дверь была преодолена, а поворот ручки приводит Хенрикссона к цели — к новой станции.

***

      Случайная, нежеланная встреча с доктором в халате и маске тревожит сердце, колышет внутренний покой в образе карикатурного поля, поднимая ветер, сдувая нетронутую до этого ранее почву, а также колосья пшеницы на нём. Этот мужчина оказывает слишком сильное влияние на парня, вставляет ему палки в колёса одним присутствием, пробивая до мурашек и дрожи в сжатых кулаках. И почему? Потому, что он явно что-то знает, но не говорит, не желает. Утаивает всю правду о городе, с ним приключившееся. Избегание раздражает Хенрикссона, а вид мёртвого расстрелянного незнакомого мужчины ещё больше заставляет обозлиться на обладателя противогаза. Развалившаяся на куски под силой пистолета черепушка, за которой следует продолжительное пятно крови, раскинутого по полу всплеском неясного брызганья, заставляет лишь мнимо проявить сочувствие, окинув взглядом мёртвое тело. Отчётливо и не понять, что за рисунок был изображён этим выплескиванием. Хенрикссон ненароком вспоминает глупые тесты с карточками, которыми томили его в средней школе психологи. Парень решает проследить за ним, покончить с утаиванием всех этих напыщенных подоплёк и попыток сбежать. Докопаться до правды сложно, но не невозможно. Хенрикссон оказывается перед дверью, в которую прошёл доктор. Для неё требовалось два предохранителя.       — Блеск… — Саркастичным тоном ругается Саймон со стиснутыми в четкую линию зубами, подбирая с пола очередной магазин для своего пистолета и батарею для его разряженного ещё полчаса назад телефона. Компенсация, подарок судьбы… Чёрт его знает. Истина данной щедрости не была важна Хенрикссону, если такое предлагали — значит это нужно было брать. Поняв, что просто так выбить дверь не получится, Хенрикссон развернулся и отправился за предохранителями, попутно вспоминая, где ещё они могут быть. Перебирая словно на руках рисунки пройденные места, парень пытался предпочитать чувства рациональности, не паниковать и не злиться, что судьба с ним обходится так неясно и двояко. Хотя, если быть откровенным, то очень хотелось. Сначала она осторожно гладит тебя по голове, располагая на коленях, а после подставляет лицом в холодный асфальт, давя на затылок, усиливая чувство унижения за собственные слабости, вынуждает бродить по пройденным ранее улицам города снова и снова, циклично. Стокгольм будто и сам не хочет отпускать Хенрикссона из своих лап, утягивая глубже за собой. Хочет, чтобы Саймон сгнил от очередной травмы в каком-нибудь тёмном переулке меж безлюдных домов, сопровождая кончину мерзким гнилым запахом из мусорного бака. Апартаменты. В последний раз Хенрикссон видел свет именно там. Придётся вернуться туда и столкнуться с величием затяжных точно кишка этажей, в которых было легко потеряться, но это было необходимо.        Периодически в мыслях проскальзывала Мари, вертясь на языке Саймона шёпотом своего же имени. Воспоминания о ней прокручивались вокруг парня, как кольца Сатурна, напоминая о касаниях, о рекреации, и на душе становилось спокойнее. Неугомонное в тревоге сердцебиение приходило в норму, ненадолго отвлекало. Мари переводила внимание на себя в его мыслях, утягивала за собой одеяло, рассеивала черноту и растущий в душе на доктора гнев. Проявленная ранее забота не прошлась бесследно. Даже наоборот: оставила глубокое раскалённое клеймо на груди, когда она ненадолго задержала на ней свои ладони в митенках, бросив случайный взгляд в глаза Саймона.       Изначально он и не заметил этого: как пылали её глаза в яром желании помочь, как пальцы её особенно нежно трогали лицо, когда она касалась отросшей щетины, как тягостно она вздохнула, когда положила голову ему на плечо, утопая в безмятежности такого короткого момента его жизни. Зрительный контакт с ней не был тяжёлым или нежеланным в тот момент, как раньше, напротив: парень сам тянулся к ней, сам хотел избавиться от гнетущего чувства усталости, недугов, истощения, которое пробирало дрожью и мурашками, как, если бы, ему запустили поток воздуха под кожу, отслаивая её от тела. А Мари была как самый настоящий проводник сквозь эти коридоры боли, пропитанные кровью и жалобными стонами, криками, разделяя страх Саймона за его жизнь вместе, тем самым делая эту ношу не такой непосильной. И это Хенрикссон посчитал, как одно из самых странных событий в его жизни, так как такого понимания и желания протянуть ему руку помощи он не видел никогда к своей персоне за все годы, пережитые осознанно. Школа, колледж… Всё стало неважным в один момент. Пустой звук, осознание, что раньше было всем остальным плевать на него. Он и раньше это понимал, но не хотел пробовать на вкус столь горестное осознание серой реальности. И даже Софи. Она хотела, но не стала пытаться дальше, развернувшись на полпути обратно после тех заветных слов, отсечённых с сердцем вместе, подаренных в самодельных абы как подарках и словах. Ей чувства Саймона чужды, но не пора бы это отпустить? Сбросить кожу, а вместе с ней оставленные глубоко шрамы, начав всё по новой.

Повернуть бы время вспять и не ранить себя так сильно.

Об этом Хенрикссон неоднократно думал, когда проходил мимо тех самых домов, заглядывая на ту самую крышу.

***

      По пути в апартаменты парень вновь нарвался на чудищ, которых, кажется, стало ещё больше с повторным обходом уже пройденных ранее улиц и переулков. Цунами, такое неожиданное и нежеланное. Дёргаясь будто в припадках, они неслись на своих кривых ногах и раскрытой широко пастью на Саймона, выплёвывая вместе с истошным визгом слюни, давно ставшие ядом из-за разложения тел, пачкая лицо Хенрикссона, заставляя скалиться и перезаряжать пистолет ради очередного меткого выстрела, оставляя после на дуле дымок, рвущийся ввысь, растворяясь на фоне тёмного неба, а вместе с ним и валяющееся в вечном покое тело очередного уродца. Изуродованные в неестественных гримасах морды были наполнены враждебностью. Ни капли человечности, что уж говорить о сожалении за свои деяния, когда сверкающее лезвие ножей или молотков прорезали воздух в попытке ударить. И один смог.       Саймон нарвался случайно, буквально свалившись на него, отпрядывая от другой подобной твари. В глазах двоится, а в боку ужаснейшее чувство, как лезвие протыкает кожу, прорываясь внутрь, задевая кости, вены, органы. Истошный стон боли, а затем четыре чётких выстрела точно в головы чудищ. Неконтролируемая оторопь пробила тело, когда правая рука взялась за рукоять, вытаскивая когда-то сверкающее от блеска света лезвие из собственной плоти. Сейчас на нём лишь пятнами поблёскивала бордовая кровь. Лязг ножа об асфальт и медленный шаг. Хенрикссон тихо стонал от боли в боку, пока почтальонка билась о таз, немного трясясь под движением ног. И каждый раз в ней напоминали о себе металлической мелодией шприцы. Каждый. Один за одним. И парень всё равно не решался, хотя рука изо всех пыталась потянуться в карман за несколькими кубиками морфина, дабы утолить то ненасытное, слабое чувство агонии от ощущения кровоточащего бока. Саймон цокает, подбирая стремянку с холодного асфальта, отвлекая себя от нарочито бьющей боли в пульсирующие виски. Раскалывалась голова.       Залезая через мелкое окно апартаментов, ноги пробирает внезапный холод и слышится всплеск. Стало мокро. Посмотрев вниз, Саймон понял, что за непродолжительное время его отсутствия в стенах когда-то населённого дома подвал и часть первого этажа заполнились водой. Цокнув, а после пробурчав что-то под нос, тот медленно стал пробираться широкими шагами ко входу на первый этаж, расплескивая волнами воду. Джинсы стали влажными, тяжелыми, кроссовки хлюпали с каждым шагом, а живот пробрало леденящее чувство из-за резкой смены температуры. Щелчок двери и компанию Хенрикссона снова заполонили винтовые лестницы. И всё также он пытался отвести своё внимание от уже заурядного недомогания, которое испытывал периодически, словно кто-то елозит пальцами внутри, щекоча неприятно, пробивая на грубый и рваный выдох. И каждый раз до встречи с Мари это было утоляемо дозой препарата, делая из самого себя бесчувственное создание. Иногда это было на пользу: тогда, когда Хенрикссон предпочитал испытывать абсолютное ничего, нежели даже обычное негодование в плече. Притуплять эмоции в благо себе и другим. Но кому-то ли это было нужно? Неизвестно. Саймон мог судить лишь по трём людям, и только один из которых ценил то искреннее, не до конца тронутое глубоко в его сердце. Мари… Её слова отбивают звоном колоколов, повторяя из раза в раз, образуя мелодичную трель. И снова, и снова, и снова, создавая из внятных слов неразбериху и бред в попытке оторваться от животного желания вбить через иглу морфин.

Я горжусь тобой, Саймон. Ты сильнее.

Я горжусь тобой, Саймон. Ты сильнее.

Я горжусь тобой, Саймон. Ты сильнее.

Используй шприц.

Используй шприц.

Используй шприц.

Используй шприц.

Используй шприц.

      Облокотившись всем телом о запятнанную грязью и кровью убитого только что чудища стену, Саймон сладостно, удовлетворенно выдыхает, когда впрыскивает сразу два укола, не выдерживая той натужной и затяжной ноты боли в его оркестре. Слишком долго играла песенка с фальшивыми аккордами, которые заставляли невовремя отвлекаться. Это резало слух. Также, как резало недомогание в боку и тянущиеся руками со всех сторон стены. В глазах всё становится мыльным, голова немного кружилась, но на тело накатило внезапное, но долгожданное расслабление в виде слегка обмякших конечностей. В сопровождении сего состояния было легче искать нужный Хенрикссону предохранитель, оградив себя барьером апатии. Покинув стены очередной уже исследованной ранее квартиры, парень поплёлся на ватных ногах по винтовой лестнице, пока на него не настигло внезапное негодование. Такое было с ним. Но лишь один раз.       За одной из неоткрытых при первом обследовании дверей оказывается помещение, с потолка до пола перепачканное грязной, уже коричневой кровью, в носу засел запах чего-то тухлого, несвежего. До того, как Саймон оказался здесь, его похождения по этажам начал сопровождать со всех сторон непонятно откуда взявшийся рёв. Точно сами стены плакали от непереносимой ноши постоянного удерживания всего дома на месте, не давая ему качаться от лёгкого дуновения ветра. Они устали, оттого и кричат. На обоях грязных оттенков с запекшейся на них кровью были изображены цветы; слева от такого же запятнанного стола была белоснежная столешница кухни, а справа — диван с продавленной на вид обивкой, на котором можно было делать всё, что угодно, но только не сидеть. Глубокий спуск вниз по лестнице, в самую бездну — потаённые страхи в сознании Саймона, куда и он и спускается прямо сейчас, ибо выбора, как такого, и не было вовсе: проход на следующий этаж был перекрыт необъяснимо откуда взявшейся решёткой. Разум помутился, признаки былого спокойствия и адекватности покинули тело вместе со светом в протяжном коридоре из липкого кафеля, судя по лишь одним касаниям пальцев к стенам. Включив фонарик на уже рабочем телефоне, Хенрикссон прорвался вперёд, проходя по длинному как кишка пролёту на подкашивающихся ногах. Точно прорывая плеву неизведанного, пред Саймоном оказывается дверь. Рука неуверенно берётся за ручку, но всё равно открывает то, что разделяет его со следующей комнатой.       Скрипящие петли прерывают натянутую струной тишину, прежде чем перед глазами не объявляется помещение, до верху наполненную необъятным чувством чего-то животно-враждебного, отзывающегося глубоко в душе ужасом и паникой. В самой середине комнаты находилась огромная голова. Точно оторванная от собственного тела, башка крутилась вокруг своей оси с разинутым широко ртом, украшенный кривыми жёлтыми зубами, не высовывая языка. Возможно, его и не было, и всё, что могло делать создание — истошно кричать, будто моля о помощи. А может быть, оно кричало просто так или… От глубокой боли, подобно той, что сейчас чувствовал Саймон. Всё его тело сковывала беспомощность, словно руки в момент опустились и перестали быть работоспособными. Как и ноги тоже. И снова безликие монстры, с которыми до этого парень сталкивался в колледже. Худощавость их скрюченных тел отражалась в видимых рёбрах, тончайших руках, ногах и надутых пузах. Настолько давно не ели, что их тела взбухли. Комнату заполонила дичайшая какофония из рёва, выстрелов и топота Хенрикссона в попытке увернуться от рвущихся на него налитых кровью, уродливейших и натянутых мясными ошмётками подобия тел, тянущие лапы, дабы загрести в бездну агонии и Саймона вместе с ними. Утонуть и задохнуться в порыве психоза, в попытке успокоить самого себя и прижимать к виску дуло, давя пальцем на курок. Как бы хотелось, чтобы рядом оказалась Мари.       Гул разносится по всему протяжному коридору, конец которого рвался точно на свет, к истине, к долгожданному от переживаемого ужаса спокойствию и тишине. Почему-то Саймон был уверен: где-то там, уходящим в даль, к горизонту, свет приведёт его к тому, чего он так страстно желает прямо сейчас. Словно хищник, нашедший кусок мяса, пусть и маленький, но такой ценный прямо сейчас. Светлынь обволакивает мокрое тело Хенрикссона (от воды и пота) и тот в наивной надежде закрывает глаза, полностью расслабляясь, купаясь в потоках этих лучей. Пока он не очутился в той же комнате. Рядом лежал предохранитель, за которым он пришёл сюда изначально. Не успел юноша встать или протянуть руку к нему, как в горле комом встаёт внезапно накатившие чувство необъяснимого стыда, растущего в геометрической прогрессии, когда за спиной слышится треск продавленной обивки старого дивана из кожи, а затем и голос, уже до боли в ребрах знакомый, щемящий сердце.       — Блять, Саймон. — Мари процедила сквозь зубы уже знакомое имя. Очевидно, она не была в настроении или хорошем расположении духа. Её подавленность предстаёт открыто, без стеснения, показывая Хенрикссону весь тот шквал недовольства и обиды на него. Он буквально подскакивает, в горле застряли всевозможные слова или реплики, которые Саймон так хотел сказать сейчас, оторвать от сердца то беспокойство, но оно настигало его по накатанной снова и снова, крутя в водовороте тревоги и страха за неположительную реакцию со стороны Эрикссон. Собрав оставшиеся силы в кулак (коих было мало), Саймон задаёт ей вопрос со скрипящим чувством вины на зубах, оттого они слегка подрагивали.       — Что… Ты здесь делаешь?       — А как ты думаешь, почему я здесь?! Ты… Аргх…       Сейчас Мари была настроена слишком серьёзно: закрытая поза, поджатые тонкие губы в линию, сведённые к переносице брови и не вальяжная поза во время сидения… Всё говорило о её недовольстве. Злость, которую она в себе сдерживала, дабы не сказать что-то ещё, не ранить их обоих и после не жалеть. Будто в сердце укололи больно, порезали на несколько кусков без анестезии, а после растоптали. Именно так ощущалась обида. На Саймона настигают тяжким воспоминанием эхо слов Мари о её гордости и его выдержке. То мимолётное удовлетворение, желание быть чуть лучше, чем раньше перебил удар лезвием в бок и хотение от этого избавиться. Хенрикссон выглядит виновато, он прекрасно понимает всё то плохое, что приносил ему морфин, конечно. Но в данном случае это было лишь необходимостью. Кости дрожали, мышцы болели. Саймон прикусывает губу, явно будучи сам недовольным собой, всей этой сложившейся ситуацией.       Они подходят друг к другу, продолжая тянуться. Сомкнувшиеся на одном расстоянии магнитные поля их тел желают прижаться, но что Хенрикссон, что Мари держат ту недалёкую дистанцию, перебивая это тактильное желание лишь взглядом. Обсидиан и изумруды внимают, смотрят точно в души друг друга. Саймон проигрывает, всё также обременённый чувством робости, а потому первый отводит взгляд. Мари держит руки на груди в перекрещённом замке, сдавливает пальцами кожу на плечах. Казалось, скоро вцепиться ногтями и оставить полумесяцы. Они сойдут, также, как и её обида, но сейчас Хенрикссон не понимает этого, критично думая, что всё будет кончено, и эта его ошибка лишит его очередного человека, по-доброму протянувшему ему руку. Пальцы с сухой кожей на ней сжимаются, образуют кулаки, но лишь на долю секунды: он пытается сбавить обороты тягучего стресса, капающего на голову и плечи смолой. Тело тяжелеет под весом вины.       — Ты… Ты разочарована во мне, не так ли?       — Я надеялась, что ты не сорвешься. — Ответ честный. Эрикссон понимала, что, возможно, желала и просила слишком многого от него, но она действительно хотела, чтобы он просто продержался подольше и нашёл альтернативу, как это произошло в метро. Хенрикссон опускает взгляд на свои руки, острый укол проступка задевает точно в сердце. На момент показалось, что всё вокруг умолкло в гробовой тишине. Не было никаких монстров, их и не существовало никогда. В этом мире есть только Саймон и Мари. Только они вдвоём делят то страшное и чудовищное — собственные страхи и желания, иногда переходящие границу дозволенного. Голос тихий, хриплый, уставший. Саймон опускает голову.       — …Прости меня.

Это твоя вина.

Это твоя вина.

Это твоя вина.

Это твоя вина.

Это твоя вина.

Это твоя вина.

Это твоя вина.

Это твоя вина.

Это твоя вина.

Ничтожество. Ничтожество. Ничтожество. Ничтожество. Ничтожество. Ничтожество. Ничтожество.       Поток из мыслей в образе цунами, неконтролируемом, образующим хаос и беспорядок в голове, прерывается, когда Саймон замечает, что Мари также, как и он, опускает голову и гнусаво вздыхает. Словно пытается понять его, разделить то накатившее на сердце, давно обугленное из-за новых слоёв несмываемой копоти. И с каждым разом было всё больнее. Руки Эрикссон ложатся на плечи парня, гуляют, как им вздумается, а он и не препятствует: хочет хотя бы ненадолго ощутить то далёкое, неприступное, давно забытое ещё с детства, заставляющее окоченевшее в апатии тело растопиться подобно льду, почувствовать тепло от горячих касаний её рук. Он хотел хотя бы ненадолго почувствовать тем самым наивным и невинным ребёнком, о котором даже мать так не заботилась и не пыталась вникнуть в глубину его душонки. Обиду просто так не отсечёшь с лёгкостью, не оторвешь без вреда корням, но после извинений парня Мари стало значительно спокойнее. Плечи больше не вздёргивались в раздражении. Её руки продолжают рисовать непонятные узоры на теле Саймона, словно от безнадёжности. Мари думала, как им быть дальше.       — Ты дурак, Саймон, и ты знаешь это. — Саймон не поднимает взгляда, от её голоса, — спокойного, тёплого и по-своему родного, — щемит сердце. Он не поднял головы даже тогда, когда её руки в митенках упали ему на плечи. Он знает, что ей не всё равно, даже после того, что он сделал. Почему-то внутренне он был уверен в этом. Даже слишком, — Но я не перестану заботиться о тебе после такого.       — Чёрт… Ты права. Я идиот, полный идиот. — Саймон глухо смеётся, так и намереваясь спросить, зачем она его терпит. К чему всё это?       Мари вздрагивает на выдохе. Он был прав, несмотря на то, насколько эта правда была горька для них обоих. Тянуло выплюнуть всё, избавиться от этого привкуса, избавиться от тела, испытывающее это прямо сейчас. Но это было невозможным, а потому приходилось сталкиваться со всем нежеланным к виденью дерьмом, переживать это и ощущать на себе то колющее по всему организму, пронизывающее до самого глубинного. Но, в конце концов, всегда приходит долгожданное облегчение, ведь так? Эрикссон задерживает на груди свои руки, оставляет фантомные следы на коже сквозь ткань после. С губ сходит усталый вздох разряженного атмосферой воздуха.       — Знаешь, даже после этого я не перестану вот так появляться и исчезать.       Её слова сбивают его с толку. Снова. Прямо как тогда, при их первой встрече, когда между ними образовалась та натянутая струна недоверия, отыгрывающая тревожный в панике за свою безопасность эмбиент. Именно тогда в первый раз Саймон подумал, не является ли Мари лишь его больной фантазией, образом, придуманным в порыве пронизывающего тело отчаяния. Теперь, когда она самолично напомнила о себе, как не просто о девушке, голову Хенрикссона снова заполонили вопросы. На момент дал тронуть душу, скрытая за крыльями рёбер и забылся, не думая ни о чём. Поддался искушению, дал завладеть собой, доверился. Но голова не способна мыслить целесообразно, словно в отключке, потому слова на языке вскружили сердце, раненное и разбитое.       — Да… В этом вся ты. И я не знаю, что думать по этому поводу.       — Думаю, вскоре ты и сам узнаешь о моей истинной сущности. Я не вправе более тебя задерживать, иди.       Девичье тело проскальзывает ловко, словно в лёгком полёте, проходя мимо Саймона. Он хочет остановить её: протянуть руку, схватиться за запястье больно, резво и расспросить обо всём том происходящем, творящимся вокруг них. Разве она может так напыщенно игнорировать это безумие, блистающее в стоп-кадрах киноленты, когда запускается следующий эпизод? Если не она дёргает за ниточки этого кукольного театра, полного сюрреализма и напыщенности, то кто? Доктор. Не были ли они за одно? Может, она подкупает обладателя противогаза информацией о Хенрикссоне, прорывая путь к чему-то большему, на ступень выше, чем та, на которой Саймон находился прямо сейчас. Такой жалкий и глупый. То мимолётное доверие снова сменилось переживаниями, неприятно щекотливыми, теребящих руки в чесотке, как у парня часто бывало в периоды эмоционального переживания. Но в последний момент, когда пальцы так и намеревались столкнуться с кожей Эрикссон, тот прерывается, давая девчонке сбежать. Когда он оборачивается, её уже не было. На тело нанизываются бусинами то отчаяние, разочарование. Вся нормальность покинула его в этот самый момент и вернулась вновь, но было слишком поздно. От Мари снова не осталось и следа       — Куда же ты уходишь? — Спрашивает парень уже в пустоту.

***

      Стрелки башни Иакова, остановившееся точно на двенадцати в последний раз, пробивают шумной трелью по Стокгольму, освещая о позднем времени пустующие улицы снова и снова, по которым не ходил ни один живой граждан. Лишь тихий лязг и хрипотца из разъеденных желудочным соком глоток наполняли тёмные переулки. Саймон с обоими предохранителями возвращается в метро, дабы продолжить своё своеобразное путешествие домой. Ноги волочатся сами собой, тихо шаркая о поверхность заасфальтированных дорог, даже и не замечая ту неаккуратность во время ходьбы. Мысли были о другом. Мысли были о Мари, её принадлежности. За кого поистине она в этом поединке? Затерявший в закоулках столицы и собственных мыслях Саймон или холодный и расчётливый Доктор в противогазе, лишённый любой человечности. Жестокий и получающий то, чего он хочет. Хенрикссон снова начинает витать в этих густых муслиновых тучах собственного сознания, не замечая ничего вокруг, даже сменяемые виды. Словно на автомате идёт в ту сторону, куда ему нужно, не задумываясь о правильности маршрута. Всё равно бы его привело туда, куда ему велено собственными целями, ведь так? Пересчитываемые из раза в раз двери не сменяются необычным видом, томят однобокостью и серостью, и даже разрисованные граффити не помогают разобрать чего-то чётко выделяющегося. Всё одно и то же.

***

      Саймон жалобно мычит, сжимая руку. Один ублюдок подстрелил его во время обхода к нужной станции, за что по итогу получил по заслугам. Слишком он был сконцентрирован на внутренних переживаниях, что совсем не заметил уже такого до боли знакомого шума многочисленных выстрелов пистолета. Яркой звездой у дула отразилось нажатие на курок и пуля попала точно в левое плечо. Проницаемая иголочками боль сжала тело в капкан, лишая былых сил, её остатков. Хенрикссон скукожился, падая на колени, хватаясь за больное место. Когда с чудищем было покончено, Саймон, уже совершенно не задумываясь, впрыскивает кубиками дозу.

Плевать, что она скажет, она строит против меня козни.

Они с доктором за одно, я это знаю.

Все враги в этом мире, никому нельзя доверять, иначе оступишься.

Никого живого и понимающего меня не осталось в этом мире.

Идиотка. Идиотка. Идиотка. Слышишь меня, Мари? Тебе не обвести меня вокруг пальца.

Я тебя ненавижу.

Я тебя ненавижу.

Ненавижу.

Ненавижу.

Ненавижу…

      Былая безмятежность перекрыта внезапно накатившей на тело злобой, вместе с ней усталостью, изнеможением. Хенрикссон вставляет оба предохранителя в нужные платы и проходит через дверь, куда ушёл доктор. Он знает правильный путь, поэтому следовать по пятам за ним — хорошее решение. Натужные и протянутые в длину коридоры всё больше и больше подвергались метаморфозам, прежде чем не обратились в тот же вид окровавленных дорожек в пустующем пространстве. Вся та чернота Саймона, его эмоциональный всплеск в виде продолжительного негатива и тревоги, приправленный постоянными переживаниями слились в данный вид. Искривлённые тропы вели невесть куда, и всё, что оставалось Хенрикссону — бездумно проходить по ним, ища выход из этого кошмара. По сторонам доносится животный рёв, плачь и ор, образующий кровожадную симфонию, объедающую Саймона изнутри, сжимающую его голову снаружи. Хотелось схватиться обеими руками за черепную коробку, оградить самого себя хоть как-то от этого нескладного диссонанса. Крики то близко, то далеко, отскакивают эхом, а могут звучать словно в маленьком помещении. Стало быть ощущение, что скоро и у самого Саймона потекут горячей рекой слёзы. Солёные, перебивающие привкус того минувшего молчания и умиротворения от получения очередной дозы морфина.       Протянутые, изворотливые по-разному коридоры, комнаты и двери приводят Саймона в неясный лабиринт, по которому отчаянно неслись монстры в смирительных рубашках, подвешенных за ноги за крюки на бесконечных лентах, несущих их невесть куда циклично вокруг. Хотят, пытаются сделать что угодно, но всё остаётся тщетно бесполезным, потому служат лишь своеобразными проводниками по этой запятнанной бордовой кровью холлам, переломанным, как кости. Обход по этому дышащему во всю лабиринту заставляет покрыться испариной. Оно дышало, оно пылало жизнью, но не той, что оно хотело. Хотело вырваться наружу, вместе с теми потаёнными страхами в образе чудищ из мясных обмоток в попытке походить на что-то человечное. Оттого было в разы страшнее, ведь оно не было, в отличии от обычного человека, подвластно морали и принципам. Им было плевать. На последнем издыхании тело Саймона вырывается вперёд, падает и ползёт практически беспомощно к долгожданной железной двери, избавляя себя от смертельной участи, не сливаясь в этом общем организме и не становясь одним из монстров. Парень измотанно, слабо падает на кафельный пол метро и тяжело дышит. Кошмар кончился, боль стихла, но всё равно немного отдавала в плечо, словно поддразнивая, изводя на эмоции. Но в крови сейчас бултыхался только адреналин.       — Ох, блять… Это было близко… — Бранится под нос юноша, тяжело дыша. Обнаружив, что за железной дверью, из которой он только что вышел, не оказалось всего того пережитого мгновение назад, Саймон решает не зацикливаться на этом и отправляется на поезд, который отвезёт его домой.

***

      Перебиваемый тишину стук колёс о рельсы, легкая дрожь вагонов и запах знакомой ранее металлической пыли преграждали Хенрикссона от полного абстрагирования от внешнего мира. Сердце по странному стучало, в лёгком неверии, что парень наконец окажется дома, рядом с матерью. К чёрту всё, после такого опыта Саймон был готов жить также, как прежде. Хотя вряд ли от такого головокружительного опыта можно было бедовать «как раньше». Ничего не проходит бесследно, даже незначительное событие, оставляя шрамы, опыт после себя, иногда фантомные следы, при касании с которыми трепетным огнём раздаётся форма пережитого эпизода. Саймон кладёт руку на грудь и он чувствует, как пылают на коже ладони Мари, вспоминает её слова и вздрагивает. Брови сведены к переносице, губы поджаты, а глаза злостно смотрят в окно, пытаясь нарочито забыть всё то ею сказанное, убеждая самого себя, что всё, что было между ними — ложь. Ведь никому нельзя доверять.       — Какого было блуждать по тому лабиринту?