Здравомыслие

      Саймон инстинктивно напрягается, его взгляд отрывается от дождливого вида за окном. Громко стучат капли по стеклу, проливаясь с тёмного, затянутого облаками неба, не давая звёздам блеснуть — не давая забыть всё плохое и указать путь.       Голос. Сладостный, тягучий. Вопрос звучит откуда-то сзади, и Хенрикссон понимает: она сидит позади него, прямо у двери в соседний вагон. Он не решается развернуться — боится, что она снова исчезнет, будто когтями скребя ему сердце, не давая ответов, оставляя недосказанности. Точно так же, как это делает доктор.       Саймон не отвечает на вопрос, а вместо этого задаёт свой. Голова его опущена, плечи расслаблены неосознанно, но слух напряжён — он ждёт ответа от Эрикссон. Хочет поговорить не лицом к лицу? Что ж, это можно устроить.       — Как, чёрт возьми, ты узнала, что я сел в этот поезд?.. Как ты сюда попала?       Мари выдерживает паузу перед ответом. Держит руки на груди — точно так же, как тогда, во время их разговора в квартире. Оба были злы; обострённое чувство обиды полыхает в их сердцах бурным пламенем.       Тот диалог был напряжённым: они говорили, не глядя друг на друга. И сейчас не Хенрикссон смотрит на неё — а она на него. Её взгляд обжигает, леденит душу. Эрикссон сидит неподвижно, пока поезд мчится мимо тёмных домов. В некоторых окнах едва заметно мерцают огни — слабые отблески жизни в ночи.       — Я солгала тебе при нашей первой встрече. Я знаю о тебе всё.       Саймон отстраняется от спинки сиденья. Его напряжение нарастает, словно многоэтажки за окном — их необъятные силуэты проявляются лишь тогда, когда поезд проезжает мимо, давая на мгновение рассмотреть величавость каменных громад, прежде чем они исчезнут из виду навсегда.       Поезд стирает за собой эти мгновения — те редкие секунды, когда на улицах не было ни души.       Чувство… Сначала удивление, потом — шок. Волна пробегает по его телу, отдаваясь мурашками. Он ожидал чего угодно, но только не этого… Нет, уж точно не этого. Но следующие слова парализуют его. Взгляд теряет фокус, тело застывает в неестественной неподвижности.       — Я появлялась каждый раз, когда ты переживал сильный стресс или был на грани смерти. Я не давала тебе сойти с ума от всего этого дерьма вокруг. Как думаешь, кем я могу быть?       — Что… Ты хочешь сказать… что… знаешь обо мне всё?..       Голос Хенрикссона леденит — низкий, расчётливый, но с дрожью недоумения. Он говорит сквозь зубы, но этот гнетущий грудь ком волнения накрывает с головой. Как и гнев. Тот самый, что он так старался обуздать. Он сжигает последние намёки на ясность мысли, оставляя лишь слепые импульсы. Так вот оно что. Она лгала ему всё это время. Как он и подозревал. Предательство. Всё смешалось в его голове — хаос красок, звуков, эмоций. Голос Мари тянется нугой, но Саймон даже не смотрит в её сторону. И всё же он знает — она напряжена. Наверняка хмурит брови, готовясь к его ярости.       — Всё это время я была честна с твоими чувствами. Но… если бы ты увидел мою истинную суть сразу — это вызвало бы лишь отвращение.       Поезд ныряет в тоннель. Тьма. Мари молчит. В ушах — высокий звон, пронзающий сознание. Тело прошивают иглы статичного шока, сводя пальцы в лёгкую дрожь. Темнота давит. Молчание — ещё сильнее.       Он теряет ощущение веса. Руки — чужие. Ноги наполняет белый шум. За окном мелькает бесконечная чёрная стена тоннеля. Эрикссон тянет время. Играет с реальностью, оставляя его в подвешенном состоянии. Саймон не видит даже собственных ладоней. Мир сузился до точки напряжения в висках.       Правды хотелось сильнее, чем воздуха.       Свет возвращается резко, больно.

Скажи. Скажи, наконец, кто ты, Мари, блядь, Эрикссон!

      — Я — твоё здравомыслие. Его физическое воплощение. Часть тебя. Поэтому знаю о тебе больше, чем ты думаешь.       Осознание бьёт кувалдой по темени. Боль. Хаос. Лавина.       Губы приоткрыты, но дыхание замерло. Спина сгибается под невидимым грузом. Он должен бы ненавидеть её за ложь. Должен бы рвать и метать. Но… вспоминаются её слова про отвращение       Была ли она права? Прав ли он сейчас?       Мысли скользят, как пальцы по раскалённому металлу — обжигают, но не дают ухватиться за истину. Остаётся только смутное тепло догадки, медленно прожигающее кожу.       — Я… я не понимаю. Значит, ты… помогала мне… потому что была… моим здравым смыслом?       — Да, Саймон. — Голос Мари звучал странно успокаивающе для осознания такой правды. — Я появилась, потому что ты сам этого хотел. Ты так отчаянно не хотел сойти с ума, что я появилась здесь. Я всего лишь оболочка. И всё же…       Саймон перебил её в своей голове, слова вырывались, но не вслух, как прорвавшаяся плотина. Эмоции накатывали волной, смывая последние барьеры. За окном дождь стих, будто прислушиваясь к его исповеди. Теперь ничто не заглушало этот внутренний хаос — только воспоминания о собственных истериках, о тех моментах, когда он готов был провалиться сквозь землю. Сердце ныло тяжёлым грузом, тянуло вниз, к ней. Он знал — если бы она протянула руку сейчас, он пополз бы к ней на четвереньках. Ради этого призрачного спокойствия, ради этой лживой безопасности он был готов на всё.       «И всё же, я не считаю тебя просто оболочкой», — проносилось в голове. Он перекатывал эти слова во рту, ощущая их вкус — горький от стыда и сладкий от надежды. Как же жалко, как глупо — привязаться к собственному спасению.       — …Ты не можешь отрицать, что привязался ко мне, — наконец вырвалось наружу. — Потому что я чувствую это…       (тоже).       … Пожалуйста, не думай, что я злодей, который предал тебя.       Вина обжигает, как кипяток, стекая по лицу и телу. Каждое слово Эрикссон о привязанности оставляет на коже невидимые ожоги. Он хочет крикнуть «нет», но язык прилипает к нёбу. Вместо этого зубы впиваются в потрескавшуюся губу — сорвать бы эту сухую кожицу, проглотить вместе с комком предательских чувств.       Страх.       Он стоит прямо перед ним, дышит в лицо. Бежать? Но куда? Всегда ведь было проще — зарыться в себя, грызть собственные мысли, пока они не превратятся в труху. Так привычно. Так безопасно. Но сейчас даже этого лишили. Подавленность обнажает клыки, слюнявя его страхи, обгладывая до костей. Руки сами тянутся к знакомым шрамам под рукавами. Мари знает о них. Знает всё. И от этого так невыносимо голо…

Я не могу так больше.

Мне нужно принять эту сумасшедшую действительность.

Мне нужно принять… Мари.

      …Но отрицать невозможно. Кулаки сжимаются до боли. Не спрятаться. Не убежать. От самого себя не скроешься.       Воспоминание о их первой встрече вспыхивает, как спичка в темноте.       — Я… не считаю тебя злодейкой. Но мне нужно время.       — Я ни в коем случае не тороплю тебя. Ещё полно времени. У тебя его предостаточно. — Мари смотрит в окно, наблюдает за растущей и напрягающей картиной жуткого леса, кроны которого тянутся точно в сторону поезда: ещё немного и настигнут вагона, утаив за собой в своей кромешной черноте дикой души. Эрикссон накручивает на палец локон своих и так коротких волос, прикусывая губу в предвкушении дальнейшего, сама и не зная, чего ожидать.       Тишина. Слишком тихо.       Он оборачивается — её уже нет. Только мурашки по коже напоминают: она была здесь. Исчезла. Снова. Как в тех детских прятках — только теперь она прячется в самых тёмных закоулках его сознания, дожидаясь следующего крика души.       И всё-таки душа плачется по ней — желанно и удручённо. С губ срывается разочарованный, скучающий выдох. Он бормочет под нос ругань, продолжая переваривать всё, что свалилось на него во время их диалога. Мысли лихорадочно раскладываются по полкам, пытаясь вернуть хоть какую-то ясность. Хотя бы ненадолго.       Парень откидывается на спинку кресла, чувствуя дрожь поезда. На языке — противный привкус растерянности и ошеломления. Как правильно принять это? Как теперь вести себя с ней? Быть таким же, как раньше?       А каким он был раньше? Холодным, неуступчивым, недоверчивым. Резко отбивал любые её попытки приблизиться, понять его. Но сейчас он не хочет быть таким. Наоборот — тянется к ней, жаждет тепла её рук, мечтает, чтобы она снова успокоила его.       Он желал этого больше всего, когда грязные кровавые коридоры помутнили его мысли, а кривые тени в рваных рубахах стали преследователями в морфиновом трипе. Тогда он хотел этого неосознанно, заглушая всё наивное и невинное в душе тёмными красками обиды и злобы. Убеждал себя, что не нуждается в ней.       И всё-таки её дыхание на своём лице он помнил лучше всего. Лучше, чем любой другой недавний кошмар. Жизнь разделилась надвое, когда в душе поселилось что-то кроме вечного одиночества. Что-то, вытесняющее весь негатив. Но Хенрикссон не мог точно назвать, что именно чувствовал.       От скребущих сердце мыслей его отрывает внезапный толчок. Вагон дёргается, и тело Хенрикссона летит вперёд, больно ударяясь лицом о спинку переднего сиденья. Раздаётся громкий выкрик. Жжёт! Пальцы машинально хватаются за нос — он краснеет и опухает. Парень пытается заглушить боль, но становится только хуже.       С визгом скрежещут колёса по искорёженным рельсам. Поезд несётся вперёд, не останавливаясь, пока Саймона не швыряет к началу вагона. Состав повисает над пропастью.       Выход там, наверху — в распахнутой двери, за которой чернеет ночное небо. К нему тянутся дрожащие руки. Дикий, неописуемый ужас накатывает волной, смешиваясь с адреналином. Ещё мгновение — и он окажется в глубине своих самых тёмных грёз, лицом к лицу со смертью.       Желудок подкатывает к горлу, ноги подкашиваются. Всё как в тумане. Сумка при падении слетела с плеча и повисла где-то внизу.       Времени нет. Саймон бросает всё — даже то, без чего раньше не мог представить своё существование — и рвётся наверх, к земле, к жизни. Умирать сейчас — значит стать посмешищем. Слишком поздно сдаваться. Сердце колотится, лоб покрывается испариной. Он карабкается всё выше и выше.       — Блять! — На последних метрах Хенрикссон волочится по земле, обессилено падая головой на шпалы. Тяжело дыша, он замечает, как поезд с грохотом исчезает в глубине бездны. Той же тёмной, как его собственные глаза, устремлённые к беззвёздному небу. Не из-за туч — время словно стёрто чьей-то рукой, проведшей по небесному полотну. Пронзительный порыв ветра бьёт в лицо, а в ушах звенит шелест последней уцелевшей листвы.       Хвойные и лиственные деревья обступают железнодорожные пути, словно большие руки, пытающиеся защитить от холода, обнять. Хенрикссон поднимается, осматривается. Необычайно пусто. Последний вагон остался нетронутым — всё ещё стоит на рельсах, будто ничего не произошло.       Сглатывает липкий ком в горле. Шум гальки под ногами перебивает ветер, сливаясь в неровную, тревожную мелодию. Этот рокот лишь отвлекает, но не успокаивает. И снова мысли возвращаются к Мари — бурным, неконтролируемым потоком. Они заполняют сознание, создавая вакуум, отрезающий от реальности. Хенрикссон не может смириться с её отсутствием здесь и сейчас.       Он хочет, чтобы она снова была рядом — помогала, наставляла, как делала всё это время. Никто, включая его самого, не думал, что даже её озлобленный тон станет ему родным. Что он будет… скучать по её присутствию. Плечи бессильно опускаются вместе с тяжёлым выдохом (Саймон ещё не привык к невесомости без почтальонки за спиной). Вдалеке — одинокий фонарь и палка. Лучше, чем ничего.       Перспектива идти через незнакомый лес пугает, но выбора нет. Остаётся лишь продолжить это безумие, ощущая на языке предвкушение опасности от возможных монстров.       И Хенрикссон шагает навстречу тьме, рассекая её светом фонаря. Стволы деревьев раскачиваются на ветру. Хруст сухих листьев под ногами подтверждает — тропы здесь нет. Приходится идти наугад. Туда, куда зовёт предчувствие и рвущаяся на свободу душа.       Но домой ли…?

***

      Среди стволов редких деревьев взгляд Саймона внезапно выхватывает Мари. Она стоит, уставившись в землю, будто ждёт здесь уже долгое время. В этот момент Хенрикссону становится ясно — она знает. Знает о его тоске, о скучающем сердце, о всех этих тайных желаниях.       От осознания этого по спине бегут мурашки. Первый порыв — спрятаться в капюшоне, но он подавляет его. Слишком поздно. Его душа уже давно обнажена перед Эрикссон, куда больше, чем он сам предполагал.       Тихий шаг. Хруст замёрзшей растительности под ногами. Мари отрывается от своих мыслей и поднимает глаза. Их взгляды встречаются. Саймона накрывает волна противоречивых чувств — фрустрация и облегчение, гнев и радость сплетаются воедино при виде её силуэта.       — Я появилась в неудачное время? — Та же ухмылка. Такая же ехидная, как в их первую встречу в колледже — два незнакомца, случайно связанные невидимой нитью. Но теперь эти поднятые уголки губ разгоняют туман перед глазами, растворяют страх.       Хенрикссон молится лишь об одном — чтобы ни одна тварь, прячущаяся в кустах, не нарушила эту хрупкую минуту между ними. Чтобы этот миг ненасытной радости — той, что он никогда прежде не испытывал так остро — не был украден.       Что-то впервые пробивает броню его сердца, наполняя грудь долгожданным теплом.       — Ты… Нет, просто ты напугала меня внезапным появлением.       С тонких губ Эрикссон отскакивает на высокой ноте смешок и быстрые извинения. Она не хотела его пугать, это уж точно. За верхушками деревьев, на небе, облака стали редеющими и показался истинный оттенок полотна над головами подростков. Время близилось к четырём утра. Мари смотрит на него исподлобья, поджимает губу, словно хочет сказать что-то ещё, важное и ей, и ему. Но после спрашивает, возвращаясь к теме, которую они не окончили в поезде.       — Так, на чём мы остановились?       — Мы… говорили о тебе. О том факте, что ты… проявление моего желания не сходить с ума, моего здравого смысла, как бы ты это ни называла.       Несмотря на тяжёлую панику, сковывавшую плечи ещё несколько минут назад, её место теперь занимает знакомое неверие в реальность происходящего. Всё это — встречи с Эрикссон, их странная связь, неожиданные объяснения — наконец обретало хоть какую-то логику. Если слово "логика" вообще уместно в этой ситуации.       Усталые тёмно-карие глаза с глубокими синяками под ними внимательно изучают Мари. Саймон пытается разглядеть каждую деталь, хотя слабый свет фонаря, найденного у опушки, едва пробивается сквозь частокол сухих ветвей.       — Ах, точно. Всё верно, — её голос звучит почти игриво. — Я появляюсь, когда понимаю, что тебе это нужно. Чтобы успокоить... или преподать урок.       Губы Эрикссон растягиваются в той самой довольной ухмылке. Она снова стала такой — легкомысленной, невесомой, как пушинка на ветру. Кажется, стоит отвлечься — и она растворится в воздухе.       Внезапный порыв ветра обрушивается на них, нарушая хрупкое спокойствие. Ветви скрежещут, будто предупреждая об опасности. Мари скрещивает руки на груди, её пальцы нервно потирают мурашковатые плечи. Игривость исчезает — теперь её брови сведены к переносице, губы сжаты.       А Саймон... Саймон неожиданно чувствует, как углы его губ предательски ползут вверх. Его забавляет эта абсурдная ситуация: часть его собственного "я" дрожит от холода перед ним, беспомощно пытаясь согреться. Он кусает губу, пытаясь скрыть улыбку, но тщетно — смешок вырывается наружу, несмотря на ледяной ветер, выстукивающий дрожь в зубах.       — Почему ты дрожишь? Ты буквально часть меня.       — Получается, на какую-то часть ты считаешь себя женщиной? — Все заботы мгновенно забылись. Теперь только Мари и её колкие ответы занимали мысли Хенрикссона. Она мастерски парировала его шутки, заставляя тихо скрипеть зубами. Но обиды не было — лишь азарт. Хруст промёрзшей листвы под ногами заполнял паузы в их перепалке. Эрикссон вторглась в его одиночество, и... ему это нравилось. — Но тебе же явно тоже холодно. Мы оба в лёгких кроссовках.       Хенрикссон закатывает глаза, вращая в руке найденную палку. Не может удержаться от ответного смешка. Разглядывая её лёгкую чёрную обувь вместе со свободными джинсами, Саймон продолжает ёрничать и язвить. Незаметно для них обоих атмосфера накалилась как на горячих камнях и они оба увеличили шаг; вместе с шагом разгорелся кипящей лавой их язвительный тон шуток друг над другом. Спешить было уже некуда, парень всё равно опоздал к нужному сроку прибытия домой. Отсёк ту важность его цели ненадолго, мирясь с участью нелёгкого похода, полностью погружаясь в переживаемый прямо сейчас момент. Никогда настоящее не было для него настолько ценно.       — Может, не лучшая идея — появляться в лесу зимой в таком виде? Замёрзнешь насмерть.       — Значит, вместе со мной подохнет и твоя адекватность, — парировала Мари. Её ответ был резким, как взмах лезвия. Но в отличие от холодного металла, оставляющего кровавые узоры на коже, её слова возвращали рассудок.       Саймон наблюдал, как она выдыхает клубы пара, растирая руки в митенках. Нет, она не могла быть просто плодом его воображения... Ветер пробирал до костей, заставляя обоих дрожать.       Хруст ветвей под ногами не мог заглушить главного — она больше не скрывала свою суть. Пришло время и Хенрикссону приоткрыть ставни своей неприступной крепости. Впустить её. Позволить увидеть себя настоящего.       — Ты невыносима, когда вот так себя ведёшь, ты знаешь это? Даже будучи частью меня самого ты можешь быть той ещё… Занозой в заднице. — Саймон качает головой в притворном раздражении, не удерживаясь от смешка с последних слов. Мари оборачивается в его сторону, перед этим заметно продвинувшись вперёд, изгибая недоумённо бровь. Вид её такой, пытающейся согреться, вызывает чувство… Очарования. Заворожённости.       — Мне нравится, что благодаря мне ты испытываешь что-то помимо тревоги и страха. По-крайней мере, прямо сейчас в твоей голове нет ничего негативного.       Мари высовывает язык. Не было заметно с самого начала, но в редких местах грязными кучками лежал снег, выпавший пару дней назад — до всего этого кошмара. А теперь от них осталось лишь напоминание, покрытое грязью и опавшими листьями. Эрикссон сгребает рукой относительно чистый снег. Он не был рыхлым и легко поддавался желанию рук преобразоваться в снежок. Девушка какое-то время раздумывает, но так и не может принять окончательного решения. Саймон наблюдает за ней исподтишка. Очевидно, она что-то задумала. Неужели она хотела… Съесть снег? И даже не побрезгует? Хенрикссон не может устоять перед этой картиной и усмехается.       — Ты что… Удумала? Решила снега поесть?       — Нет! Даже не думала об этом! — Девушка демонстративно выбрасывает грязный снежный комок куда-то в сторону, пряча руки за спиной. Пытается сделать вид, что обратила внимание на необычной формы палку в попытке присвистнуть, отвлечься. Эта абсурдная ситуация вырывает из глотки Саймона смешок, желание съязвить, поддразнить девчонку также, как это сделала она сама недавно над ним. Отплатить той же монетой и остаться квиты. Парня поистине забавит актёрская игра Эрикссон в попытке защитить свою позицию её якобы отсутствия ребячества. Нет, было слишком очевидно то, что она хотела съесть снег. Хенрикссон отвечает ей с саркастичной ноткой в его чуть хриплом и тихом голосе.       — О, правда? Ты не думала о том, чтобы поесть снег? Конечно-конечно, я верю тебе. Абсолютно.       — Ну всё, хватит! — Несильный свет фонаря освещает небольшое пространство вокруг себя, не давая сбиваться с пути и не запнуться о коряги и ветки с кустками, но также он помогает Мари скрыть её красные щёки. Не из-за холода — из-за её детского озорства. Глупый поступок, не соответствующий её возрасту. Эрикссон закатывает глаза и бормочет что-то невнятное себе под нос. А Хенрикссон не унимается, входя во вкус поддразниваний. Почувствовать себя равноправно в шутках было самым необычайным его ощущением за всё время. Саймон перестал чувствовать себя однобоко, наконец выравниваясь с собеседником по уровню. Без каких-либо забот или переживаний говорит что-то забавное и не стыдится, это было всё… В новинку. Чуть было не врезавшись в пару веток лицом, Саймон, в конце концов, смягчается.       — Хорошо-хорошо, я перестану тебя дразнить. И, всё-таки, почему ты решила попробовать снег? Это… по-детски, тебе не кажется?       — Я тоже так думаю, но иногда просто не могу устоять от соблазна попробовать его. Обыкновенное желание, как хотение получить велосипед на день рождения, понимаешь? — Сейчас парень и девушка шли в ногу, стараясь друг от друга не отставать, несмотря на преграды на их пути: ветви, корни деревьев и опавшие старые и затхлые стволы. Почему-то, слова о пробе на вкус снега не выходят из головы, даже несмотря на то, сколько трудностей вызывает пересечение местности леса, а ведь стоило, по-хорошему, думать именно об этом прямо сейчас. Торопливый ранее шаг становится снова размеренных и острожным.       — Но почему? Что такого привлекательного, чтобы съесть снег? Это же фактически просто… Вода.       — Знаешь, мне больше нравилось, когда ты молчал. — Мари саркастически цокает, но после сразу поддаётся соблазну веселья и смеётся. Саймон улыбается в ответ, когда наблюдает за этим. Он знал, она дразнится и скалится, обнажая маленькие клыки, но совсем не возражает. Прогулка, не обременённая заботами, без чувств страха и стресса. Просто обычное хождение в приятной компании и диалогами. Бессмысленными, не годными для диплома на бакалавриат, но такие душевными и греющими душу всяко лучше даже самого горячего дыхания на коже. Куда Мари с Саймоном шли было неясно лишь девушке. Она не знала, не могла просчитать точной цепи дум Хенрикссона, почему они блуждали средь растительности именно этим путём.       — Эй, я просто спросил! Разве так плохо — интересоваться, почему-то кто-то хочет съесть снег? — Но ответ на вопрос остаётся открытым и Мари замолкает, заворожённо наблюдая за стоическим после диалога выражением лица Хенрикссона. Он ловит эти взгляды на крючок, ловя с каждым разом рыбу по крупнее, и каждый раз отпускает, спокойно и без переживаний. Без лишних дум, что она может думать о нём в плохом ключе. Ему, скорее, было интересно, просто ли она его изучала, или у неё на уме было что-то ещё. Мари же было лестно, с какой отдачей и отдушиной говорил с ней парень, неосознанно вспоминая, что последние их встречи обходились им обоим боком. Парень не может понять почему, но чувствует себя в компании Эрикссон правильно, словно так и должно быть. Дополняя друг друга, заполняя ту недостающую пустоту в желании понимания, которого теперь было более, чем предостаточно. На юношескую душонку настигает удовлетворение ситуацией. Точно определить, почему он чувствовал себя именно так до сих пор нельзя. Узкий и резкий лабиринт нужно было пройти для понимания всего происходящего эмоционально.       Голые вершины деревьев возвышаются над ними, как навес, тишина леса нарушается только звуком их шагов и случайным хрустом веток под ногами. Мари подмечает одну интересную деталь, не дающую ей покоя уже на протяжении последних десяти минут их прогулки по густым зарослям. И, даже несмотря на то, что все карты о сущности Эрикссон были раскрыты, своё переживание за Саймона она никуда не дела. Оно оставалось таким же сильным, взывающим на подвиги.       — Ты заметил, что все монстры словно испарились после моего появления?       — Теперь, когда ты об этом упомянула, это действительно кажется странным. Раньше они буквально были как грибы после дождя, но теперь… — Саймон задумчиво морщит лоб, скептически оглядываясь по сторонам, поднимая палку, уже будучи готовым вновь ударить. Они прячутся в тени беспробудной тьмы, затаившись повнимательнее, но не долговато ли? Саймон на момент замолкает, осматривая окрестности, — Здесь тихо. Подозрительно тихо.       — Может, это из-за меня? Они испугались, что я смогу их сожрать, как снег!       После намеренного перевода на собственную персону от Эрикссон, Саймон не может не находить её забавной, а потому не сдерживает смех и отсекает воздух своим тихим хриплым голосом. Закатывая глаза, Хенрикссон отвечает ей.       — Точно, точно. Я уверен, они все в ужасе от твоего пристрастия к поеданию снега.       В дальнейшем их похождение по бескрайним, казалось бы, гектарам леса, сопровождалось молчанием, перебиваемое редкими ругательствами, когда один из них либо оступался о корягу, либо начинал отставать от второго. Свет фонаря немного слепит, когда Саймон оборачивается в сторону Эрикссон, чуть было не споткнувшейся о куст или большой камень, не замеченный под ногами. Никто из них друг друга не винит в таких оплошностях — в темноте случается всякое. Душа как губка была пропитана этим мнимым пониманием друг друга, их нынешним положением. Ветки и сучки изредка били в лицо, на что лишь исходило стиснутое зубами шипение, тихое и кроткое. Мари спохватывается, трогает мужское плечо, обеспокоенно глядя, не поранился ли тот до больных и жгучих царапин, на что Хенрикссон отпрядывает и тихо шепчет, что всё в порядке. Не потому, что хотел оттолкнуть; желал быть честен с ней, не выпытывать из неё беспричинную тревогу за пустяки. Желал быть в понимании с ней, как и она с ним.       Похождение через лесные серые дебри приводит к дому, за которым находилось пролонгация их продолжительной прогулки. По бокам от облезлых белых стен затхлого нежилого объекта росли искривленные пальцы сухих веток деревьев, готовых ранить, не давая обойти. Мир назло играется, оттягивая время, доводя ночь к его окончанию — к рассвету, что должен был прийти совсем скоро. Рукой подать и настигнет долгожданное утро, а за ним исчезнут все кошмары, спрятанные в глубине этой ночи. Самой страшной и необычной, которую когда-либо переживал Хенрикссон в своей жизни. Незадачей лишь от их перехода на другую сторону стало отсутствие ручки на двери. Палкой просто так не выбьешь вход, пусть и старый, пропитанный вдоволь водой и с облезлой на нём краской. Первой тягостный вздох издаёт Мари, удручённо спускающаяся по ступенькам обратно к тропинке, прерывая шумом по крыльцу их разочарование в уже уставших мозгах. Девушка движется в противоположную от дома сторону.       — Пойдём, поищем ручку…       — Ну конечно, у двери не должно быть ручки… Просто блеск. — Цокает языком парень, прежде чем развернуться и последовать за Эрикссон. Изредка, хруст листьев смешивается с нерастаявшим снегом, дополняя симфонию столь отчаянного поиска. Мари застаёт врасплох Хенрикссона внезапным вопросом, заглушая их застоявшееся, как вода, молчание. Тянет руку, оттягивая из потока мыслей. Испугалась, что он случайно себя ранит, если задумается слишком глубоко.       — Саймон, что ты думаешь обо мне?       — Что я… Думаю о тебе? — Тон неуверенный, полный недопонимания на первых порах. И зачем она его это спрашивает? Мари снова немного дрожит, когда ветер проносится быстрым потоком мимо них, словно заигравшийся в мяч ребёнок, не замечающий всё вокруг. Тело слегка её дрожит, но с лица не сходит короткая улыбка. Хенрикссон не видел её лица в этот момент, потому мог лишь кормить себя предположениями, какая эмоция окрасила её лик.       — Да, я рассказала тебе, кто я на самом деле, поэтому я хочу услышать твои впечатления обо мне ещё больше. — Эрикссон спешит, необдуманно продвигается вперёд, даже когда фонарь находился позади, освещая ей только пятки. Идёт вслепую, не задумываясь о преградах. Уверенно и не обдумывая, как бы подзывая за собой Хенрикссона не бояться и идти за ней. Всё равно весь удар сейчас отразиться только на девушке. Саймон спешит, увеличивая темп своего ранее размеренного шага, прежде чем не сталкивается с изумрудно-зелёными глазами впереди идущей, в которых играет искренним и любопытным звоном капель её интереса, залезая под кожу, заставляя на первых порах дёрнуться от неожиданности. Видит её улыбку и дыхание встаёт поперёк горла, задерживаясь прерванным вдохом. Не может не найти её по странному милой. Засмотрелся. Не знает, что и думать: как правильно изложить всё, крутящееся в голове прямо сейчас неугомонной каруселью. Хочет сказать всё честно, но без оскорблений, дабы не ранить столь хрупкий в его глазах фарфор.       — Я… Не знаю, что и сказать.       — Можешь ругаться, если хочешь. Хоть обзови меня дурой или идиоткой. Мне нужна твоя честность. — Тон её бесстрастный, показательно говорит о том, что оскорбления для Эрикссон в этом диалоге — не более, чем обыкновенный и естественный фактор. Он неизбежен, и девушка это понимает. Снимает с Саймона наручники, давая свободу, такую долгожданную и давно не испытываемую; высвобождает от этого желания быть вечно правильным и сдержанным, заставляя самого себя излагать мысли таковыми, какими они не являются, в отличии от мрачной действительности в голове парня. В разуме ничего не фильтруется, никогда. И, всё-таки, голос Хенрикссона нерешительный, осторожный по началу. Он перечисляет её качества безо всякой злобы.       — Ты… Ты очень раздражаешь, ты знаешь это? Ты властная, саркастичная, а твои передразнивания выводят из себя.       — Угу, продолжай… — Мари смотрит на него в пол-оборота. Её белая майка и джинсы обнажают поясницу, руки плавно движутся вдоль тела. Она выглядела как бутон только выросшего подсолнуха, покачивающегося на ветру и так слепо тянущему голову к солнцу. Даже сейчас девушка ненадолго притупляет взгляд на небе, наблюдая за медленно изменяющимся его оттенком, но после быстро возвращается, не давая себе забыться. А вот Хенрикссон забывается, но уже в ней, в её руках вдоль тела, в её спине. Желает чего-то такого неправильного для него самого, непривычного, ошпаривающего кипятком. Хотел прижаться, да прочувствовать тепло вдоволь, царапая кожу друг друга до самого сердца, пробуя на язык горячим потоком бордовую кровь, пачкая в ней друг друга, сливаясь в единое целое. Парень продолжает список, не отрывая своего взгляда от неё.       — Прямолинейная… Упрямая… Грубая…       Он на мгновение замолчал.       … Красивая.       Температура лица подскочила также резко, как было сказано это слово, словно специально отделённое от всех остальных, застигая врасплох Мари. Её кроссовки проваливаются в кучку листьев, а сама она медленно оборачивается, не дыша. Глаза округлились, испугались столь неожиданной действительности. Была готова к чему угодно, но только но к этому слову. Саймон в кои-то веки чувствует, что действительно смог поистине застать её в ошеломление, недоумение, обыграть её передразнивания. Почти незаметная ухмылка разрастается по его лицу с чуть отросшей щетиной, озаряя светлой эмоцией. Мари поджимает губы, пытаясь скрыть ту нарастающую во все зубы улыбку и изо всех сил тянет уголки собственных уст вниз. Безусловно, ей было очень приятно это услышать. Она хотела быть красивой для кого-то.       Она хотела быть красивой для Саймона. И только для него.       — Хочешь послушать о себе? — Дыхание девушки прерывистое, сбитое с дорожки спокойствия. Хенрикссон внимает к изучению её эмоции, чувствует и прощупывает кончиками пальцев её душу, очевидно томящуюся в удовольствии от недавно сказанного. Он и не решался на первых порах говорить это, но пути назад уже не было, а с сухих губ уже выскочило это словцо, давящее прямо на грудь, пренебрегая стойкой размеренной респирацией. Но оно оставило приятный осадок на сердце. Ему доставляет удовольствие мысль, что заставил её чувствовать что-то подобное, кружащее голову.       — Валяй.       — Ты слабый. Нервный. Иногда слабый и нервный одновременно. Ты параноик… Но я хочу защищать тебя. — Мари кашляет в кулак, продолжая идти. Было очевидным, что её голос дрожал, сбивался, но она всеми силами старалась сделать вид, что всё в порядке и её ничего не беспокоит. Хенрикссон замирает на мгновение в топящем его чувстве благодарности, перебиваемое всё то негативное, пережитое ранее, когда она говорит, что желает заботиться о нём и оберегать. слова отбиваются вечным шрамом на сердце и в мозгу, эхом разносится по венам, заставляя внутри всё бурлить. Пальцы перестали чувствовать онемение от холода, греясь в собственном накатившем потоке крови по всему организму. Стволы деревьев походили все на один, лишь обилие опавших веток под ними заставляет не думать, что они находятся в цикличном круге одно и того же маршрута.       — Ты хочешь… Защищать меня?       — Чёрт возьми, Саймон, конечно хочу. Я бы не пришла, если бы ни я, ни ты этого не хотели. — Вскрывается ещё одна правда. Но лишь наполовину, не раскрывая всех карт чувств, когда-то ранее опасно показанных слишком открыто. Саймон думает, осознаёт и проникается тем фактом, что желание оставаться в тонусе оставшейся адекватности было не однобоким. Мари трусится за него. Но неужели Хенрикссон был настолько скуп на эмоции и даже в упор не хотел принимать этого? Как же глупо, на плечи накатывает лёгкая обида на самого себя за своё слепое недоверие к ней. Парень прикусывает губу, сдерживаясь от тугого выдоха заряженного неловкостью воздуха.       — Да, думаю, ты права… Я просто не ожидал, что ты скажешь что-то подобное, вот и всё. — Душонка тянется к дальнейшим расспросам, ибо чувство того, что Эрикссон страшится в чём-то признаться, не даёт покоя. Настолько тайном, невозможным к озвучиванию сразу же; это нельзя было сказать на всех порах, не задумываясь, иначе всё было бы насмарку. Парень решает не торопиться и отпускает столь зацепившую его тему. Но лишь на время. Ведь Мари сама сказала…

Ещё полно времени.

      Внимание вновь обращается на девушку, теребящую основание своей митенки, оттягивая ткань, цепляясь за неё ногтями. Выпускает накопившейся в девичьей черепушке пар, наконец давая щекам избавиться от наводящего на определённые выводы бордовый оттенок на её щеках, приводя в чувства. Ей до сих пор было неловко. Всё сводится снова к тому беззаботному веселью и лёгкости.       — Точно также, как и я не ожидала, что ты назовёшь меня… Красивой.       — Но ведь это правда, ты знаешь это… Ты красива.       — Хватит, я начинаю потеть и нервничать!       По мере того, как они неспешно проходили вглубь лесной чащи, то практически и забыли изначальную цель, зачем преодолевали весь этот путь. В головы обоих мечется стрелой воспоминание о ручке. Саймон оглядывает местность, пытаясь сориентироваться, насколько далеко они ушли от заброшенного здания.       — Точно, ручка… Кажется, мы немного отклонились от темы, не думаешь?       — Немного. Совсем чуть-чуть. — Эрикссон говорит с нотой сарказма, осматривая лесную картину. Она не была таковая, как на всех этих светлых пейзажах лесов от других художников. Вместо ощущения свободы в лесу ты сталкиваешься лишь с пугающим навесом из деревьев над головой, а вместо душистого запаха росы по утрам чувствуется только серость и иссохшая трава под ногами, неприятно щекочущая ноги, словно муравьи кусают за кожу. Неприятно, напрягает. Атмосфера становится холоднее, снова пробирает на гусиную кожу и заставляет вцепиться отчаянно в собственные плечи, — Мне нужно будет уйти. Ты почти у цели, но я не могу надолго задерживаться.       Парень машинально оборачивается на слова Эрикссон об уходе. Он уже успел забыть обо всём, находясь рядом с ней: ручка, дом, доктор, Софи, мама… Всё стало неважным, когда они оказались наедине друг с другом чуть дольше, чем было раньше. То мгновение, окончание которого снова настигло. Это было неизбежно, но так нежеланно, что в момент высасывает все соки, Саймон понимающе кивает, опуская взгляд на землю, а вместе с этим и фонарь.       — Я… Понимаю. Хорошо.       Он изо всех сил старается скрыть то необъятное разочарование, распространившееся лавиной на него всего, окутывая холодом, теребящим уже изрезанные руки, проникая внутрь через шрамы, вновь наполняя тем безжизненным одиночеством. Он поднимает глаза, смотрит на неё с мольбой, нежеланием расставаться прямо сейчас. Она хочет развернуться… Но не может. Не может отвести свои изумрудные глаза от Саймона, не может не размышлять, танцуя меж двух огней в тревоге и размышлении. Эрикссон устало выдыхает. И всё же внутренний таймер отбивал последний стук, не давая более здесь находиться, давя на уши непрерывным звоном. Вынужденная мера, и всё равно девушка кладёт свою правую ладонь на лицо Хенрикссона в ожидании чего-то… Какого-то откровение. Тонкие женские губы приоткрываются в остром желании что-то сказать ещё, отрезать от сердца, а может и вовсе вырвать его с корнем, признаться в том, о чём потом никогда не будет жалеть. Но не решается. Ещё не время.       — Спасибо тебе. — Наконец произносит она. А после она проходит мимо парня и снова исчезает, оставляя на себя самого. Где-то вдали, ближе к небу, послышался хруст опавших от сильного потока внезапного поднятого ветра сучков и они падают с характерным звуком на землю, заглушая чувство тоски. Оно не накатило с головой, а медленно пожирало, откусывая по кусочку, делая скуку по Эрикссон менее заглушаемой, чем можно было себе представить. И всё-таки… За что она его поблагодарила? За диалог? За тот комплимент? Неясно.

***

      Пред глазами слепит ярость и фонарный столб. Хенрикссон распахивает калитку и движется точно ко входу в лечебницу, где он увидел доктора. Желание знать правду изменилось на что-то более враждебное, внутренне разрывающее аорты сердца, вытесняя всю рациональность, повелевая лишь гневом и другими эмоциями, смешанные в кашу. Комок в горле, который невозможно было проглотить, пока не уймётся одно пожираемое заживо желание Саймона: избавиться от доктора раз и навсегда, убрать с глаз долой, стереть в порошок. Он слишком долго прятался, а парень обрёл силы наконец встать против столь изнурительной попытки с ним договориться и прийти к ответам. Скрипящая большая дверь такого же позабытого здания впускает парня в собственные дебри, давая пошарить руками в его внутренностях, обременив светом, вверяя ощутить склизкое и мерзкое ощущение внутренностей больницы, в котором до сих пор остался запах медикаментов… И страха, которому Саймон был теперь более, чем подвластен. Так он думал, продвигаясь вперёд.