Одомашненный

      С сильными оттепелями начались капель и наводнения, и Саша весной всегда плохо спал.       До самого поздна прислушивался к стучащим по карнизу тяжёлым каплям воды, и ему всегда чудилось, что скребётся к нему в окно грозная Нева, всю жизнь пугавшая мальчика до панических слёз. Служанки обычно свечки по его просьбе не тушили, чтобы ему совсем уж страшно не было.       Теперь же Нева и правда иногда к нему скрёбся.       Кота они с Михаилом Юрьевичем встретили немногим позже их злополучного плавания в круиз.       Воплощение его реки оказалось… Занимательным. Получив от него исцарапанное лицо и убедившись, что кот обладает ещё более сложным характером, чем Москва, Саша принял самое мудрое и взвешенное решение, на которое только был способен — забрать Неву во дворец.       Тем более тот оказался не против. Но очень уж ему не понравился Михаил Юрьевич, но учитель объяснил это тем, что коты не терпят чужаков на своей территории, а для Невы весь бассейн его реки и область вокруг — его территория, и дворец — в особенности.       Теперь кот ходил по просторным богатым коридорам и залам, гордо распушив хвост, иногда преследуя Сашеньку просто из вредности, или чтобы напугать, выпрыгнув из тёмного угла, а когда видел Московского, то шипел и убегал, или пытался на него что-нибудь сронить. Саша по первости очень хотел взять кота к себе спать, потому что это казалось милым, но и Михаил Юрьевич, и Пётр явно намекнули, что делать этого не стоит — особенно весной, в период половодий, когда животинка совсем с ума сходит (а другого его состояния никто не видел).       Нева же с ними обоими согласен не был и до своего города хотел добраться, иногда по ночам скребясь ему в дверь когтями, пугая мальчика до состояния оцепенения, порой завывая в такт весенним ветрам за окном.       Саша прятался под одеяло и думал: а отчего же Нева хочет добраться до него, чтобы укусить или поцарапать? Он ведь иногда бывает и очень ласковым. Может, он просто хочет спать со своим человеком под одеялом? Как другие кошачьи, свернется клубочком и замурчит, прям как Михаил Юрьевич тогда…       Эх, Москва…       Сегодня ночь вообще была невыносимая и страшная, и мысли об учителе были единственным, что грело Сашу.       От ветров и ливней у него портилось настроение, что ухудшало погоду ещё сильнее.       Наверное, сейчас не спит половина города от страха, думалось Петербургу.       Интересно, а его отец боится бушующей Невы?       Наверняка боится, он же моряк, а штормы — это опасно. Особенно для молодого города на самом берегу буйной реки.       Из-за двери в комнату послышался очередной скрежет и громкое «мяяяяу», и Саша совсем спрятался под одеяло, накрывшись до носа. Может ли кот загрызть человека? Наверняка может, если захочет. Саша знает, как больно его кот царапается, маленькая шерстяная зараза.       Может быть, он просто больше любит шведов? Почему тогда пришел к Саше?       Мальчик прислушался к дверям, пытаясь сквозь звуки ливня понять, там ли ещё сидит Нева.       Было тихо. Успеет ли Саша прибежать спать к отцу? Он так делал давно, когда был совсем маленьким и боялся непогоды. Сейчас его тоже наверняка пустят.       Саша вдохнул полной грудью, набираясь смелости. Нева притих, наверняка пошёл искать вход через окно. Это займёт у него не больше двадцати минут, за это время можно успеть убежать.       Но, даже думая что кота рядом нет, Саша ступал очень осторожно, стараясь не производить лишнего шума. Дверь открыл тоже очень осторожно, прежде чем выйти в коридор.       Но не успел он сделать и шагу, как снова раздалось громкое кошачье шипение, а потом мягкие лапки с раскрытыми когтями впились в ногу. Саша едва подавил в себе визг и, тряхнув ногой, понесся в сторону покоев Петра Алексеевича.       По пути он сообразил, что ближе будет до покоев Москвы. За спиной тем временем приближался топот Невы, и думать перепуганному Саше было сложно от страха. Пустят ли его?.. А, неважно, можно просто очень хорошо попросить.       Или его учитель хотя бы прогонит кота.       — Михаил Юрьевич? — постучался жалостливо Саша, очень сильно надеясь на то что Москва не спит. — Михаил Юрьевич!       Из-за двери раздались тихие шаги босых ног по полу — Москва всегда ходил очень тихо. Саша замер в ожидании, мысленно моля впустить его быстрее, а потом дверь в покои открылась. На него в тусклом свете свечи в сашиной дрожащей руке взглянул Москва, сонно прищурившись. Со сна он был растрёпанный и тёплый, в ночной длинной рубашке, и пытался понять, кто перед ним, прижав ушки к голове и протирая глаза.       — А, Петербург? Чего хотел?       Саша скромно опустил глаза, немного виновато, и жалостливо выдал:       — Там… Меня Нева напугал. Можно я у вас посплю? Пожалуйста.       Для достоверности своего испуга мальчик шмыгнул носом. Михаил Юрьевич сканировал его взглядом сонных голубых глаз ещё пару минут, будто решаясь, пустить или нет, а потом махнул рукой, отходя от двери. Погоня сзади затихла; кажется, Нева провожал мальчика в чужие покои недовольным взглядом.       Саша, пытаясь не выдать своей слишком очевидной радости, проскользнул в комнату. Раньше в этом помещении он никогда не был и потому заинтересованно завертел головой.       Покои были достаточно уютные и светлые даже ночью — из-за яркой луны в окне, если привыкнут глаза, можно было обойтись и без свечей. Тем более что Саша не нашел глазами ни одну. У Московского была огромная мягкая кровать с целой кучей подушек. Саша бы никогда не подумал, что его учитель любит спать помягче.       Саша заполз на мягкую перину, укладываясь на нагретое место, и, довольный, укрылся одеялом. Почувствовал, как за его спиной прогнулось, и рядом лёг Москва.       Михаил Юрьевич привык к тому, что с ним часто ложатся спать его дети, когда он приезжает к ним в области, и потому с маленьким Петербургом заснёт без труда.       Саша полежал пару минут спокойно, а потом начал ворочаться. К сожалению, его биологические часы не позволяли ему уснуть как минимум до полуночи, а Московский засыпал уже в десять вечера.       Совсем маленький, он иногда спал рядом с отцом, но с Москвой всё было по- другому. Он был будто теплее и удобнее для сна в почти родительских объятиях, и пространство под одеялом нагрел быстро. Любопытный Саша, который всё никак не мог устроиться на мягкой кровати нормально, нащупал холодными голыми пятками его пушистый хвост, и очень сильно захотел взять в руки. Начал думать — как бы извернуться так, чтобы оказаться сзади и не вызывать много подозрений.       — Спи уже, — сонно и очень уютно проворчал Москва, которому эти метания уже надоели. — Чего тебе не спится?       — А… Почему Петр Алексеевич вас так не любит? — нашёлся Саша, уставившись на Михаила Юрьевича в полумраке. В такой обстановке он был таким домашним и почти не колючим, как обычно, что Саше не было стыдно спрашивать о чем угодно.       Московский раздраженно дёрнул ушком, не открывая глаз, и всё так же сонно ответил:       — Твой папенька, Саша, — не самый хороший человек. Он бывает жестоким, в том числе и к другим своим детям, кроме тебя, а ещё к своим подчиненным.       Саша нахмурился. На языке так и вертелся вопрос: «почему?».       Для него до сих пор человеческая природа часто была загадкой, но врождённая любознательность и возраст почемучки не позволяли всё просто принять как должное.       Но, будто поняв его любопытство, Московский наконец передумал спать и перевернулся на спину, тоскливо уставившись в потолок.       — Потому что детство его пришлось на тяжёлое время. Я тебе ещё не рассказывал про стрелецкий бунт? Это было давно, когда Петру было совсем мало лет даже по человеческим меркам. Он тогда мог умереть.       У Саши похолодело в животе, и он притих. Думать о смерти кого-то из близких было… Неприятно. Испуганно обняв учителя за руку, мальчик попытался представить, каким был Пётр в детстве. Наверное, ему было очень страшно.       — Это сильно повлияло на него — точно так же, как и последующие годы, проведённые в Европе. И сейчас мы имеем то, что имеем. Тебе повезло, что он тебя очень любит.       — А… А что тогда было? На стрель… стрелецком бунте? Он ничего не рассказывал об этом, и я не видел ни одной книги.       — Ничего хорошего, — почти обиженно пробурчал Михаил Юрьевич. — Я его тогда увёл из-под пуль. В него ни одной не попало, но он уже успел увидеть некоторые ужасные вещи, которые его травмировали.       — Вы?! — Саша от удивления аж вскочил, округлив глаза.       — Я. Или ты думаешь, твой папенька всегда жил тут, в болоте, на котором тебя и придумал? У этого места богатая и страшная история, и далеко не всегда здесь жили русские. А твой отец не всегда был петербуржцем. Он родился и вырос в Москве, как и его предки. Но, кажется, он совсем об этом забыл.       Михаил Юрьевич лежал, грустный и сонный, глядя из-под пушистых ресниц устало и обиженно, а Саша почти вздохнул от того, какая искренняя нежность пролилась в груди от привязанности и благодарности к этому человеку. Он… Он! Такой хороший, на самом деле, раз спас когда-то Петра Алексеевича. Просто так спас, в тяжелое время, и не встретил никакой в ответ благодарности, только предательство и обидные слова. Пётр Алексеевич поступил плохо, и взгляды и мнение Петербурга резко как-то поменялись. Что ему стоит теперь думать о своем отце? Как с ним говорить?       В этом дворце Саша встречал по отношению к себе только тепло и обожание императорской семьи, а Пётр Алексеевич так искренне любил его.       Саше показалось, что он всё это время ходил по дворцу с закрытыми глазами, не обращая внимания на такую очевидную несправедливость.       Да, с Москвой часто сложно, но что, если его скверный характер — это просто реакция на такое плохое отношение к себе?       Они с Сашей так сблизились просто потому, что тот старался быть внимательным на уроках (не всегда получалось, но он правда старался!) и был к бывшей столице добр. Теперь Михаил Юрьевич совсем не шипел на него и не так сильно закатывал глаза на совсем глупые вопросы, а ещё звал его по имени.       Саша даже часто мог себе позволить обнимать его, если они долго не виделись, а сейчас его даже пустили спать рядом — просто потому, что Петербургу было страшно. Он считал, что это верный путь к тому, чтобы они вышли друг за друга замуж, когда Саша станет взрослым и сильным.       Если завоевать хорошее отношение Михаила Юрьевича было не так сложно, то, получается, Пётр даже никогда и не пытался. Более того, они часто препирались и ссорились. Неужели в императоре не было ни грамма благодарности за то, что когда-то Московский его спас? Или он правда совсем об этом забыл?       Саша почувствовал такое горькое разочарование в своём отце, что ему стало совсем грустно и за себя, потому что он всё это время жил в каких-то своих грёзах, и за Михаила Юрьевича.       Миша вздохнул и отечески погладил замолчавшего Сашу по жёстким кудряшкам, успокаивая.       — Если хочешь — поговори с ним об этом завтра утром, и, может, он расскажет о стрелецком бунте немного больше.       Саша угукнул, подавленно обняв Михаила Юрьевича за руку, который наконец-то лег удобнее, решив не продолжать эту тему.       Они помолчали в темноте ещё немного, слушая стук затихающего дождя в саду, и Саша шёпотом сказал:       — Спасибо вам за то, что вы его тогда спасли.       Михаил Юрьевич ничего не ответил, но по изменившемуся на секунду дыханию Петербург понял, что его услышали.       Московский очень быстро уснул — видимо, со слабой улыбкой на лице — и, засыпая следом за ним, Саша услышал знакомое уже тихое мурчание.

***

      — Бог ты мой! — всплеснула руками кухарка с пустым подносом, когда Саша поздним утром спустился на завтрак.       — А? — мальчик сонно протирал глаза, ещё не до конца проснувшись.       Вообще-то, как часто с ним бывало, он пришёл только когда завтрак подходил к концу, и тот немногочисленный круг, допущенный обедать вместе с императорской семьёй, уже почти разошёлся. За длинным столом сидели только Пётр Алексеевич с Меншиковым под рукой, и оба они в полголоса обсуждали какие-то дела; Катерина и старший сын Петра Алексеевича. Ещё на противоположном конце стола обнаружился сидящий на самом мягком и удобном стуле Нева, но Саша обнаружил его, только когда чуть не сел на кота.       Судя по ещё не убранному со стола кофе и почти полной тарелке овсянки, Михаил Юрьевич закончил завтрак совсем недавно, и Саша немного расстроился: никогда не успевает поймать его за завтраком.       Меншиков громко чихнул, когда Саша подошёл, чтобы сесть к ним поближе, а Пётр Алексеевич засмеялся.       — Парадиз мой, где ты сегодня спал?! Посмотри на себя!       Петербург наконец продрал глаза и только тогда понял предмет всеобщего удивления — вся его ночная рубашка и штаны с мягкими войлочными домашними туфлями были в светлой длинной шерсти…       Апчхи!       …на которую, видимо, у его губернатора была аллергия.       — У Михаила Юрьевича, — сказал такую очевидную правду Саша, садясь к императору, противоположно от Александра Даниловича. — Ночью меня ужасно напугал Нева, я пошел к нему спать.       — Ага, и, видимо, твой Москва линяет, как чёрт.       — Весна, Петр Алексеевич-с, — поддакнул Меншиков. — Все коты линяют или сходят с ума.       — Так вот откуда у меня в кофе был светлый волос, — мрачно сделал вывод старший Романов. — Прикажу налысо его побрить! Ишь ты…       Саша попытался неловко отряхнуться, однако вызвал этим ещё один отчаянный чих губернатора и новые причитания старой служанки.       — Правильно, так и надо сделать-с, хорошо вы придумали.       Ему принесли кашу и сладкий чай с молоком, и просыпаться как-то стало легче.       Однако кое-что всё-таки не давало покоя и аппетита, и Саша всё мрачнел с каждой ложкой овсянки.       Стоило ли с Петром Алексеевичем поговорить о стрелецком бунте и его отношениях с Москвой? Примет ли вообще он слова Петербурга всерьёз или посчитает слишком маленьким для таких обсуждений? Саше и правда всего восемь биологических лет, какие ему споры со взрослым Петром Алексеевичем и отстаивание чьей-то чести?       Но ведь… Саша посмотрел на пустующий уже стул, где сидел недавно Михаил Юрьевич, и вспомнил, каким покинутым, брошенным и обиженным он выглядел ночью, доверившись единственному человеку, который его в этом городе любит и переживает о нем.       Михаил Юрьевич такой смелый, такой сильный и такой одинокий. Саше стоило быть разборчивее и увидеть это раньше, хотя это было так очевидно. Он ведь не слышал ни одного лестного слова о бывшей столице, когда спрашивал у других городов.       — Сашенька, ну чего ты такой грустный сегодня? — ласково спросил Пётр и, подойдя к Петербургу, погладил его по волосам. — Совсем не выспался из-за плохой погоды?       — Пётр Алексеевич, — очень серьезно обратился к нему Саша и так по- взрослому поджал губы, нахмурившись, — Вы… И Михаил Юрьевич… И…       — Что-то хочешь спросить? — не торопя, помог ему Пётр.       Саша посмотрел в его открытое доброе лицо с весёлыми морщинками вокруг глаз, и пыл его немного охладел. А с другой стороны, это ведь его отец.       — Не брейте, пожалуйста, налысо Москву, он очень расстроится, — жалобно промямлил Саша, опуская взгляд в стол.       Пётр беззлобно рассмеялся, от души потрепав мальчика по плечу.       — Ты его попробуй побрей, он же всё лицо тебе исцарапает и будет шипеть неделю, ты же его знаешь. Хотя… — он скосил взгляд на Неву, который встал передними лапками на стол, и теперь, прищурившись, смотрел на Романовых, будто думая, какую им устроить пакость. — Теперь у него есть конкурент.       Саша выдохнул с облегчением. Может, у них не все так уж и плохо? И Пётр, и Михаил Юрьевич были ему очень дороги, но, как на зло, они оба были одинаково твердолобыми и совсем друг друга не переносили.       Однако единственным способом защиты Московского от нападок императора была его вынужденная агрессия и врождённо колкий характер.       Саша прихлёбывал уже остывший чай и думал про себя: «ну ничего. Как бы сильно его ни ненавидели все остальные, на его стороне всегда буду я!».       Его не раздражало даже то, что вся его ночная рубашка была в шерсти.       Всегда можно переодеться, а стул, на котором он сидел, можно было и почистить.       Саша совсем не злился, а служанки больше не причитали, когда он показался снова чистым и опрятным.       Однако помогло это совсем ненадолго.       Коты, вообще-то, теряют очень много шерсти, когда линяют. И Саша поначалу эту проблему даже не воспринимал серьёзно. Но Москва, хоть и человек, но в то же время он просто очень большой кот, и шерсти на нём было больше чем у простых котов, а значит, и линять он будет сильнее. Намного сильнее.       Когда Саша перестал беспокоиться о проблеме взаимоотношений Михаила Юрьевича и Петра, то он серьёзно начал волноваться о том, чтобы император не нарушил обещание и не побрил Московского налысо от хвоста до самых кончиков ушек. Потому что меньше, чем через неделю, проблема шерсти повсюду стала действительно проблемой.       Пётр непременно обнаруживал мягкие светлые волоски у себя в завтраке, на одежде и в кабинете, а Саша теперь даже старался рядом с учителем не стоять, потому что даже после уроков, где их постоянно отделяла парта, он все равно оказывался в шерсти.       Петербург слышал, что где-то есть порода котов, которые в принципе были лысыми. Может быть, было бы лучше, будь Москва именно таким котом?..       А вот Пётр Алексеевич, в отличие от Саши, был намного раздражительнее. Михаил с завтрака уходил как-то всегда до того, как император обнаруживал в своих тостах или в супе волос, и всё его недовольство выслушивал только Меншиков, который весной страдал больше всего, оказавшись тем еще аллергиком.       Михаил Юрьевич недолюбливал Александра Даниловича ещё сильнее, чем Петра, за беспрестанное воровство из казны (да когда он уже насытится этими деньгами?!), и потому в буквальном смысле вертел хвостом перед ними каждый раз, когда они обсуждали какие-то государственные вопросы.       Меншиков в итоге надолго слёг со своей аллергией, Пётр стал мрачнее, а Саша вечно ходил в шерсти и снимал её у себя с языка. Сам же Москва проблемы вообще не видел. Опавшей шерсти на нём самом каким-то образом не оставалось, он был часто в приподнятом настроении, будто наелся жирной сметаны, и недолгий перерыв в воровстве Меншикова из казны очень хорошо на нём сказался.       В принципе, шерсть во рту Саша мог и потерпеть ради весёлого и харизматичного Михаила Юрьевича, которого даже ворчание императора теперь веселило.       Пётр даже подумывал выгнать наглого кота обратно в Москву, но тот каждый раз, когда об этом заходила речь картинно вздыхал, и напоминал, что кто-то должен обучать маленькую столицу и выполнять его работу.       Всё закончилось тем, что Пётр Алексеевич отправил срочное письмо в парижский королевский питомник, но, к счастью, не чтобы на время туда сдать Михаила Юрьевича.       Возможно, если повезёт, письмо попадет в руки самому Парижу — он был тем ещё кошатником, точно должен был знать, как сейчас борются с такой проблемой в продвинутой и развитой Европе.       Почти к концу месяца, когда сосуществование с Москвой стало почти невыносимо, наконец-то пришёл ответ.       Сразу с посылкой.       Пётр открывал посылку вместе с Сашей, которому было любопытно всё, что так или иначе касалось Европы. Из картонной коробки выпал тяжёлый деревянный гребень с мягкой насадкой под зубьями, и Петербург его заинтересованно поднял, вертя со всех сторон, и даже подёргал розовый бантик, обвязанный вокруг изящной ручки.       Письмо, написанное на французском убористым почерком с кучей нежных закорючек, гласило: «Шлю вам спасение, мои русские друзья. Таким же гребнем я вычёсываю свою линяющую кошку Сену, надеюсь, вам тоже поможет с вашей маленькой пушистой Москвой».       Саша хихикнул, потому что Пьер, очевидно, подумал, что жаловались ему на реку-Москву, а не на Михаила Юрьевича.       Инструкции, как этим пользоваться, не было — было только письмо с милейшими пожеланиями и сочувствием. Пётр жевал ус, перечитывая и вертя надушенный листочек, потом бросил его в урну и обратился к Саше так, будто давал самое серьёзное и сложное задание во всей его короткой столичной жизни:       — Иди к своему Москве и сделай так, чтобы больше ни одного волоска в своей еде я не видел. Иначе я ему хвост оторву, а его самого побрею.       — Так точно, Пётр Алексеевич, — пискнул Саша и на всякий случай снял этот уродливый бантик с ручки, чтобы Михаил Юрьевич ещё и не оскорбился.       Москва под вечер нашёлся в собственных покоях, куда Саше с недавних пор иногда было можно.       Саша постучался и, не дожидаясь ответа, просунул внутрь голову. Михаил Юрьевич в кресле делал какие-то несомненно важные столичные дела и что-то подписывал, что Петербург сам пока подписывать не мог.       Он уже переоделся в свободные штаны и ночную рубашку для сна, и поджал одну ногу под себя, лениво помахивая хвостом почти по полу.       Дёрнув ушком и услышав зашедшего незваного гостя, Московский удивлённо на него взглянул.       — Снова страшно спать одному, или чего ты пришел?       — Михаил Юрьевич, тут… — он достал из-за спины кошачий гребень, чувствуя себя почему-то донельзя глупо под внимательным взглядом Москвы. — Мне сказали, что надо что-то сделать с вашей линькой, иначе Пётр Алексеевич вас налысо побреет и оторвёт хвост, или отправит в питомник, вот!       Михаил прищурился на странный гребень, подзывая к себе Сашу жестом.       Забрал в руки, повертел и, кажется, рефлекторно принюхался. Зубья расчески не были острыми, а в ткани под ними не обнаружилось блох (кто знает, вдруг Париж отправит подлянку).       — И, значит, тебе надо меня этим вычесать? — Москва смотрел на него тем же самым взглядом, что и на уроках, когда Саша рассказывал ему со всей уверенностью, что бывшую столицу строили из мрамора, а ледниковое побоище было между русскими и итальянцами.       Саша уже подумывал, что сейчас Михаил не согласится, и точно ему ходить лысым, но вместо этого он благосклонно вздохнул и вернул гребень в руки Саше.       Потом прошёл до своей широкой кровати и, вальяжно сев на подушки, разложил свой хвост поверх бархатного покрывала.       — Видеть взбешенное лицо императора — конечно, приятно, но, знаешь, мне и самому надоело кашлять комками шерсти с утра. Можешь меня вычесать.       Саша завороженно вздохнул, не веря своему счастью, и сразу же запрыгнул на кровать рядом. От радости, что он может несколько часов подряд трогать чужой хвост и ушки, не вызывая подозрений, у него почти тряслись руки.       Москва наблюдал за ним через широкое зеркало, стоящее напротив кровати и закатил глаза.       — С головы начинай, глупый.       — Ой, да! Простите, я просто никогда не делал чего-то подобного.       Волосы Москвы с головы тоже немного отличались от обычных человеческих. Такие же мягкие и послушные, как шёрстка, они были просто гуще и длиннее, и, что странно, тоже выпадали от линьки. Гладить их и перебирать в руках оказалось так приятно, что Саша почти не дышал. Московский от такого тихо замурлыкал, но комментировать этого точно было нельзя.       Саше даже удалось потрогать его уши, и только потом он перешёл ко второй части. Эта работа оказалась куда сложнее чем с головой — приходилось осторожничать, чтобы не вызвать шипения, а ещё из-за того, что хвост был очень длинным, у Саши, не привыкшего к физической работе, ужасно устали руки.       Всё это время Москва сонно и расслабленно смотрел на Сашу через зеркало, а когда тот весь вспотел и устал, но закончил донельзя счастливый, Михаил сонно потянулся и сказал:       — На сегодня, в принципе, можно и закончить. Придёшь ещё завтра, и только попробуй заявиться слишком поздно, когда я лягу спать.       — А можно будет сделать это ещё раз? — глаза Саши загорелись. — А можно сегодня?..       — Нельзя, — уже зная, о чём он спросит, безапелляционно ответил Московский, — Иди спать, Саша, и не смей завтра опаздывать на урок.       Саша сегодня точно уснёт счастливым. Даже если Нева будет завывать всю ночь под дверью.