Одомашненный

      — Ну и увлечения у вас, Пётр Алексеевич, — бурчал не прекращая Меншиков, хлюпая охотничьими сапогами по болотной тропинке вслед за мужчиной, который уже успел уйти далеко вперёд — собственно, поэтому Александр Данилович позволял себе бурчать и возмущаться: всё равно не услышат.       Охоту здесь вообще никто не жаловал, кроме самого Петра. Император будто с нетерпением ждал, когда его ненаглядный Петербург научится ездить верхом, чтобы брать с собой порезвиться и пострелять всякую живность, которая только обитает в лесах их губернии.       Они так и отправились с ночёвкой: Меншиков, Сашенька, Пётр, Алексей Петрович, ну и бедный Михаил Юрьевич.       Москва вообще до последнего фыркал и шипел, выражая своё несогласие с участием своей персоны в этом мероприятии. В детстве переживающий о каждом живом существе, сейчас Михаил очень не любил охоту.       Михаил Юрьевич мало того, что охотиться не любил, так ещё и совершенно не умел — хотя Саша был уверен, что он умеет всё, хоть медведей валить, но просто настолько недоволен, что отказывается как-то показывать свои несомненно существующие навыки профессионала — что вызывало целую кучу насмешек и шуток о том, что Московский-то, оказывается, белоручка у нас.       Саша же пока не понимал, нравится ему охота или не очень. Ему всё ещё ново было держаться в седле и проводить излишне активно свой досуг. Уже немного устали спина и поясница, а до привала было еще довольно далеко — солнце даже не думало садиться.       Но было в охоте и что-то хорошее — стрелять Саше определенно понравилось. Можно сказать, что в этом он преуспевал даже больше, чем в истории, что Михаила Юрьевича лично очень оскорбляло.       Ещё неожиданно приятно оказалось гулять часами по летнему тёплому лесу, иногда от скуки заплетая послушной тихой кобыле, которую ему выделили, косички на гриве. Ружьё, конечно, было ему немного великовато и казалось очень тяжелым, но он быстро приноровился к тому, как с подобным управляться.       К тому же Пётр сказал, что охота — это благородно, а значит Саша, как настоящий мужчина столичного статуса, должен был охоту любить. Пусть и то, как широкими шагами пробирался через болота за упавшей уткой император, не выглядело как что-то, что достойно было зваться благородным занятием.       Москва плёлся в самом конце: отчасти чтобы следить, чтобы лошадь Саши не взбунтовалась, почувствовав неумелого наездника, и мальчик не пострадал; отчасти от того, что совершенно не хотел принимать активного участия в охоте. Ружьё у него за спиной и вовсе казалось чем-то чужеродным — настолько Михаил с отвращением на него смотрел, время от времени раздражённо подёргивая ушком каждый раз, когда кто-то из впереди идущих обращал на него внимание.       Саша знал из истории бывшей столицы, что в прошлом тот был вынужден много сражаться, что, конечно, подразумевало убийства. Москва побеждал многих, даже самых сильных богатырей, будучи очень молодым, но, кажется, на самом деле это и правда было вынужденной мерой и жертвой против своей человечности ради чего-то, а не насилием ради насилия и войной ради войны.       Московский, как думается Саше, в принципе добрее, чем кажется, и сам по себе человек не злой; хватает хотя бы того, что он никогда не был жесток к самому Петербургу, пусть тот и лишил его всего. Резкий и грубоватый первое время, он на самом деле никогда не причинял юной столице какого-то вреда, хотя много раз имел такую возможность.       Или, например, эта же охота — Михаил Юрьевич отказывался стрелять в дичь, пусть и умел управляться с любым оружием в своих руках.       Он старался казаться холодным и колючим, общался со многими боярами и министрами на языке пассивной агрессии, но при этом искренне сочувствовал военным, которых пороли на площади за мужеложество.       Даже Петра Алексеевича он ненавидел исключительно в качестве своей защиты, а не просто так, потому что усы его не нравились.       В тишине и на свежем воздухе мальчику много думалось и рассуждалось, особенно на фоне того, что Московский предстал для него совсем в другом свете, нежели в четырёх стенах Зимнего дворца и императорских садов. Саше вообще начинало казаться, что столичный двор его кота самую малость душил.       Михаил Юрьевич сейчас — впервые на его памяти — был одет не с иголочки в белую рубашку и короткие брюки, как требовала сейчас европейская мода, пришедшая в Петербург.       Но даже так — в высоких охотничьих сапогах, в походной грубой куртке, удобно приталенной, и в длинных грубых штанах — он был изящен и грациозен, насколько это было возможно в походных условиях.       Однако в Москве не было и ничего женственного. Он не был слишком высоким, как, например, Пётр Алексеевич или Святогор Рюрикович (Саша вообще мало видел таких же высоких людей), но отлично компенсировал это, как оказалось, физической выносливостью и ловкостью. Иначе как он был таким сильным воином в прошлом?       В то время, как Меншиков весь запыхался и вспотел во время этой охоты, всё время поправляя накрахмаленный парик, Москва отлично держался в седле без намёка на усталость (потому что всё, что он в принципе делал на этой охоте — так это сидел в седле и закатывал глаза на императорскую семью, и устать у него не было возможности, но тем не менее).       А ещё он был гибким.       Саша как-то читал в книжке про питомцев, что у кошек очень гибкий скелет и смещаются ключицы — настолько, что если пролезет где-то голова, то пролезет и вся кошка.       Возможно, Михаил Юрьевич и не был настолько ловким — всё-таки человеческого в нём было больше — но это читалось в его повседневных движениях и жестах. А на то, как он забирается и спускается с лошади, можно было любоваться вечно (чем Саша и занимался). Москве была свойственна такая красивая, гордая грация, будто он и правда был самым настоящим породистым котом, который ходит по дворцу, задрав мордочку и распушив хвост. Саша никогда не видел никого грациознее и изящнее, чем его учитель.       Саша вообще начал замечать за собой очень интересные реакции на окружающих. Взрослеющий Петербург задерживал восхищённый и влюблённый взгляд на Михаиле Юрьевиче, любуясь его грацией и изяществом, уносясь куда- то в мечты. Взрослеющий Петербург начинал немного разбираться во внешней политике. Взрослеющий Петербург иногда начинал спорить с отцом и принимать самостоятельные решения.       Кажется, скоро он начнёт встревать в перепалки бывшей столицы и Петра, заступаясь за Москву.       Пётр Алексеевич вздыхал и говорил, что у его Сашеньки наступил ранний переходный возраст в его одиннадцать, и особо на ребёнка не злился. К тому же со взрослеющим Сашей можно было провести время как с товарищем, которым так и не стал старший сын императора, хотя был уже достаточно взрослым.       В отличие от Саши, Пётр не видел в Алексее ни надёжного своего последователя, ни кого-то, кто даст его империи какое-то великое будущее. А Саша… Саше можно было простить и слегка портящийся из-за возраста характер. Что с него взять, он ведь ребёнок; к тому же очень избалованный.       Палаточный лагерь они разбили уже с заходом солнца. Распрягли лошадей, спустив с их крупов тяжелые растяжки с подбитой дичью. Охота была на удивление удачной и интересной, несмотря на то, что Саше впервые предстояло ночевать не в своих комфортных покоях под крышей; он с нетерпением ждал вечера.       Всё было ново и интересно — и отец, разжигающий костёр, и то, как неспешно Алексей Петрович собирал повсюду хворост для костра, и Меншиков, который пытался поставить себе палатку. Устройство было довольно простое, но брезент оказался настолько тяжёлым, что очень скоро, после пяти неудачных попыток, Александр Данилович просто сдался.       Пётр и Саша минут десять смотрели на бедного губернатора — у того уже съехал парик, он снова весь вспотел и испыхтелся, как старуха, но причитать и ругаться при императоре себе не позволял, пытаясь распрямить брезент и натянуть на толстый каркас. Михаил Юрьевич тем временем уже полчаса как поставил и укрепил свою палатку, начиная ставить такую же, но поменьше, для Петербурга, и на Меншикова смотрел с явной кошачьей насмешкой.       Помогать, однако, никто ему не торопился.       Пётр посмеивался над другом, накручивая ус, а потом ехидно поддел:       — А вы, Александр Данилович, палатки укладывать не умеете?       — Как не уметь, Пётр Алексеевич! Мы, военные, только и делаем, что лагеря разбиваем и спим в палатках.       Саша наблюдал за его трепыханием до тех пор, пока тот не лёг, просто свернувшись в брезент прямо на холодной земле, как жирная гусеница, устроившись под досками каркаса.       Видимо, так его губернатор и планировал спать всю ночь: под открытым небом, игнорируя и холод, и насекомых, и росу, которая осядет на его лице утром. Парик его при этом, уже изрядно запачкавшийся, смешно скосился, отчего он сам казался ещё более нелепым и жалким, вырванный из дворцового комфорта в суровые охотничьи условия.       Устроившись в такой «ленивой» палатке, Александр Данилович с трудом перевернулся на бок, спиной к костру, чтобы никто не видел его покрасневшее от стыда лицо, и в такой позе притих.       Михаил Юрьевич, до этого наблюдавший за этим представлением, наконец решил присоединиться к сидящим у костра, чтобы погреться, прежде чем уйти спать.       Москва сел рядом с Сашей, с другой стороны от Петра Алексеевича, осторожно положив хвост подальше от огня, и обнял себя за колени, накинув на плечи грубую охотничью куртку.       Саша автоматически подсел поближе к тёплому учителю, повторив его позу, и почувствовал, как пушистая шёрстка хвоста коснулась его спины.       Старший Романов ещё минут десять возился с костром — укладывал так, чтобы и дыма было поменьше, и хворост весь под рукой — а потом успокоился, гордо оглядев свои труды.       Саша заинтересованно за этим наблюдал, а потом тяжёлая рука отца опустилась на его плечо, легонько потрепав, и тот тихо позвал, обращая его взгляд на небо:       — Смотри, парадиз, отсюда видно Полярную звезду и всё Северное полушарие звёздного неба.       Саша прищурил глаза от искр и жара костра, вглядываясь в мерцающую темноту, и наконец различил привыкшим к темноте взглядом яркий конец Малого Ковша.       Юный Петербург не умел читать по звёздам и не ориентировался по небу, находясь в море — на нем никогда не лежало такой ответственности, когда он бывал с Петром в порту или в плавании.       Михаил Юрьевич учил его географии, но не астрономии и карте звёзд — в этом он не разбирался и сам.       Пётр Алексеевич был опытным закалённым моряком, он отлично ориентировался, кажется, вообще по всему, что его окружает.       Саше думалось, что, даже находясь в Тихом океане, император нашёл бы дорогу домой по облакам и ветру. Его увлекательно было слушать, а он любил рассказывать что-то Саше и учить его всяким интересностям: дорогого стоило видеть горящий любопытством взгляд ребёнка, который впитывает всё со скоростью губки.       — Летом, обычно в июле, на горизонте будут видны Венера и Марс, и по ним ты всегда безошибочно найдёшь направление севера, если будут плохо видны звёзды. Такие яркие точки ты точно увидишь, даже в свои белые ночи. Приложи ладонь ребром к Полярной звезде, так, чтобы большой палец смотрел на запад… И вот здесь будет Марс.       Саша тут же попытался повторить.       Но у него никак не выходило найти на небе светящийся огонёк — то ли потому, что руки у него были ещё маленькие, чтобы целые созвездия и карты обхватывать, то ли потому, что небо, как назло, сейчас было довольно светлое для обычной ночи, но недостаточно — для белой.       Саша капризно скуксился, а его отец беззлобно рассмеялся и притянул к себе, чтобы потрепать по кудрявым волосам, которые и без того под вечер превратились в гнездо.       — По Неве, правда, тебе никакие звёзды плыть не помогут, когда он впадает в бешенство — твоему коту без разницы, что там в небе и в какую сторону ты плывёшь, — Пётр Алексеевич оглядел его поцарапанные острыми коготками руки — это были очередные безуспешные попытки Петербурга потискать кота, когда тот был не в настроении.       Они похихикали ещё немного, а потом Сашу стало клонить в сон.       Он зевнул, потянувшись, облокотился на большую тёплую руку Петра, сонно чувствуя, как по-отечески тепло его гладят по голове.       Странно было засыпать на природе — над головой было целое небо вместо расписного потолка с дорогими люстрами, тёплый костер вместо греющего одеяла, а вместо стен — бесконечное пространство густого леса. Бреши между деревьями зияли жуткой темнотой за пределами тусклого тёплого света их лагеря. Саша был рад, что сидит не один, ведь эта темнота наверняка бы его напугала.       Оттуда, из мрака, раздался крик ночной птицы, и Петербург ощутимо вздрогнул.       Рядом что-то мягко шевельнулось, и только тогда Сашенька вспомнил, что рядом с ними всё это время сидел Михаил Юрьевич.       Московский был настолько тихим в темноте, особо даже не прислушиваясь к чужому разговору, что о его присутствии и правда можно было легко забыть.       На Москву светил тёплый трепыхающийся свет костра, но, даже согретый и спокойный, он не мурчал в присутствии Петра Алексеевича, как часто делал при Саше. Сидел немного поодаль, задумчиво глядя сквозь огонь, полуопустив пышные светлые ресницы и уткнувшись носом в сложенные на коленях руки.       Кажется, он даже почти дремал. Саша удивился тому, как необычно и по- кошачьи отражают свет его глаза. Интересно, он видит в темноте?       Все остальные, кроме них троих, уже спали.       Саша начинал мёрзнуть и наконец-то решил пойти в палатку. Первым поднялся Михаил Юрьевич, лениво, по-кошачьи потянувшись, разминая мышцы после долгого сидения.       — Парадиз, тоже иди спать, — Пётр похлопал мальчика по плечу, и тот нехотя отлип.       Его палатка была ближе всех к палатке учителя, но вместе с тем Москва спал дальше всех от костра, и к нему свет почти не попадал.       Саша встал вслед за ним, и Пётр начал забивать трубку, чтобы покурить и не дымить на ребёнка, решив посидеть тут ещё немного.       Михаил Юрьевич проводил Сашу до его палатки, и тот юрко забрался внутрь, укладываясь на мягкий тёплый настил. Через несколько минут, повертевшись на лежаке, погасил и походную тусклую лампу.       Саша засыпал, прислушиваясь к треску сверчков, костра, и к храпу Меншикова, который так и спал, завернувшись в свою палатку прям на земле.       Он видел силуэт императора у костра, который ещё долго курил, а потом встал, потушив огонь. И наконец в лагере наступила темнота и тишина.

***

      Миша привык с детства спать чутко, реагируя остро на каждый звук, и во сне быстро улавливал каждый шорох. Это можно было назвать паранойей, но слишком тяжёлое взросление показало, что нужно быть начеку даже во сне. Крепко, беспробудно спать не получалось даже после долгого дня в седле, после которого у него ощутимо болела спина и поясница.       Кошачьи уши улавливали всё, что происходило на опушке в их лагере: храп мужчин, сопение Петербурга, который всё ворочался, не привыкший спать на походном настиле прямо на земле, без кучи мягкий подушек, как во дворце.       В полудрёме, находясь между сном и тревожной реальностью, Московский насторожился, вслушиваясь в темноту, и плавно перекатился на живот, прижав пушистый хвост к земле. Набегающее чувство тревоги заставило шерсть подняться, а в животе похолодело, и он подполз к выходу из палатки как можно тише, напрягая слух.       Концентрируясь, закрыл глаза и, чтобы успокоиться, попытался перечислить всё то, что чувствует и слышит.       Запах убитой за день дичи, которую спрятали под палаточный брезент, чтобы ничего не промокло; вонь влажной одежды, лошадей, охотничьих сапог, грубой ткани и мокрой грязной шерсти. Москва отчётливо чувствовал чьё-то присутствие, слышал едва заметные шаги и чужое дыхание. Здесь был кто-то ещё, кроме спящих по палаткам людей.       Он понимал, что в этих лесах крупных животных не должно было водиться, нет…       Но всё же медленно выполз из палатки, когда понял, что выглянуть и разглядеть из его положения не получалось.       Вокруг не было уже ни одного источника света, кроме луны, и весь лес замер в густом ночном полумраке.       Тусклые обугленные дрова и хворост костра давно уже даже не тлели, и было не по-летнему холодно и влажно. Не подумав, Миша поднялся во весь рост, пытаясь найти источник шорохов, тяжёлого запаха дикого животного и мокрой шерсти.       Когда он осознал, кого видит, то все его конечности будто налились свинцом, а ледяной спазм паники и чистого ужаса поднялся от живота до груди, и ему пришлось приложить усилия, чтобы дышать.       Возле затухшего костра, где лежала спрятанная дичь, пытаясь забраться под брезент, копался тощий молодой волк.       Он был ещё волчонком-подростком, но обезображенным худобой и мокрым; с его клыков стекала грязная пена, а взгляд был дикий и почти безумный.       Скорее всего, у него было бешенство, и он был безумно голоден, потому что из-за болезни не мог кормиться в лесу сам, и забрёл так далеко на запад, чтобы хоть как-то прокормиться. Дикие животные редко заходят к людям, но, видимо, голод победил боязнь человека… Или от бешенства он уже не понимал, что тут опасно.       Заметив Москву, волк тут же прекратил копаться в вещах, пытаясь забрать хоть одну мёртвую тушку.       Он поднял голову и низко зарычал, прижав уши к голове.       Миша почти силой заставил себя сделать шаг назад, чувствуя, что тело его не слушается.       Дикие звери опасны для невооруженного человека. Он понимал это чётко, но ещё больше его пронзал почти животный, инстинктивный страх всего, что было похоже на собак.       Это был панический ужас, преследующий Москву с детства, пугающее до обморока и слёз, тот страх, перед которым он не способен был показаться сильным. Он не мог закричать и позвать на помощь, он не мог сорваться и убежать, схватить в руки ружьё, чтобы защитить себя и отпугнуть волка.       Его реакция на испуг — позорно замереть, почти ничего не видя от застлавшего глаза тумана стыдных слёз. Получилось только отшатнуться, и ждать, пока животное медленно к нему приближалось, почти стелясь по земле и высунув язык, с которого капала грязная кровавая пена.       Наполненные кровью безумные глаза смотрели на него, и Миша не слышал ничего, кроме зарождающихся в груди хриплых слёз и собственного тяжелого прерывистого дыхания.       За его спиной щёлкнуло, будто кто-то заряжал ружьё, и одновременно с тем Миша услышал над своим виском строгий и неожиданно собранный тихий голос Петра Алексеевича:       — Москва, не двигайся.       Он говорил таким приказным ледяным тоном, что никто бы не посмел ослушаться, но Миша и так не мог пошевелиться.       Император стоял за его плечом, и боковым зрением можно было только увидеть, как он целится в волка.       Почувствовав опасность от нового человека, он кинулся на замершего беззащитного Москву, раскрыв клыкастую пасть.       Миша крепко зажмурился, чувствуя, как от паники катятся по щекам слёзы.       Над его ухом раздался выстрел, потом — глухое падение на землю тяжёлого тела, и в лесу наступила гробовая тишина.       …Собачий лай и запах всегда ассоциировался у него со смертью и страхом.       Будучи ребёнком, очень наглым и невоспитанным, Миша никогда не стеснялся вести себя как котёнок: издавал мявканье; шипел, когда злился; больно царапался; любил спать, свернувшись калачиком; обожал, когда его гладили братья или просто другие люди, с которыми он общался; и надолго порой уходил из дома.       Он любил гулять и бегать в окрестностях своей деревни, играть в прятки с кошкой Москвой в пшеничном поле, и любил всех животных, которые были в его деревне у крестьян.       Обожал возиться с толстыми весёлыми щенятами, которые забавно гонялись за его хвостом, и неуклюже бегали за брошенными палками, кряхтя от старательности.       В Москве его знали почти все, с ним бесились все знакомые дети, а взрослые смотрели на беспризорного котёнка с добром и насмешкой, иногда загоняя к себе, чтобы покормить по доброте душевной.       Орда одним летом пришёл с огнём, дымом, разъедающим глаза, и с лаем ручных гончих, которых Есугей всегда вёл с собой.       Держать обученных породистых собак было роскошью, и у ордынцев была целая псарня, чтобы подчеркнуть статус.       Они были послушные со своим хозяином, но стоило их спустить — и псы превращались в настоящих демонов.       Пожар Миша всегда чувствовал издалека по запаху дыма и треску, а ещё по надрывному лаю множества гончих, которые всегда приходили с огнём. Миша тогда замер в ужасе посреди улицы, глядя на приближающихся всадников, на скаку поджигавших крестьянские сухие дома с соломой на крыше, которая вспыхивала моментально. А потом они спускали псов.       Самым травмирующим зрелищем, надолго отпечатавшимся в памяти, было то, как псы разрывали других животных и детей.       С тех пор Москва боялся собак и огня, и ему казалось, что треск пожара раздаётся всегда раскатистым низким смехом Есугея.       Ох, он так старательно пытался Мишу сломать.       Было нормальным запереть мальчика на целую ночь в огороженном высоким забором загоне, где были привязаны очень голодные, разозлённые до пены изо рта гончие, которые доставали везде, кроме одного угла, куда Миша и забивался на долгие часы, сжавшись в комочек со вздыбленной шерстью, и зажимал ушки ладошками, чтобы не слышать надрывный сухой лай и звяканье старых цепей, которые натягивались каждый раз, когда псы пытались на него кинуться.       Это обычно продолжалось целую ночь, а на утро его, дрожащего и заплаканного, забирали оттуда и вели в шатёр к Есугею, накинув на тонкую шею цепь, будто он и правда был животным.       Миша в итоге вырос и старался ограничивать себя от всех своих страхов как можно сильнее — в его имении не было ни одного пса, даже щенка, потому что лай издалека уже заставлял его напрягаться, и он позаботился о том, чтобы ни один из его бояр или управляющих не водил собак рядом с ним.       Во дворце Петра, конечно, была псарня, но Миша никогда к ней не приближался и был рад, что маленький Петербург не горел желанием завести собаку.       Пётр, к счастью, о таком страхе бывшей столице ничего не знал — Московский опасался, что тот мог воспользоваться этим.       Этот тощий, ободранный и больной волк оказался страшнее гончих. Миша так давно не сталкивался лицом к лицу со своими страхами, что забытая волна ужаса захлестнула его совершенно неожиданно.       Кажется, он почти потерял сознание, когда так близко раздался выстрел, и перед глазами сквозь слёзы пронеслись кровавые картины из детства.       Отрезвила хлёсткая и увесистая пощёчина тяжелой крупной ладонью императора.       Миша пришел в себя сидящим на земле.       Щека ощутимо болела: ударь Пётр Алексеевич немного сильнее — точно рассёк бы губу. Было больно, но теперь он хотя бы ощущал себя в пространстве и видел перед собой чёткую картину мира.       Пётр сидел на одном колене, склонившись над Москвой, и хмуро заглядывал в его перепуганное, залитое слезами лицо. Он точно не беспокоился, но оставлять без сознания юношу просто на земле было плохой идеей — утром Саша проснётся и расстроится.       Миша сначала хотел встать, но быстро понял, что пока не в состоянии, и затравленно огляделся. Волка рядом не было, а ружьё отложили в сторону.       — Я уволок труп подальше, чтобы утром не напугать Сашеньку. Такая тварь страшная была, ей-богу, никогда таких не видел. Здесь обычно волки не водятся, а этот одиночка забрёл сюда с голодухи, видимо.       Московский не ответил, только устало выдохнул. Его грубо взяли за плечи, рывком ставя на землю, и бегло оглядели со всех сторон. Проверяли, не укусили ли.       Миша стервозно дёрнул плечом, уходя от прикосновений, и нетвёрдо отошел на шаг назад.       — Ты боишься собак, Московский?       — Боюсь ещё раз выехать с вами в такое дерьмовое приключение, — в своей манере ответил Миша, подбирая чужое ружьё. — Раз уж вы не можете уследить, что водится на территории петербургской губернии.       Пётр, уже привыкший к такому, просто пожал плечами — у него явно не было настроения язвить в ответ.       В лагере от шума выстрела проснулись все, кроме Саши — он всегда спал крепко и допоздна, и максимум мог только ненадолго проснуться, но сразу же вырубиться назад.       Миша виновато поджал хвост, понимая, что грубить на спасение своей задницы было невежливо. Он помолчал какое-то время, а потом неожиданно тихо попросил:       — Не рассказывайте о случившемся Александру. Ни о волке, ни о том что я тут устроил. Унесите эту тайну с собой в могилу.       Он не услышал ответа вслух, но спиной почувствовал согласный кивок. Впервые со своим императором Москва достиг какого-то согласия и перемирия.       Всю оставшуюся ночь, до рассвета, Миша не мог сомкнуть глаз, лёжа без сна в своей палатке. Укрылся с головой под грубое походное одеяло, и ему всё время хотелось помыться: вонь мокрой собачьей шерсти теперь мерещилась ему повсюду, в том числе — на своей одежде.       Рано утром, что было странно, проснулся Саша.       Он вежливо спросил, можно ли ему залезть в палатку к учителю, чтобы доспать там — утром было особенно холодно, и мальчик, видимо, проснулся просто потому, что замёрз.       Миша мысленно досчитал до десяти, готовясь морально к тому, чтобы с кем- то контактировать после пережитого стресса, и наконец-то усталым голосом разрешил войти.       Саша прополз в палатку, завернувшись в своё одеяло.       Лежанка у Москвы была твёрже, но зато он был теплее, и спать стало значительно комфортнее.       Саша сонно поворочался минут пять, даже не пытаясь завязать разговор, а потом всё-таки уснул, заняв большую часть свободного спального места. Миша на него фыркнул, но обнял и накрыл вторым одеялом. Неожиданно, но рядом с Петербургом стало немного спокойнее, пусть уснуть всё равно не получалось.       Через несколько часов их всех поднимет Пётр Алексеевич, чтобы продолжить путь, но в этот раз домой.       Миша никогда ещё так сильно не хотел поскорее вернуться в Зимний дворец.