Одомашненный

      — Уверены, что вам это нужно?       Саша обернулся на Михаила Юрьевича: тот сидел за письменным столом в кабинете, вообще-то принадлежащем столице, но намного чаще используемом самим Москвой. Сидящий с прямой спиной, немного сердитый и окутанный нежным летним закатным солнцем, он был настолько красив, что Романов сначала не понял, о чём идёт речь.       — Меня давно спрашивал император, не собираюсь ли я участвовать в летних сборах. — пожал плечами Саша, с трудом отведя взгляд.       — Так и ехали бы в Красное Село на учения, зачем же вам участвовать… В этом. — Михаил Юрьевич сделал неопределённый жест в воздухе, намекая на его неодобрительное отношение к желанию юной столицы побывать в настоящих военных походах и маяться в полевых лагерях.       — Но я хочу! — пылко возразил Саша. — Все остальные столицы ведь не сидят дома, и я тоже не собираюсь!       Москва покачал головой — мальчишка в последнее время зачитывался романами об офицерской любви, слушал сплетни и байки гусаров, посматривал на красиво блестящие военные награды на могучих грудях генералов, и конечно его неокрепший отроческий ум считал, что он должен быть частью всех этих глупостей.       Московский уже давно был ко всему этому равнодушен — он за свою жизнь крови пролил столько, что теперь его куда больше волновали сухие отчёты о делах на границах, да расходы на гарнизон, чем отбивать задницу в седле и выковыривать из себя вражеские пули. Но если Петербург вдруг решил почувствовать себя героем, скатертью ему дорожка. Может там ему мозги вправят, меньше капризничать будет, когда впервые прольёт собственную кровь.       — Ну если так, то вас уже ждут. — сухо закончил их неуютное прощание Москва, кивнув на виднеющуюся из окна крытую карету, только что въехавшую во двор.       — Да… — замялся Саша. Он вдруг опустил взгляд и покраснел, смущённо переминая с ноги на ногу. — Я просто хотел попросить об одной вещи.       — И о чём же? — взгляд у Михаила Юрьевича был хитрый, снисходительный, как он смотрел на Сашу каждый раз, когда тот пытался мужаться.       — Оставите мне что-нибудь на память? — проблеял Саша, не поднимая головы.       — Господи, вы вернётесь уже с первым снегом! Сомневаюсь, что за это время вы позабудете о своём доме.       — Но я буду очень скучать по Петербургу и по вам. — с самым несчастным видом начал канючить Саша.       Было видно по закатанным глазам — Москве его просьба показалась излишне сентиментальной, но он знал, с кем имеет дело. Он сердито цыкнул, и немного подумав, снял со своего мизинца перстень — немного грубоватый, из розового золота, с крупным тусклым рубином. Перстень стоил огромного состояния, но Михаил носил его только иногда, по настроению, когда вспоминал о его существовании. Ненужная безделушка, подаренная кем-то важным несколько веков назад. Он не будет слишком жалеть, если Сашка его где-нибудь потеряет.       Он бросил кольцо, Петербург взволнованно его поймал и прижал к груди, как самый ценный подарок в своей жизни. На его пальце перстень немного болтался, но он надел его поверх перчатки, избежав риск потери.       — Вам пора. — напомнил Москва.       — Да! — Саша на секунду заколебался, не зная, стоило ли им обняться на прощание, но в итоге просто попятился к двери и немного неуклюже отдал честь, прежде чем юркнуть в коридор.       Миша проводил мальчишку взглядом в окно, и когда тот запрыгнул в карету и экипаж покинул двор, Московский выдохнул, и закинув ноги на письменный стол, выудил припрятанную бутылку хорошего вина. Его ждал долгожданный отпуск от учительских обязанностей, и он собирался им насладиться.

***

      Быт полевого лагеря стал привычен для Саши очень быстро.       Пусть никто и не знал о его настоящей природе, все слышали его фамилию, так что отношение к Саше было особое. Сначала он был немного разочарован однообразием военной провизии, но потом он узнал от одного из караульных, что, вообще-то, он живёт в зоне командного состава, и ест как генерал или офицер, и понял что не имеет права жаловаться и вздыхать по пирожным и креветкам.       Из-за его положения в обществе ему первое время не доверяли почти никаких важных дел. Пусть ни у кого не было смелости обозвать его изнеженным белоручкой, Саша прекрасно всё понимал.       Ему не доверяли держать караул самостоятельно, его не пускали в бои, приговаривая что он слишком юн, и конечно, ему ни разу не приходилось чистить лошадей и намывать котлы после обеда.       Первую неделю у Саши всё болело от холодных ночей на спальных мешках в палатке. Потом он привык, и боль прошла. Ещё месяц он страдал от ранних подъёмов, и каждое утреннее построение он выглядел вялым и несчастным, пока не привык к новой жизни окончательно.       Через ещё один пребывание на фронте стало однообразным, как повторяющийся изо дня в день скучный сон. Он боялся, что всё время здесь так и будет маяться практически бесполезным бездельем, но генерал, видя что Сашка совсем захирел, и как оживший мертвец лишь выполнял свои немногочисленные обязанности на повторе, подумал, да выделив ему лучшую послушную лошадку, позволил Романову наконец принять участие в настоящих боях.       Сашкин распорядок — караул-сон-стрельбище-обед-караул-чистка ружей-снова караул — наконец прервался.       Стоило ему впервые столкнуться лицом к лицу с настоящей войной, и мир его разделился на до и после. Саше было страшно — в седле он дрожал как осиновый лист, и руки окаменели, стоило ему потянуться к своему нарезному штуцеру, и в моменте он совсем забыл, как заряжать ружьё.       Первый бой закончился очень быстро — Петербург не успел даже прицелиться, когда услышал совсем близко турецкую речь, и его грудь насквозь пронзил тяжёлый килич. Их строй оказался разбит, но падая с лошади Саша совсем об этом не беспокоился.       Будь он смертным, ему было бы жаль умереть так быстро и просто. Но он не человек, он не смог даже потерять сознания и не перестал дышать. Пусть перед глазами и застыла густая багровая пелена, мальчик ещё видел серое небо — оно расстелилось над ним бесконечным морем седых облаков.       Саша хрипел, дрожащей рукой зажимая рассечённые рёбра, но чувствовал как ткани медленно затягиваются. Останется ли на его груди шрам? У многих знакомых ему старых городов были боевые шрамы, как вечное напоминание о той боли, что они не могли отпустить веками.       Крики убитых и раненых стихли лишь с наступлением темноты, в сумерках грянул плотной стеной ливень. Турецкие лошади при отступлении взбивали копытами грязь, вокруг всё ещё лежащего Саши потекли маленькие ручейки. Всё стихло, его мундир был испачкан влажной землёй и кровью, но мышцы и раздроблённые кости наконец срослись.       Саше удалось приподняться на локтях, он порвал на себе мундир и рубашку, рассматривая зажившую рану. На бледной и бешено вздымающейся груди не осталось даже намёка на шрам.       Кое-как, опираясь на ружьё как на костыль, Петербург поднялся на ноги, беззвучно рыдая от пережитого шока. Вокруг было так много тел, но никакая сила уже не могла им всем помочь. Турки, русские, все они лежали вперемешку в грязи и крови, уставившись в небо пустыми мёртвыми глазами.       Сашу звучно стошнило, но он не смел оставаться.       Пеший путь до их лагеря оказался бесконечно длинным, ведь ему так и не удалось дозваться своей лошади. С рассветом Саша наконец рухнул от усталости и стресса перед русским караулом, до смерти напугав собственных солдат.       Петербург пролежал в душевном коматозе два дня подряд, ни один офицер не рисковал заглядывать в его шатёр. Саша не ел и не пил, не мог уснуть, его серые глаза смотрели пусто в драпировку потолка, пока память бесконечно прокручивала в голове те ощущения сквозной раны и первого боя.       Когда шок немного поутих, Саша впервые смог выйти поесть. Постная похлёбка с сушёным мясом ощущалась очень ново, будто в еду добавили новые изысканные приправы. Офицеры на него тайком поглядывали, между собой неслышно перешёптывались, но Саша даже не пытался их подслушать. Он ел как оголодалый зверёныш, потом молча протянул руку к генералу, и тот понятливо сунул ему в бледные пальцы свою фляжку. Саша выпил крепкую водку в пару сильных глотков, вытер рот и снова рухнул спать в своей палатке.       Полностью пришёл в себя Петербург лишь через неделю. Он сам попросился в караул, и желавший было отказать офицер взглянув в его потемневшие серые глаза мог лишь молча согласиться.       Саша сидел на посту со вторым часовым, они не разговаривали, вслушиваясь в отдалённый храп и потрескивание огня. В голове было так пусто, но мальчик был рад этой пустоте. Иногда его рука всё ещё тянулась к собственной груди, будто он боялся, что там до сих пор оставалась та страшная сквозная рана.       — Знаете, Александр Петрович, а мы все думали что вы там и померли. — вдруг подал голос второй часовой.       — Думали? — безучастно переспросил Саша.       — Да. — прошептал солдат. — Я… Я тоже был там. Мне на секунду привиделось…       — Что привиделось? — Романов не смотрел на него, погружённый глубоко в свою пустоту.       — Что вас турок проткнул, Александр Петрович. Я сам почти без ран вышел, разве что оглох на одно ухо. Но когда в лагерь вернулся, я всем рассказал что своими глазами видел, как вы погибли в бою. Мы уже собирались письмо в Петербург писать, да вы приползли к утру. Меня потом все засмеяли за мои россказни, представляете!       Саша поднял на него тяжёлый, страшный взгляд. Солдат перед ним выглядел так, будто был на грани позорной бабьей истерики. Он ведь понимал, что увидел в том бою. Только никто ему не верил, и он сам не мог себе ничего объяснить.       — Как тебя зовут? — ледяным тоном спросил Саша, сделав угрожающий шаг в его сторону.       — Осипом зовут, Ваша Светлость. — проблеял солдат, а его дрожащая рука вдруг потянулась креститься.       — Посмеешь ещё кому-то рассказать о том, что тогда увидел, и я отрежу тебе язык, чернь.       Никто другой бы не испугался угроз шестнадцатилетнего мальчишки-аристократа, который и в бою-то был лишь раз, и то пал в самом его начале. Но человек, видевший его смерть и таинственное воскрешение, чуть не поседел на месте.       Осип свалился задницей не землю, пугливо отползая. Саша хмыкнул, довольный собой, уселся на своё прежнее нагретое место. Он снял с руки перчатку, его взгляд скользнул по грубому перстню с красным камнем — на мизинце он всё ещё немного болтался.       Всё это время его мысли почти ни разу не коснулись Михаила Юрьевича. Теперь, рассматривая его подарок, Саша почти взвыл от тоски по своему учителю. Душа его заболела, снова захотелось заглянуть в злые голубые глаза, услышать то расслабленное нежное мурчание и родной строгий голос.       Скучает ли Москва по нему? Наверняка скучает, как же он без Саши?       Петербург вспомнил про его шрамы, что ему едалось рассмотреть с близкого расстояния под тонкой тканью рубашки. Какая, наверное, чудовищно жестокая была его юность. Раньше Саша всегда представлял его непобедимым воином, идущим напролом. Теперь он впервые понял, что не бывает бойцов, всегда выходящих победителями.       На Москве очень много шрамов, вряд ли Саша получит столько же за всю жизнь. Какое бесчисленное количество раз Михаил Юрьевич также как он ничком падал с коня, истерзанный чужими клинками и усыпанный стрелами? Сколько унижений, боли и голода он пережил?       Саше больно было об этом думать, намного больнее, чем падать самому.       Он бездумно коснулся сухими потрескавшимися губами крупного тусклого рубина, снова спрятал под перчаткой кольцо. Он ведь столица, верно? Он обязан хоть немного хлебнуть всего того, что выпало на долю Москве.       В следующем бою турки оттеснили их к западным границам, Саше удалось продержаться в седле чуть дольше, прежде чем его лошади перерезали сухожилия и он свалился вместе с ней, переломав под этой тяжестью позвоночник. Восстановиться удалось быстрее, но русские уже собирали раненых, когда он пришёл в себя.       Его снова рвало от ужаса и он шатался, но в этот раз ему не понадобилось как спящей красавице отлёживаться в палатке и голодать.       Следующая битва была почти переломной, и им удалось вернуть потерянные территории, а Саша впервые в своей жизни отправил к праотцам двух турецких офицеров. Если быть честным, это оставило на его душе куда болезненный глубокий след, чем собственная временная смерть. Он не спал неделю, мучась от кошмаров, до тех пор пока его истерзанное сознание не стёрло из его памяти их лица.       Они ведь побеждают, верно? Ничего больше не должно было иметь значения, для него как для столицы уж точно.       Чтобы не терзать себя воспоминаниями о собственной чудовищности, Саша всё чаще рассматривал перстень Москвы, думая при этом о доме.       Золото изнутри было сильно потёртым, говоря о том, что носили его очень много лет. Михаил Юрьевич иногда надевал его — ему безумно шёл этот тусклый и несуразно огромный рубин. В золоте и красном бархатном мундире он был прекрасен как мечта, и у Саши ныло в груди, когда он вспоминал его образ. Кажется, от любви и тоски по Москве он медленно сходил с ума.       — Чего нос повесили, Александр Петрович? — позвал его старый гусар, сидящий вразвалочку на раскладном походном стульчике.       Все сидящие за низким столиком офицеры обратили на мальчишку внимание. Минуту назад они были заняты раскладыванием по грязному столу карт. Время от времени каждый из них прикладывался к своей фляжке, крякал и приговаривал «х-хорошо, эх!».       Они все, не смотря на потери, были необыкновенно весёлыми — все чувствовали приближающуюся победу, каждый был уверен, что скоро вернётся домой с почестями и военными наградами. Саша прикидывал, то Россию и Турцию ждёт Ясский Мирный договор, но радостнее и спокойнее ему от этого не становилось. Ему было "никак".       — Скоро домой, Ваша Светлость. — искренне подбодрил его старый гусар. — А зарубитесь с нами в картишки, а? Вечер веселее пройдёт.       Он протянул Саше руку с зажатой в грязных пальцах полной фляжкой. Саша молча подсел к офицерам на пустой ящик из-под провизии, взял предложенную фляжку и допил остатки. Когда он только приехал сюда, его привёл в ужас запах и вкус крепкого алкоголя, но сейчас он даже не поморщился. Прошло целых четыре месяца, а он и не заметил.       — Я не умею играть. — буркнул он, бестолково и незаинтересовано уставившись на потрёпанные карты. Он не был уверен что знает все масти — Михаил Юрьевич не был фанатом азартных игр, и Сашу к ним не приучал. Большинство вещей, не интересные Москве, не волновали и его ученика.       — А мы научим. — лихо закрутил ус офицер.       Саша готов был признаться, что многие науки давались ему в большим трудом, что частенько заставляло Михаила Юрьевича едва ли не биться в отчаянии головой об стол. Однако каким-то неведомым образом за один вечер он освоил и Вист и Пикет, и даже Гусарский Преферанс.       Всего на несколько часов, но возбуждающее чувство азарта выдернуло его из посттравматической хандры. Вскоре стемнело, и карты пришлось отложить — в полумраке было намного легче мухлевать, так что и дальше рубиться офицеры не рискнули. Все они присвистывали и нахваливали Сашу, убеждая что у мальчишки талант к азартным играм.       Повеселевший и отвлёкшийся Саша уснул впервые за долгое время спокойным сном.       Теперь, между боями, отдыхом и караулами, вечерами он частенько присоединялся к партиям, за которыми военные коротали редкое свободное время. Что-то странное происходило с Сашей, когда он брал в руки карты — азарт и радость от мелких побед в игре заставляли кровь бурлить.       Они чаще всего играли вхолостую, так что мальчишке нечего было терять. С собой у него почти не было ценных вещей, так что о ставках он даже не думал.       Он начал замечать, что ждал с нетерпением момента, когда сядет за низенький столик рядом с костром и из колоды в его руки попадут старые карты, пережившие намного больше военных походов чем он сам. Он очень часто выигрывал, удивительно легко запоминая комбинации и чужие уловки. Петербург почти сходил с ума от желания победить за игральным столом, впадая в своего рода безумие, из которого было сложно вырваться.       В один холодный вечер, когда им всем пришлось наконец закутаться в тёплые шинели чтобы посидеть за игрой, Саше впервые предложили поиграть «на что-то». Денег у них у всех с собой почти не было — да и зачем они в месте, где каждый из них рисковал помереть на чужой земле?       Ставили алкоголь, какие-то брошки, кто-то даже свои военные награды.       Когда ставки были сделаны, а карты разложены в Штосс, все обернулись на Сашу:       — Александр Петрович, вы тоже что-нибудь поставьте. А то нечестно будет, если вы выиграете всё наше имущество, не рискнув при этом своим!       Петербург пожал плечами;       — Да мне и нечего.       — Как же ж нечего. — подал голос Осип, сидящий напротив мальчишки. — Ваша Светлость, у вас ведь колечко есть, красивое очень, дорогое. Поставьте его!       Впервые Романов засомневался. Всё время, что он здесь провёл, вдали от дома, он больше всего боялся подарок Москвы где-то потерять. Было бы глупо проиграть его за партией Штосса. Но Саша ведь редко проигрывал, верно?       Пусть он не был опытным картёжником, он был очень удачлив и рубился до конца. Сильно ли он рисковал? Из двадцати вечеров, что он провёл за игрой, он проиграл лишь раза три, если не меньше.       Он снял перчатку, повертел перстень в руках, потом коснулся губами красного камня (на удачу), и пододвинул его в маленькую кучку чужих поставленных ценностей. Он был уверен, что очень скоро отыграет всё, что было на этом столе.       Играли вшестером, не планируя засиживаться. Руки зябли от холода, но никто не думал прятать их в рукава, чтобы не быть уличённым в обмане. Саша сосредоточенно впился в свои карты — в груди заворочалась тревога от того, что ему было чем рисковать. Первые ходы оказались неудачными — ему всё никак не попадались нужные комбинации.       Саша похолодел, когда Осип первым за всю партию забрал себе его ставку. Его загребущие грязные пальцы медленно потянули к себе перстень, будто он и правда был лишь безделушкой, просто поставленной одним вечером на кон.       — Надо же, впервые выиграл у Александра Петровича! — мужчина радостно закрутил свои рыжеватые усы, попытался надеть колечко на палец, но оно не налезло даже не мизинец. Саша готов был совершить убийство, будто сама попытка натянуть на себя перстень была оскорблением в лицо Михаила Юрьевича.       — Я отыграюсь. — не своим голосом отчеканил Саша.       Партия длилась ещё пару часов — он беспощадно рубил своих противников, будто они сидели не за одним столом, а были его злейшими врагами. В момент, когда центр стола опустел, потому что Саша забрал себе все драгоценности, небольшое количество денег и чужие военные награды, уже начинали опускаться сумерки.       Все начали потягиваться и вставать с насиженных мест — партия была закончена, игроки собирались расходиться по палаткам, а кто-то собирался в караул.       — Мы должны сыграть ещё раз! — потребовал Саша, сверля злым взглядом Осипа, что небрежно закинул отобранный перстень в нагрудный карман, похлопав по нему.       — Ну тише, тише Ваша Светлость. Можем с вами рубануться завтра, когда будет светло. — добродушно ответил подлец. — Темно уже. Вдруг вы будете мухлевать?       Злой до чёртиков, готовый перевернуть стол, Саша был вынужден согласиться.       А этой безлунной тёмной ночью на их лагерь напали турки.       Саша долго не мог уснуть, так что его не застали тёпленьким и сонным — ему даже удалось выстрелить в упор в человека, разрезавшего его палатку и напавшего на него с саблей. Перепуганный, он бросился с остальными в оборону. Очень скоро им в самом деле удалось отбиться, но они не досчитались многих солдат.       С рассветом Саша зябко кутался в свою шинель, нервно расхаживая из стороны в сторону, пока остальные пытались восстановить лагерь, или разбирались с пленными. Он понимал лучше других, что даже это подлое нападение не будет препятствием для мирного договора, что им придётся заключить. Если быть честным, его вообще не волновали те десятки его соотечественников, что были убиты несколько часов назад.       Единственное, чем он был одержим: когда будет уместно потребовать у идиота Осипа партию в Штосс. Конечно же его назовут не самым хорошим человеком, но ему было безумно важно любым способом вернуть себе подарок Михаила Юрьевича!       — Вы не ранены, Ваша Светлость? — озабоченно спросил генерал, подойдя к беспокойно вьющемуся Саше.       Петербург покачал головой — даже если он и получил сегодняшней ночью какие-то раны, они уже успели затянуться.       — Где Осип? — строго спросил Саша.       Генерал снял фуражку, взгляд его потяжелел.       Саша понял всё без слов, но вместо скорби в его груди расцвела злость. Как он посмел сдохнуть, оставаясь его должником!       — Мы напишем его жене и детям письмо, личные вещи отправим в его имение. — отчеканил генерал. — Он был смелым человеком.       «Он был последним мерзавцем» — подумал про себя рассвирепевший Саша.       Весь вечер он пытался прикинуть, как же ему теперь отыскать своё колечко. Он разузнал, что этой ночью Осип стоял в карауле, а это значило что погиб он почти самым первым. Значит он не успел снять мундир, в котором спрятал рубиновый перстень.       Никого ещё не успели похоронить, и все были слишком заняты, чтобы сделать это за день. Саша метался, спрашивая себя, действительно ли подарок Москвы стоил того, чтобы он так осквернял чужую память.       С наступлением темноты он подумал: да простит его господь, об этом никто не узнает! Всё-таки погибший был просто человеком, обычным смертным, чья жизнь по мнению Саши точно не стоила этого дорогого перстня, который он так подло отнял.       С наступлением темноты Саша натянул фуражку пониже, поднял воротник шинели, и крадучись отправился к крытому шатру, куда временно сложили павших, которых собирались завтра же отправить в братскую могилу.       В лагере было безумно тихо, лишь из некоторых палаток раздавался громкий храп, на фоне которого Сашиных шагов совсем не было слышно.       Ему приходилось пробираться почти в кромешной тьме — шатёр с павшими товарищами находился чуть поодаль, и так как его никто не охранял, там совсем не было источников света. Саша подумал что привык к темноте, так что смело отодвинул вход в шатёр, и тут же споткнулся о чужие окоченевшие ноги.       Тихо и очень нецензурно выругавшись, Саша достал из кармана маленькую походную свечку и наконец зажёг её. Зрелище, для непривычного человека, предстояло жуткое. Тела были сложены в ряд, но Саша за все месяцы пребывания на фронте, успел привыкнуть к вещам и похуже.       Всё ещё чувствуя себя немного виноватым, он подносил свечку к каждому заплывшему и изуродованному смертью лицу, пытаясь узнать нужное. С трудом узнав опухшую морду Осипа, Саша на всякий случай перекрестился и полез по его карманам. Перстень он почувствовал, но к его разочарованию, он оказался не в мундире, а в кармане рубахи.       Саша отложил свечку в сторону, расстегнул чужой мундир и попытался найти воротник рубашки. Как на зло, пуговицы на ней оказались мелкие, пришлось снять перчатки, чтобы с ними разобраться, и пальцы начали сильно мёрзнуть. Потеряв терпение, Саша просто порвал рубашку, и тогда наконец смог добраться до внутреннего кармана.       Он торжествовал — перстень снова был у него!       Довольный собой, Саша вскочил слишком резко, и случайно пнул ногой отставленную свечу.       Она упала и покатилась по неровному брезенту, расстеленному по полу. Брезент был очень старый, предназначенный для военных нужд, весь пропитанный жиром, где-то кровью и грязью. От огонька свечи он воспламенился почти моментально, неровная линия пламени катилась вслед за свечой.       Саше нечем было гасить огонь — если он скинет с себя шинель, её не хватит чтобы потушить такой большой пожар. Саша с ужасом несколько минут смотрел, как пламя обхватывает весь шатёр, поджигая тела.       Что он только что натворил!       Когда огонь дошёл до несчастного Осипа и Сашиных ног, он наконец пришёл в себя и выскочил на улицу. От света пожарища все в ближайших палатках начали просыпаться. Сонные офицеры не понимали, что происходит, и откуда так сильно несёт подгоревшим мясом.       Саша влетел в свою палатку с бешено колотящимся сердцем — только бы никто не понял, что он это натворил! Очень не хотелось бы завершать свою военную карьеру трибуналом. Затаив дыхание, он сидел на своём спальном мешке, в потной ладони сжимал дорогое сердцу кольцо — он совсем не жалел о случившемся.       Его не подняли тушить огонь — с этим отлично справились несколько караульных. Саша не хотел думать о том, как утром будут выяснять виновника. Может, удастся скинуть всю вину на турков?..       Да, так и скажет на утреннем допросе: мол, один из пленных, он слышал, ночью смог выбраться и решил опорочить память их павших соратников таким подлейшим образом! А если и слышал, его спросят, чего ж он не остановил?       Нет-нет, как учил Михаил Юрьевич — не можешь придумать очень убедительную ложь, лучше просто молчи. Он будет молчать до самого своего отбытия в Петербург, где он будет нужен уже для заключения мирного договора с Константинополем.       До его отъезда оставались считанные недели, начинало ужасно холодать, так что пришлось даже спать в тёплой одежде. На спокойствие его совести, дело с пожаром как-то замяли — всем вдруг стало не до этого. Всех военных подстёгивала простая человеческая радость от предстоящего возвращения домой, к своим родным и любимым.       Саша больше не играл в карты до самого своего отъезда: он долго обдумывал своё поведение за игральным столом, и заключил, что у него зависимость от азартных игр. Михаил Юрьевич, если бы узнал, точно бы его пристыдил. А Петербургу и правда стало очень стыдно — вовсе не за то, что он ради возвращения проигранного перстня полез обворовывать труп, а за то что являясь столицей целой империи, так легко поддался зависимости от побед.       Пожалуй, это будет одна из тех историй, о которой его учителю не стоило бы знать.       Как же мучительно Саше хотелось вернуться домой.