Поджигатель

Гнев. Всепоглощающий, бушующий как непотушенное пламя, ревущий сиреной, визжащий дрелью. Ступаю на ещё горячее пепелище Рукава. Угольно-чёрные осколки хрустят под подошвой форменных ботинок, удушливый запах гари и палёных волос впивается в ноздри, обжигает лёгкие. Тёплый пепел лениво кружится воздухе и ложится толстым слоем на дымящие руины. Поджог. В этом я не сомневаюсь ни секунды – детективная чуйка. Рукав – неблагополучный квартал, грёбаная помойка, отстойник Горхэма, гетто в гетто. Здесь из поколения в поколение проживали те, для кого понятия чести, достоинства и цена человеческой жизни ни черта не значат. Здесь держали бордели и варили мет. Здесь можно было купить ствол, соль, купон на чью-то девственность или смерть. Сюда, как у Кэррола, можно было зайти и бесследно исчезнуть. И чёрт бы побрал этот Рукав, провалившийся прямо в ад за одну ночь, если бы ни одно «но» – местные торчали мне много денег. Регулярно. По общему согласию и негласному договору, скреплённому не корявой закорючкой, но «словом пацана». А я, в свою очередь, торчу бабки начальству, которое очень не любит подобные форс-мажоры. Что ж, дерьмо, как говорится, случается. И хорош тот год, в который кроме дерьма случается хоть что-то ещё. От поднимающегося тепла, пришлось расстегнуть пальто и ослабить галстук. Бешенство, пульсирующее в висках, чуть поутихло, уступая место холодному раздражению. Обходя обгорелые остовы стен и дверных косяков, с поднимающимся к горлу палючим комом, пробираюсь к очагу возгорания. Стараюсь успеть раньше коллег по ремеслу, поэтому не обращаю внимание ни на испачканный рукав, ни на порванные торчащим гвоздём брюки. Сердце тяжело ворочается в груди в предвкушении какого-нибудь гаденького сюрприза, свойственного этому сраному городу, поэтому медлить нельзя. Практически полностью выгоревшая оранжерея с закопчённым стеклянным потолком. В подобных местах такие используют для выращивания каннабиса. И хотя часть несущих балок обвалилась, погребая под собой большую часть помещения, я сразу заметил лёгкий проблеск золота, мелькнувший в свете восходящего солнца. Это что-то металлическое, небольшое и чумазое, застрявшее среди прогоревших балок и расплавленного пластика. Приближаюсь. Чем ближе подхожу, тем больше становится ком, распирающий глотку. А затем ком и вовсе лопается, распадаясь на тысячу частичек, смердящих пригоревшим мясом и палёными ногтями. Останавливаюсь и едва сдерживаю рвотный рефлекс, прикрыв рот и нос рукавом. Человек. Он сидит на стуле в неестественной позе, запрокинув голову, – возможно, перед смертью его привязали к стулу, – а на лысой, закопчённой башке у него тускло поблёскивает покрытая сажей корона. Не поглощённые пламенем, редкие лоскуты одежды вплавились в плоть. Осторожно огибаю труп и вижу, что из широко раскрытого рта, донышком кверху, торчит стеклянная бутылка. Горлышко её застряло в обгоревшем горле, а внутри белеет…записка? Дерьмо. Голоса приближаются, и некогда думать, кому посвящается перфоманс, поэтому, едва сдерживая отвращение и проклиная тот день, когда решился стать копом, прихватываю донышко краями рукава, и с мерзким хрустом осторожно вытаскиваю бутылку. И вовремя. - Детектив Мин? – молодой очкастый криминалист нерешительно прижимает фотокамеру к груди. На нос он предусмотрительно повязал платок. Под его ногой трескается подлокотник развалившегося кресла, и он едва удерживается на ногах, ойкнув. - Здесь труп, - сухо сообщаю я, аккуратно пряча бутылку под пальто, - и не такой как на входе, а занятный. - Занятный? – изогнув бровь, переспрашивает криминалист. Поудобнее спрятав улику, одариваю его уничтожающим взглядом в ответ. - У нас тут убийство, - не меняя тона, шагаю в сторону, - ты работать сегодня будешь? - Убийство? – неподдельно заинтересовано вытягивает шею парнишка, и, спохватившись, принимается включать фотоаппарат и настраивать массивную вспышку. Пользуясь заминкой, проскальзываю мимо него, обратно в полуразрушенные коридоры, ведущие к выходу из квартала. Однако через десяток метров сворачиваю в крошечную комнатку, судя по обрывкам обоев, бывшую когда-то детской. Прежде чем вытащить бутылку, осторожно шевелю носком ботинка огарки кроватки – тела нет. Протерев бутылку подолом безнадёжно испачканного пальто, с удивлением обнаруживаю, что внутри не только записка, но ещё и свёрнутая трубочкой, пачка крупных купюр. Находка эта не сулит ничего хорошего – по загривку ползут мурашки дурного предчувствия. Понадеявшись, что звон стекла не привлечёт слишком много внимания, с силой швыряю бутыль в стену, но та, к изумлению, не разбивается, лишь отскочив, и гулко укатывается в угол. Второй раз хватаю её за горлышко и сильно ударяю ею об железный каркас кровати. Раздается лязг, и в пальцах у меня остаётся смертоносная розочка. Отбросив её в сторону, присаживаюсь на корточки и вытаскиваю из-под осколков бумажку. Пробежавшись глазами по короткому тексту, ощущаю, как каменеют мышцы, как неприятно щиплют мерзкие мурашки в позвоночнике. И как легонько дёргается левое веко. «Откат продажному копу Мин Юн Ги в полном размере. Не грусти, Агуст Ди». Не имею ни малейшего понятия, кому и зачем понадобилось поджигать мой район, чтобы вот так сообщить о своём недовольстве коррумпированной системой, но знаю одно – этот псевдоним, который я в последний раз использовал при написании текстов, которых никто никогда не видел, мог знать только человек из далёкого прошлого. А это, в свою очередь, вдвойне не сулило ничего хорошего. Записку я сжигаю. Она горит неохотно, будто пропитанная неким огнеупорным раствором, пришлось поджигать её четырежды. Деньги заворачиваю в пакет и хороню в нагрудном кармане. Возвращаюсь к очагу, кишащему сотрудниками полиции и криминалистами, заглядывающими в каждый угол, под каждую балку. Дрожащие пальцы прячу в карманы, и рассматриваю стены, украдкой ища где-нибудь надпись, вроде той, от которой только что избавился. Оборачиваюсь вместе со всеми, когда один из сотрудников, разбирающих завал возле трупа, вытаскивает из-под железного стула закопчённую коробку: - А это что ещё такое? - Не трогайте, я вызову сапёров, - хрипло гавкает детектив Чхве, на которого даже не обращаю внимания – потому что рот его ебал, вместе с его «правилами честного полицейского». У самого-то рыльце наверняка в пушку. Однако не успевает тот достать рацию, как крышка коробки откидывается, и из неё, аки чёрт из табакерки, на пружине вылетает кукольная башка в шутовском колпаке. Все замирают в тех позах, в которых стояли, кроме, пожалуй, самого нашедшего улику – тот падает на пол и группируется. Я невольно усмехаюсь, наблюдая эту нелепую сценку. Проходит с полминуты, но ничего не происходит. - И всё? – подаёт голос кто-то. - И всё, - философски подтверждает отчего-то весёлый старший криминалист. - Сказал же не трогать, тупица! – хрипит Чхве, быстрее доставая пачку сигарет и закуривая. Ей богу, как астматик с ингалятором. Если можно прокурить голос ещё сильнее, чем он уже прокурил, клянусь, через год мы не поймём ни слова из того, что он скажет, - что это за хрень такая? - Джек в коробке, - будничным тоном констатирует чей-то голос. Сердце пропускает удар. Меня будто пробивает током. Размытые флешбэки накрывают волной: звонкий мальчишечий голос, раздражающая мелодия шкатулки, оглушительный шум дождя, рёв пламени, отчаянный женский крик. Пульс рвёт барабанные перепонки агрессивным битом, ноги и язык немеют. - Прости, что ты сказал?.. – едва выговариваю я. - А чё? – оборачивается мужик в форме, - я грю, Джек в коробке это. Игрушка такая, старинная. Новая порция болезненных воспоминаний почти сбивает с ног, и я держусь за стену, чтобы не упасть. К звону прошлого прибавляется изображение: цветастый ящик в детских ладошках, залитая дождём улица, на которой я родился, объятое огнём крыльцо, растрёпанная голова в дурацкой шапке. Чьё-то расплывчатое лицо: отросшая чёлка падает на глаза, уши торчат в стороны под весом шапки, во рту не хватает зубов. «Агуст», - говорит мальчишка, его голос гремит оглушающим эхом, - «Агуст, просыпайся». - Детектив Мин, вам нехорошо? – девушка хватает меня под руку, прежде чем я упаду, но я грубо вырываюсь из её рук, потому что собираюсь сблевать в угол. До угла не успеваю, блюю яичницей, отвернувшись от остальных. Живот скручивает спазмом, но чувствую, что легчает. - Ты и вчера что ли пил? – брезгливо спрашивает Чхве, и мне хочется взять блевотину в ладонь и размазать по его морщинистому лицу. - Извини, Сон Хи, - сплёвываю вязкую слюну и виновато гляжу на девушку, - не хотел тебя испачкать. - Если вам нехорошо, следует обратиться к врачу, - обеспокоено хмурится она, - или хотя бы взять выходной. - Тут ты права, - еле-ворочаю языком и потираю взмокший лоб. Воспоминания отступают, оставляя после себя горький налёт ностальгии и смутной тревоги. Ощущаю боль где-то в мозгу и молюсь, чтобы не инсульт. - Давай-давай, Мин, - гаркает Чхве, дымя. Его прищуренные глаза масляно поблёскивают, - поезжай домой и как следует отдохни, иначе это скажется на твоей продуктивности. - Я подвезу вас до дома, - уверенно говорит Сон Хи, и я называю её сущим ангелом.

+ + +

Прежде чем распрощаться, она ещё с десяток раз спрашивает, как я себя чувствую, и не нужен ли мне врач. Я отмахиваюсь, и когда она, наконец, уходит, плотно запираю дверь и падаю на кровать. Похоже, у меня начинается жар, потому что в квартире становится невыносимо холодно. Моё тело дрожит. Прямо в рубашке и брюках забираюсь поглубже в одеяло и расслабляюсь. Веки слипаются сами собой, а мозг плавно погружается в воспоминания. Джек в коробке. Джек. Такое имя выбрал себе соседский мальчишка, с которым Юнги проводил больше всего свободного времени. Парнишка казался ему странным уже тогда, в далёком детстве. Джек был ни от мира сего, начиная хотя бы с того, что носил колготки не на ногах, как все дети, а на голове. Иногда он запихивал в них что-нибудь, и это действительно становилось похоже на чудную шапку, вроде клоунской. Ещё Джек любил леденцы на палочке и спички. У Джека были дерьмовые предки, поэтому доступа ко второму у него было куда больше, чем к первому. Однако даже когда ему удавалось урвать несколько сладостей, он всегда делился с Юнги и остальными дворовыми ребятами, чаще всего с младшими. Юнги нравился Джек. С ним было интересно и весело, он придумывал всякие развлечения, от которых у матери Юнги кровь стыла в жилах, и всегда смотрел старшему товарищу в рот, внимая каждому слову. Большую часть времени Джек был добрым и жизнерадостным ребёнком, однако злить его не стоило. Он редко начинал драку, почти не махал кулаками, скорее он змеёй шипел такие проклятья, от которых на душе становилось дурно, и мог отомстить так жестоко, что порой Юнги становилось страшно звать его гулять. - Почему ты больше не заходишь ко мне? – сегодня Джек в зелёных колготках. Один чулок спадает ему на плечо, второй свободно свисает. Джек теребит мочку уха, глядя на Юнги исподлобья. Он всегда так делает, когда нервничает. - Не хочу, - Юнги отворачивается. - Не слушай мою маму, она когда пьяная, вообще не понимает что говорит, - с придыханием говорит Джек, - прости, пожалуйста. Ты не помоечный кот. Ты – мой лучший друг. Хочешь, я куплю тебе мороженое? – он меняет тему внезапно, как, впрочем, и всегда, - я достал немного денег, должно хватить на фруктовое. Идём скорее, - он хватает Юнги за руку и ведёт в сторону фургончика с мороженым, - ты ведь меня не оставишь из-за неё? Нам ещё столько нужно сделать вместе!

…

- Он больше не хочет играть с тобой. Иди домой, Хосок. У девочки в пышном голубом платье сегодня день рождения. Её зовут Ли Джун У, и она из приличной семьи, что редкость для этих мест. Она язвительно высовывает язык и убегает на зов матери, оставив Джека одного на пустынной вечерней улице. Минут десять Юнги слушал, как снаружи его звал Джек, но так и не решился покинуть дом именинницы. Все ребята были здесь. Вскорости обещали торт. Ответом Джеку стал только отдалённый лай собак и звонкий смех из ярко-освещённого окна. А поздно ночью весь квартал собрался поглазеть как полыхает дом Ли. Юнги никогда не забудет вой её матери, сумевшей выбраться из окна первого этажа. Комната Джун У находилась на втором. Ближе к трём утра перекрытия с оглушительным треском обрушились, похоронив под собой тела и остатки торта. Уже после похорон выяснилось, что причиной возгорания стал поджог. Пламя занялось от тюлевой занавески, прикрывавшей открытое на ночь окно. Конечно же, это был Джек. Джек-поджигатель. Я ни на секунду не сомневаюсь, что пожар в Рукаве – его рук дело. Он оставил подсказку, он хочет, чтобы я его услышал. Чтобы я его нашёл. Что ж… Сон накрывает раньше, чем я успеваю закончить мысль. Сознание отключается, и мягкое тепло обволакивает тело и ноющий мозг.

+ + +

Просыпаюсь резко, выныриваю из сна, хватая ртом спёртый воздух. Сердце туго и противоестественно ворочается внутри, его тяжёлый рваный ритм ощущается всем телом. Что-то разбудило меня, какой-то резкий звук, похожий на хлопок двери, отозвавшийся в реальности лишь слабым эхом. Густая тишина забивается в уши, даже шум неспящего города не проникает в щели рассохшихся оконных рам. Тихо так, что хочется закричать, но голосовые связки присохли к горлу. Хочется перевернуться, но налитое свинцом тело не слушается. Понимаю, что в комнате кто-то есть. Не слышу, не вижу, просто знаю, чувствую каждым сантиметром тела, понимаю по вставшим дыбом волоскам на руках и затылке. В подтверждение моим догадкам, ватную тишину прорезает хрипловатый вздох, и сердце мое окончательно ухает куда-то в живот. Твою мать… С силой сгибаю и разгибаю пальцы, через боль стараюсь оторвать голову от подушки, чтобы обернуться, но оковы паралича сильнее. В моей квартире кто-то есть. Думаю о том, что в кроватном ящике прямо под изголовьем лежит дробовик. Совсем близко – только перевернуться на живот и протянуть руку. Незваный гость редко и глубоко дышит, и оттенок его голоса слегка сладковатый. Подушка и волосы намокли от усердия, и мне все же удаётся раскрыть рот с прилипшим к нёбу пересохшим языком. «Пошёл нахуй», - хочу сказать я, но выходит только сдавленный хрип.   Скрипит старый паркет. Гость делает шаг, ещё один. Он приближается, а я обливаюсь холодным потом, стараясь дотянуться до грёбаного ящика. Отмечаю, что дробовик, конечно, разряжен, и мне пригодится время и много сил, чтобы загнать хотя бы пару патронов в ствол. В нескольких метрах прямо передо мной – диван, на подлокотнике которого висит кобура с табельным кольтом. Но таким макаром до него мне не добраться и до завтра. Когда шаги останавливаются у изголовья, вижу, что гость обут в поношенные кеды. Он подошел с того края, к которому я тянулся самые долгие секунды в своей жизни. Медленно, отсчитывая удары сердца, поднимаю взгляд. Тёмный силуэт отчётливо выделяется даже на фоне квартиры, погруженной в полумрак. Тьма поглощает даже желтый свет фонарей из приоткрытых жалюзи. Мой гость не рогат и достаёт макушкой до потолка, но у меня спирает дыхание от одного вида этой грёбаной шапки. Джек. Без всякого сомнения, это Джек, только взрослый, выше меня и шире в плечах, стоит, чуть склонив голову в дурацкой клоунской шапке набок, и смотрит. Мимо дома проезжает машина: свет её фар сканирует комнату. Во тьме лица фосфоресцируют два глаза, влажно отблёскивают зубы. Я отчаянно хриплю, не в силах оторвать взгляда. Слёзы катятся по вискам. Мне удаётся свесить запястье с края матраса, как вдруг неподвижный Джек сгибается пополам, хватает меня за плечо и с недюжинной силой переворачивает на спину. Воздух выходит из груди как из сдутого шарика, я в ужасе вращаю глазами, стараясь сморгнуть слёзы, но вижу только размытый образ, забирающийся на меня сверху. Он тяжелее, чем я мог себе представить, седлает мои бёдра и вдавливает в кровать, окончательно лишая возможности двигаться. Пригибается ко мне, нависая. Жмурюсь и до боли давлю затылком в матрас – единственное, на что я способен. Ухо его шапки спадает вперёд и гладит меня по щеке. Ладони ползут вверх по моей груди – почти деликатно – и обхватывают напряженную шею длинными прохладными пальцами. Мягко сжимают. Кровь ударяет в голову, я рефлекторно размыкаю губы и шумно выдыхаю. Он медленно сжимает сильнее. Моё сердце разгоняется в считанные секунды и цунами крови затапливают голову и пах. Долбанный ночной кошмар меня душит, а я возбуждаюсь. Что-то бегло касается моих губ. Что-то аккуратно-нежное. С трудом сглатываю, но Джек тут же стискивает мое горло сильнее. Мощные волны одна за другой приливают к члену, заставляя его подёргиваться. Открываю глаза и вижу тьму с двумя дрожащими тусклыми огоньками. Огоньки чуть прикрываются, и Джек снова хрипло и сладко вздыхает. Он так близко, что я слышу каждый оттенок, каждую деталь его голоса. Член набухает и упирается в ширинку форменных брюк. Мне не хватает воздуха, чтобы осознать всё безумие ситуации. - Джек, - хрипло выдавливаю я, бессильно комкая простыни потными ладонями. В ответ мой кошмар задорно щурит глаза полумесяцами и растягивает губы в широкой, зубастой улыбке. Но мне уже не страшно. Он не ослабляет хватку ни на секунду, и я неумолимо теряю сознание, проваливаясь в пустоту под сладостные вздохи моего мучителя. Джек…