Поджигатель

Этим утром, чтобы попасть на работу, мне требуется нехилая доля упорства. Продираюсь сквозь возмущённую толпу к дверям департамента полиции. «В пекло Рукав!», «Поджигатель освободил нас и наших детей от преступного гнёта», «Наконец-то мы спим спокойно!» - скандируют обеспокоенные люди. Среди них много детей и подростков, одетых в обноски. Ярко-накрашенные женщины размахивают самодельными плакатами с призывами очистить Горхэм от криминального беспредела. Меня хватают за рукава и кричат в уши. С каменным лицом двигаюсь вперёд, словно русский атомный ледокол. Выдыхаю только тогда, когда массивные двери закрываются, обрезая режущий уши гул. Отряхиваю пальто, приглаживаю уложенные назад волосы. - Поджигателя ещё даже не нашли, а эти уже устроили тут вакханалию, - сетует лысеющий мужичок из административного отдела, обращаясь ко мне, - говорят, мол Рукав погорел потому, что мы плохо работаем, а не потому что какой-то хмырь его поджог. Он держит кружку с кофе, а подтяжки держат его не по размеру широкие штаны. - Так они же счастливы теперь, - саркастично замечаю я, стягивая пальто, - хер ли их не устраивает? - Не надо, говорят, искать поджигателя. Наверняка кто-то свой, из соседних кварталов. Рукавские же их кошмарили знатно – могли свои услуги навязать, землю отобрать или бизнес. Могли и пристрелить. Ты видал отчёт по этому району? Там же ужас и мрак! - Видал, - сухо бросаю я и сваливаю на второй этаж. Само собой, я знал, как обстояли дела в Рукаве и близлежащих кварталах. Потому что это был, мать его, мой район. По большей степени мне было плевать, что происходило там внутри, потому что шерудить палкой в осиновом улье – себе дороже. Башляли они всегда прилично и исправно, а я уже и не помню, когда в последний раз встречал по-настоящему преданного делу копа. Все мы тут такие, жестокие и жадные. А иначе как? А здесь каждый сам за себя, несёмся на всех скоростях, а слабых размазывает по отбойникам. Сосунки-первогодки не идут в расчёт, потому что те из них, которых не сдувает ветром после первого мутного дела с кровавым следом, ведущим в администрацию, черствеют точно так же. Аккуратно вешаю пальто на плечики и подхожу к своему рабочему столу, намереваясь включить старенький компьютер, когда над ухом раздаётся ненавистное мною сипение: - Решил всё же поработать, Мин? – ехидный голос детектива Чхве ни с чем ни спутать, - похвально-похвально. Надеюсь, тебе уже лучше, потому что босс вызывает тебя на ковёр. Ничем не выдаю приторно-мерзкое ощущение, муравьишками расползающееся в районе поясницы. Сохраняя каменное выражение лица, поправляю галстук. Окей. Мать научила меня держать ответ, отчим научил держать удар, поэтому мне давно не страшно. Неприятно? Само собой, ненавижу ощущать себя беззащитным мальчишкой. Но не страшно. Единственное, что заставляет меня молча сносить критику от начальства – это деньги. Я в любой момент могу уйти, хлопнув дверью. Или не могу?.. Вхожу в кабинет, предварительно вежливо постучавшись. Здесь давно не принято делать поклонов, в частности потому, что мой босс женат на британке, и та культура удивительным для меня образом оказалась ему милей. Коричневое кожаное кресло пустует, ветерок из приоткрытого окна теребит краешек бумажной стопки. С улицы доносятся выкрики. Скашиваю взгляд – босс обнаруживается в углу кабинета, у кофеварки. - Мде-е-е-е… - многозначительно тянет он, не оборачиваясь, - хреново неделька началась, да, Мин? Молчу, так как считаю такой ответ наиболее уместным. Босс наливает кофе и присаживается за стол, и только отхлебнув немного воздушной пены, - он предпочитает капучино, - поднимает на меня глаза: - Скажи, что это не ты сделал. - Я похож на идиота, сонбэ? – сжимаю кулаки, но держу лицо. - Ты похож на коррумпированного копа, - усмехается босс, громко прихлёбывая, - поди объясни им, что это не ты спалил дотла половину чёртова Аппендикса за долги. В том краю каждая шавка знает, кто под кем ходит. - Рукава, - поправляю я. - Да срать мне как его обзывают! – вскидывает густые брови он, - зато мне не срать на деньги, которые эти доморощенные наркобароны, блядь, приносили! Ни с одного квартала больше таких денег нет. А Туза видел? Как он в короне сидел, горелый и обосраный? И все его прихлебалы там же. Где нам теперь такого же порядочного смотрящего найти? Хочешь, посчитаем наши ежемесячные потери вместе? - Нет, - выдыхаю я. Убираю руки за спину, думая о пачке купюр, которую я спрятал в морозилку вчерашним вечером. - Вот и я не хочу, - глядя в никуда, констатирует босс. Молчание затягивается, и я осторожно кашляю, привлекая внимание. Босс раздражённо перекладывает папки из стороны в сторону, не находя им подходящего места. - Знаешь, как мы поступим? – вдруг говорит он, и я дерзко смотрю ему в глаза, однако и он взгляда не отводит, - ты найдёшь того, кто это сделал, потому что у тебя чуйка на придурков. Поджог, ущерб частной и муниципальной собственности, двадцать восемь трупов, один – с особой жестокостью. Посадим ублюдка на шесть пожизненных, как и полагается, по закону. Последнее слово царапает, и я горько ухмыляюсь сам себе. Вот уж, в самом деле, богадельня. Закон и порядок, блять. «Вы говорите он убийца, но жертвы – нелюди!» – вопит мужчина на грани истерики под окнами, - «свободу и почёт поджигателю!». Босс раздражённо вскакивает из-за стола, открывает дверь и орёт в щель: - Успокойте их уже! Сил нет слушать эту чепуху! - Это глас народа, сонбэ, - философски замечаю я, - голос Горхэма, как он есть. - Поумничай тут мне, - фыркает босс, а потом добавляет, - свободен.

+ + +

В отделе висит едкое дымное марево. Пыхтит за компьютером Чхве, кашляет и прикрывает нос ладошкой ангелочек Сон Хи. Закатываю рукава и закуриваю прямо за рабочим столом – времени на перекуры на улице нет. Сигарета в зубах наполняет рот дымом, он щупальцами ползёт вверх по лицу и щиплет глаза. Щурюсь. Когда становится совсем невыносимо, сжимаю сигарету между указательным и средним пальцами и отвожу в сторону. Глубоко затягиваюсь. На столе личное дело. Не кипа бумаг, не горы папок – только одно дело. Мне не нужно искать, я итак знаю кто. Чон Хо Сок, тридцать лет, рост примерно метр восемьдесят, телосложение худощавое-спортивное, не женат, нигде не прописан. Шесть приводов в полицию, начиная с подросткового возраста. В послужном списке мелкие хулиганства, угон автомобиля, проникновение в частную собственность со взломом, и поджог. Переворачиваю толстый картонный лист, обклеенный вкладышами, и с фотографии на меня смотрит беспардонно повзрослевшее длинное лицо: крупные скулы, острый нос, красиво очерченные губы. Тёмные волосы растрёпаны, чёлка падает на небрежно накрашенные глаза, шрам пересекает бровь, губа разбита. Выдыхаю и обдаю фотокарточку густым дымом. Рядом ещё две, поменьше. Судя по качеству – скриншоты с камер наблюдения. На первой нечеткая фигура в чёрном комбинезоне, раскинув руки, делает шутовской реверанс посреди разнесённого магазина. За кадром исчезает смазанный силуэт пониже, которому и кланяется Джек. На втором фото лицо вполоборота – отросшие волосы вьются от влаги, взгляд расслабленный, кончик носа чуть вздёрнут, чёткие тени заполняют скуловые впадины. От снимков веет родным теплом и вместе с тем чужой холодностью. Мы знакомы и незнакомы одновременно. Сглатываю вязкую слюну. Ослабляю галстук, тыльной стороной ладони вытираю испарину со лба. Нелепый, несуразный мальчишка вырос в не менее нелепого, но блядски красивого мужчину. Осторожно прикасаюсь к чёрно-белым скулам подушечками пальцев, но сразу же одёргиваю руку. Тру глаза, приводя себя в чувство. - Ххы, мелкое хулиганье, - раздаётся сиплый голос сверху. Дёргаюсь от неожиданности, рефлекторно накрыв ладонью фотографии Джека. Материализовавшийся за спиной Чхве мерзко ковыряется языком в зубе и обдаёт кислым запахом с нотками лёгкой гнильцы. - При всей моей нелюбви к клоунам, сомневаюсь, что этот – убийца, - хрипит он, - или парнишке окончательно сорвало колпак, и он преступил-таки черту. - Надеюсь, что нет, - громко захлопываю папку. - А когда преступаешь черту, - игнорируя мой жест, продолжает он мысль, - пути назад уже не-е-ет. - Твоя помощь неоценима, сонбэ. Только избавь меня от этой пошлятины, ладно? – тяжело вздыхаю. - Нужно просто уметь смотреть правде в глаза. В нашем деле опыт превыше всего. Тошнотворную улыбочку я профессионально игнорирую. Исходящий на говно коллега, и человеческое общение в целом – последнее, в чём я сейчас нуждаюсь. А приосаниваться ты будешь на фоне обоссанных бичей в обезьяннике, Чхве. Это ведь единственное, ради чего ты, посланный на хуй женой и дочерью, застрявший в сержантах до седины, живёшь.

+ + +

Столпотворение у департамента никуда не делось даже после заката, наступающего, впрочем, осенью довольно рано. Толпа лишь слегка поредела, и контингент стал чуточку экстравагантней – после работы меня встречали размалёванные фрики, которым куда веселее было сосать тут пиво, чем махать лозунгами. Заметив в разношерстной толпе девчушку лет семи в длинноухой шапке, я едва не врезался в спину какого-то панка. Девчушка, хохоча и убегая от товарищей по игре, скрылась в неизвестном направлении. В плечо меня толкает нетрезвая особа в шутовском колпаке: - Ты хоть знаешь, что в пожаре не погиб ни один ребёнок? – вызывающе спрашивает она, звеня бубенцами, - а они там были! В руке у неё бутылка, на ляжках колготки в сетку, а взгляд как у дохлой рыбы. - Почему? – рефлексы детектива срабатывают быстрее, чем раздражение уносит меня прочь. - Потому что Поджигатель всех их вывел, прежде чем избавиться от их придурошных родаков, - поясняет она, - знаешь, че они там творили? Мою подруг в тот раз три дня… - И что теперь с этими детьми? – перебиваю её пьяный бред, - что им теперь делать? - Они свободны! – выпучив водянистые глаза, разводит руки она, будто это что-то настолько очевидное, что мое непонимание вводит её в ступор, - они могут делать что захотят! Они и раньше были предоставлены сами себе, а теперь их хотя бы пиздить не будут. - Теперь им дорога в приют или под крыло к другим отбитым ушлёпкам, только теперь к чужим, - парирую я и шагаю дальше, не желая продолжать идиотский разговор. - Ещё неизвестно, что хуже: когда тебя ебёт чужой дядька или когда родной батька! – бросает она мне в спину. Ком в горле возвращается. Только в машине наконец ощущаю долгожданное спокойствие. Сначала сижу с закрытыми глазами, привыкая к обожаемой мною тишине. Потом долго смотрю на ксерокопию с фотографии Джека. Сканер и принтер еще сильнее законтрастили тени, придав снимку инфернальности. Кусаю губы. Голова гудит, и неплохо было бы снять стресс. Думаю о том, что наведаться в любимый бар посреди недели – не такая уж дурная идея.

+ + +

Шагаю по переулку всех оттенков неона. Из тёмных углов на меня глядят накрашенные глаза, из освещенных – призывно улыбающиеся лица. Не помню, как оказался здесь – доехал сам, или подбросили? Просидел в баре часа четыре, протрещал кому-то уши, приговорил поллитра виски и свалил в ночь. Пасмурно и прохладно, поэтому проститутки всех мастей и расценок кутаются в шубки и кожаные курточки. Попадаются даже двое парней, которых я намётанным глазом копа вычисляю по острым кадыкам. Не знаю, о чем я болтал с незнакомцем в баре, но яйца у меня тяжёлые, а член напряжённый. Надеюсь, не о Джеке. Это было бы чертовски стыдно. Горящие щёки остужает прохладный осенний ветерок. Плотоядно разглядываю жриц любви: соблазнительные губы, вульгарные декольте, потрясающие ноги и пышные задницы почти мои – только покажи бабки. Но ноги несут меня дальше. Доверяю интуиции. Нахожу ту самую за поворотом: она привалилась плечом к кирпичной стене и небрежным движением отряхивает сапог от грязи. Высоченная, скуластая и немного нескладная, большеротая азиатка в светлых линзах. Увидев меня, улыбается крупными зубами и призывно машет длинными пальчиками. Кусает скульптурные губы. - Привет, котик, как тебя зовут? – её голос чуть хрипловат. Идеально. - Агуст, - отвечаю я с лёгким акцентом Тэгу – так всегда бывает, когда я пьян, - а вот тебя сегодня зовут Куколка. - Ты забавный, - хохочет она, беря меня под руку и сжимая почти нежно. Из-за каблуков она выше меня на пару сантиметров. Смеясь над какой-то чепухой, мы шагаем туда, откуда я пришёл.

+ + +

Грубо сгибаю её пополам и задираю короткое платье, но Куколка не сопротивляется. Вставляю ей твёрдый член в латексе сразу на всю длину. Она ахает и прижимается щекой к двери моей машины. Где-то в кварталах захлёбывается лаем пёс и воет полицейская сирена. Вынимаю и вставлю ещё раз, шлёпая бёдрами о бледный прохладный зад. И снова. Разгоняюсь и вхожу в ритм, не щадя её раздолбанной щёлки. От фрикций солнечные очки её слетают с головы на нос и перекашиваются набок: в таком виде она смотрит на меня, оборачиваясь. Рот её жадно приоткрыт. Чёрные тени залегают во впадинах под скулами. Перед глазами фотография Джека. Кусаю свои губы сильнее. Его контрастный чёрно-белый образ покидает двухмерное пространство и растворяется в глубине моего разума, впитываясь в стенки черепа. Фигура Куколки пьяно плывёт перед глазами, и черты её лица начинают искажаться: лицо вытягивается, челюсть тяжелеет, короткий приплюснутый носик удлиняется и задирает кончик. Растрепавшиеся волосы скрывают глаза. Эфемерный Джек с усмешкой смотрит на меня, оборачиваясь через плечо. Высовывает язык и с вызовом облизывает губы. Сладкие мурашки бегут по спине. Бросаю взгляд вниз – в голове рождается идея. Резко вынимаю. - Снимай колготки, - с придыханием велю я. - Котик, я заебусь их потом наде… - Снимай, - повторяю я. Она смотрит на меня пару секунд, а потом называет какую-то смешную цену. Молча киваю, в нетерпении глядя на то, как она возится с чёрным капроном. - Теперь надень их на голову. - Ах ты маленький извращенец, - слегка опешив, улыбается она, и собирая ткань гармошкой, натягивает чулок на лицо - хочешь быть ограбленным? Поправляю сам, оставляю широкую поясную резинку на лбу. Куколка смотрит на меня недоумённо, а потом раскрывает было рот, чтобы озвучить очередную доплату, но я разворачиваю её к себе задом и сразу засаживаю. - Прикрой ротик, и я заплачу тебе столько, сколько ты скажешь, - хриплю, нежно оглаживая сдутые тканевые мешочки. Она болтает что-то забавное, но от моих внезапных яростных толчков у неё выбивает дух. Руками с накрашенными ноготками она упирается в машину. Хватаю её за колготки и оттягиваю назад. Она запрокидывает голову и хрипло стонет. Поршнем вколачиваюсь в податливое тело, не оставляя ни секунды на перевод дыхания. - Джек, - полуприкрыв глаза, негромко зову я. - А?.. – также негромко отвечает он. Голос низкий, трескучий. По-кошачьи жмурюсь от удовольствия. Яркими вспышками накрывают фантазии: я трахаю Джека на белом кафельном полу, я трахаю Джека в белоснежной постели, я трахаю Джека у грязной машины. Джек сидит у меня на бёдрах и сладенько сжимает моё горло. Всё сливается и смерчем кружится в голове. Жёстко втрахиваю его в машину. Когда подкатывает, вынимаю, избавляюсь от гандона, и умничка Джек сам опускается на колени. С дрожащим стоном кончаю на его услужливо подставленное лицо. Вязкая сперма заливает его красивые губы, попадает на скулы и стекает по точёному подбородку. Его прикрытые веки подрагивают, между губ появляется юркий язычок, пробуя моё семя на вкус. Содрогаюсь в последний раз и выдыхаю. Когда снова опускаю взгляд, вместо пленительного Джека там уже старательно скрывающая отвращение проститутка. Разбитая иллюзия ноет фантомной болью после ампутации. Пьяный мозг не свежеет, а наоборот, только сильнее тонет в вязком дурмане. - Вообще-то хорошо предупреждать заранее, если хочешь окончание на лицо, - Куколка брезгливо вытирает рот салфеткой, другой рукой стягивая с головы колготки. Она больше не кажется мне такой красивой и манящей, как полчаса назад. По-быстрому расплачиваюсь с ней из пачки с пепелища. Купюра крупная – игнорирую возражения об отсутствии сдачи. Красноречиво прикладываю палец к губам. Она расплывается в приторной улыбке.