Так далеко друг от друга

      Третья Македонская армия стояла под Салониками, охраняя особняк Алятини, служивший Абдулу-Хамиду II летней резиденцией. Несмотря на то, что Рюзгяр не переставая говорил о грядущей войне, зима нового 1908 года выдалась спокойной и относительно тёплой. Солдаты, разморенные безделием, рассыпались в огромном саду перед султанским особняком, перебрасывались в картишки, потягивали горячий и крепкий турецкий чай. Февраль заканчивался, теплело. Солдаты, заскучавшие были от безделья, обрадовались весне. Особенно поэтические натуры ходили по саду парами, дурачились. Кто-то обсуждал предстоящую помолвку прославленного Энвера-эфенди на младшей дочери императора Абдул-Хамида II, Наиле-Султан.       Один рядовой Рюзгяр не разделял весенние настроения товарищей. Он-то видел, что на самом деле происходит: султан согласился вернуть конституцию и пустить «Единение и прогресс» в Меджлис исключительно из соображений усыпления внимания. Это не демократия, это детская игра в крысу: только закрой глаза и на дворе вновь будет абсолютисткий самодержавный режим. В 1876-м Абдулу-Хамиду II изрядно помогла Российская Империя, теперь же на турецкие колонии в Северной Африке засматривался итальянский король.       Рюзгяр жалел лишь об одном: в 1876-м, когда русские начали экспансию на Балканах, он был слишком мал, чтобы поступить в армию и положить конец их амбициям, сейчас же никто его всерьез не воспринимал из-за отсутствия ранга хотя бы эфенди, а он ведь видит какова ситуация на самом деле! На освободившихся после Берлинского Конгресса Балканах христиане притесняют права мусульман, живущие там турецкие граждане страдают, султан стремится удержать и консолидировать под своим знаменем оставшиеся территории и зорко следит через своих императорских псов за любимыми сепаратисткими настроениями.       Из мрачных мыслей Рюзгяра вывел хлопок по плечу. Перед ним стоял офицер их дивизии, Мустафа Кемаль-эфенди. Его всегда веселые чёрные, как ночное летнее небо, глаза задорно сверкали, глядя в по-осеннему пасмурные глаза Рюзгяра. — Скучаете, Рюзгяр? — обратился он к солдату. — А у меня для вас есть кое-что, что заставит вас взбодриться.       Застигнутый врасплох солдат мгновенно вскочил на ноги, вытягиваясь в струну и отдавая честь офицеру. — Нет, эфендим! — отрапортовал Рюзгяр, стоя по стойке «смирно». — Сделаю всё, что прикажете!       Мустафа Кемаль-эфенди рассмеялся, глядя на бравого подчиненного сверху вниз. Когда Рюзгяра распределили в его дивизию новобранцем, эфенди был настроен крайне скептично. Рюзгяр был среднего роста, щуплого телосложения, по нормативам проходил везде по нижней границе, так что у эфенди были все основания думать, что такого рядового он потеряет еще до всякого сражения. Однако Рюзгяр компенсировал недостаток роста, веса и физической силы умом и упорством. Мустафа Кемаль, стараясь быть объективным ко всем своим солдатам, не мог не отметить старания рядового на плацу, а когда их армию перекинули в Салоники, где помимо резиденции султана располагался еще и главный штаб младотурецкого движения, эфенди начал уже всерьез присматриваться к молодому человеку. Рюзгяр, пожалуй единственный, помимо самого Мустафа Кемаля, кто не позволял себе потерять бдительность ни на минуту. Он не играл в карты, не употреблял горячительных напитков, когда думал, что никто его не видит. Несколько раз Мустафа Кемаль видел его что-то пишущем в блокноте, думал, что тот, должно быть, пишет домой или стихи своей возлюбленной, но присмотревшись, эфенди в изумлении обнаружил, что Рюзгяр рисует карты сражений.       И вот теперь, глядя в серые, как небо поздней осенью или ранней весной, глаза своего солдата, Мустафа Кемаль должен был сказать ему, что в их лагерь пришла девушка, принесла корзину провизии, хотя они ни в чем не нуждались, а в обмен попросила увидеться с Рюзгяром. Это ведь так просто! Нужно было сказать: «Рядовой Рюзгяр, к вам пришла девушка». А в голове крутились карты сражений и совсем уж неуместное сравнение серых глаз молодого человека с серым небом.       Эфенди совладал с собой: — К вам пришла девушка, Рюзгяр. Она ждет вас у входа в лагерь. Окажите ей прием, достойный солдата моей дивизии.       «Не может быть!», мелькнуло в голове Рюзгяра. «Гюзаль? Приехала из самого Константинополя! Мы же безумно далеко!» — Есть, эфендим! — не скрывая своего счастья отрапортовал солдат, с трудом дожидаясь команды «вольно». — Выполнять, Рюзгяр, — отпустил солдата эфенди, ощущая какую-то странную неприятную боль в груди. Должно быть, простудился. — Гюзаль! — не поверил своим глазам Рюзгяр, заключая возлюбленную в крепкие объятия и отрывая от земли. Корзинка с фруктами и хлебом вылетела из её рук, содержимое рассыпалось по земле. — Рюзгяр! — воскликнула девушка, смеясь. — Отпусти, дурак! Смотри, что ты наделал! Ты все рассыпал!       От его движений заколка, державшая платок, упала, и яшмак распустился, открывая копну непослушных кудрявых волос, которые за время разлуки, оказались еще длиннее. они доходили Гюзаль теперь до середины спины. Солдат с наслаждением запустил в них пальцы, кучерявые пряди заструились по ним, как вода. — Все, отпускай. Нужно все собрать, — уже строго скомандовала девушка, заправляя волосы за уши. Он послушался. Вместе они присели на корточки и принялись собирать гостинцы. Эйфория, подгоняемая мартовским ветром, постепенно отпускала. — Как ты добралась? — спросил Рюзгяр уже спокойнее. — На поезде, — отозвалась девушка, накрывая корзину своим платком. — Это не так важно, как-то, зачем я добралась.       Рюзгяр нахмурился. Значит, его опасения касательно махинаций султана были не беспочвенны. — В Стамбуле все совсем неспокойно, — поднялась на ноги Гюзаль. — Где ваш офицер? Нужно всех собрать. — Что случилось? — побледнел Рюзгяр. — Стамбульский горнизон поднял восстание. Всех наших выгнали из Меджлиса, султанские псы производят чистку в городе. Порта направила полицейских и тайных агентов накрывать дома.       У Рюзгяра упало сердце. Крепко ухватив девушку за запястье, он повел её в лагерь. Солдаты, мимо которых они проходили, бросали свои занятия, молча поднимались и шли за ними, ибо молодые люди меньше всего походили на парочку влюбленных, решивших уедениться. — Где Мустафа Кемаль-эфенди? — спросил Рюзгяр у адьютанта так, будто сам был по меньшей мере пашой. — Не знаю. — начал было Джамаль-бей, опомнился. — Постойте, какое вы право имеете так обращаться ко мне, рядовой Рюзгяр? — Чрезвычайная ситуация, — коротко объяснил рядовой, пропуская в шатер командира солдат и девушку. — Ждите все здесь. Я приведу эфендима.       Он исчез в ранних сумерках. Счет шел буквально на минуты. О том, что происходит, Гюзаль, разумеется, узнала от родителей. Её отец был вторым помощником великого визиря, а своей жене доверял безоговорочно. Гюзаль, умная, как все женщины, дома играла роль послушной дочери, так что, о её подпольной деятельности и знакомстве с оппозиционным солдатом никто не знал, а она, в свою очередь, была в курсе всех ходов дворца. — Эфендим! — положил руку на плечо офицеру Рюзгяр, обнаружив командира под деревом. Тот стоял к нему спиной и вглядывался куда-то в вязкую трясину тумана. — У нас ЧП. В столице султанский гарнизон, пользуясь тем, что остальные войска оттянуты по провинциям, поднял восстание. Партия под ударом.       Мустафа Кемаль резко развернулся. Его чёрные глаза широко распахнулись. Рюзгяру казалось, что он смотрит в два кусочка неба. Сердце от чего-то начало биться чаще. Должно быть, просто от того, что он впервые позволил себе фамильярность — тронуть за плечо старшего по чину, стоять к нему так близко.       В тот миг, когда пальцы Рюзгяра легли на плечо командира, рядовой невольно вздрогнул. Командир стоял прямо перед ним, и Рюзгяр вдруг осознал, что его кожа такая загорелая, будто эфенди отлит из бронзы. Что его глаза еще более чёрные, чем он видел их раньше. Что его волосы и усы каштановые, как только что сваренный на углях крепких кофе. — Рюзгяр, — голос офицера не дрогнул, лишь звучал на пару тонов тише. Он окутывал, как встречный ветер, зазывающий в бой. — Я так ошибался насчет тебя. Я еще никогда так сильно не ошибался. Я думал, что твоя кожа серая. Но она молочно-белая, несмотря на то, что мы все время палимы солнцем. Твои глаза вовсе не пасмурно-серые, как мне казалось. Они яркие, как серебро. Они блестят, как лезвия сабель наголо! О, Рюзгяр… — Эфендим, — изменившимся голосом пробормотал солдат. Он должен был сказать, что в шатре чрезвычайное собрание, что приехавшая Гюзаль, вполне возможно, привела за собой султанский хвост. Но наружу вышли совсем другие слова. — Я тоже вижу цвета, эфендим. Я вижу, что вы отлиты из бронзы, как конная статуя, и она еще будет стоять в вашу честь на главной площади в столице. Я вижу, что ваши волосы, они такого же цвета, как кофе, который вы варите в турке каждое утро, которым делитесь с каждым из нас. Я положу за вас жизнь, эфендим. Даже если вдруг все от вас отвернутся, я буду с вами.       Сильная рука обвилась вокруг талии солдата, и Рюзгяр сделал шаг вперед, обхватывая командира за шею.       Над ними висело темнеющее небо и сморщенные с прошлого лета, каким-то чудом не упавшие прошлогодние яблоки.       С мгновение чёрные глаза смотрели в серебристые, Рюзгяр чувствовал приятную тяжесть руки командира на своей талии. Мустафа Кемаль в обрамлении его сильных рук выглядел еще воинственнее, будто взирал из портретной рамки, висящий в галерее героев. Да кому нужен Энвер, не смогший удержать даже Болгарию?       Рюзгяр прикрыл глаза и тронул решительно сжатые губы командира своими. Те раскрылись навстречу, чёрные глаза еще несколько мгновений были открыты, потом медленно закрылись. Мир вокруг расцветал и расцветал цветами. Прекрасный, новый цветной мир, за который они будут сражаться и победят.