Mind Of A Lunatic

      Пошути — и я вздохну лишь; весел ты — в ответ мой стон.

Счастья, видно, не постичь мне, а любовь — мираж и сон.

И теперь, когда поведал я свой пасмурный рассказ,

Наслаждайся, жизнь — твой праздник, слишком чуждый мне сейчас.

Paranoid-Black Sabbath

      Солнечный луч, пробиваясь сквозь щель в бумажных шторах, освещал пыльные свитки и свисающие с потолка пахучие травы. Тень Лань Чжаня, погруженного в чтение, растягивалась по полу в причудливых фигурах, словно он сам растворялся в шершавости пожелтевших страниц. Шум улицы проникал в библиотеку, но не до него. Он слышал только шепот бумаги, перебирая древние книги, словно ища утешение в их молчаливой мудрости. В глубине души его царствовала лишь пустота. Ему было двадцать восемь. Неплохая работа в городской библиотеке, помолвка с дочерью влиятельного торговца, и все должно было быть хорошо. Но это было не так. Лань чувствовал себя опустошенным, будто из его тела выпотрошили душу, всё светлое и по-искреннему радостное. Оставили лишь глупый орган, безостановочно качающий алую жидкость, поддерживающую жизнь. Но можно ли считать это жизнью? Скорее существование пустой оболочкой. Бездушный сосуд. Хотелось исчезнуть в библиотеке, стать частью ее истории, забыть о дате свадьбы, о семье, о том, что ждет впереди. Он начал избегать Ло Цинъян, своей невесты, прячась от нее в кипах книг. Он читал, переписывал, переводил, но ничто не могло заполнить пустоту. Ничто не радовало, не приносило восторга, восхищения. Быть может покой, спокойствие? Возможно. Но никогда — интерес. Когда-то он просыпался с ощущением счастья, с предвкушением новых открытий и встреч. Он чувствовал себя частью этой жизни, частью этого мира, где все шло своим чередом, где было место любви, дружбе, и просто радости бытия. Он любил свою жизнь, свою работу, свою невесту, и в его сердце не было места для тени сомнений. Ло Цинъян была очаровательна. Её смех звучал как музыка, а нежные руки, обнимающие его, согревали душу. Их прогулки по узким улочкам, под аккомпанемент щебетания птиц и аромата цветов, были настоящим праздником жизни. Нельзя было представить, что эта идиллия когда-нибудь закончится, что ясное небо однажды будет затянуто холодной пустотой. Бывали дни, когда на смену безразличия приходила некая нервозность. Раздражало буквально всё: клиенты, не знающие приличия, потрепанный корешок книги, медленно расползающееся пятно чернил на белоснежном одеянии. Цинъян казалась до мерзости навязчивой, толстолобой, лишённой собственного мнения. Вызывало это лишь отвращение, но не было ни ссор, ни скандалов, ни измен. Лань Чжаню это попросту не нужно. Он привык избегать проблем, поэтому в очередной вечер засиживался на работе допоздна.       Однажды, на шумной ярмарке, его взгляд упал на юношу, сидящего за лотком с нехитрыми безделушками. Смоляные волосы, бледная кожа, что непривычно для торговца, яркая улыбка, не сходящая с лица ни на минуту. Молодой, не больше двадцати, но в глазах его сквозь улыбку стояла такая грусть, такая печаль, что самому становилось тоскливо и не по себе. Лань, не в силах отвести взгляд, подошел к лотку. — Красивые бусы, — произнес он, указывая на нить янтаря. Юноша улыбнулся, и на мгновение задумчивость в его глазах исчезла. — Спасибо. Хотите услышать историю про янтарь? Парнишка начал свой рассказ. О том, что янтарь — это слезы богов, застывшие в камне, о том, как он путешествовал по стране, собирая эти слезы, чтобы дарить их людям, чтобы они могли видеть в них отражение своей души. Мужчина, завороженный, слушал торговца, забыв о своей подавленности, о том, что его ждет дома. Тот шутил, смеялся, и его смех — чистый и звонкий — звучал как музыка. Юноша, сам того не желая, зажёг в Лань Чжане интерес. Тот почему-то не хотел этого признавать, но ему было действительно любопытно, что представляет собой этот парнишка, что хранит внутри. Почему даже сквозь смех и шутки Ванцзи замечал грусть, злую самоиронию, что сидит глубоко в темных глазах. Замечали ли это все или лишь он? Зацепил. С тех пор Лань начал частенько выбираться из цепочки работа-дом-работа, навещая странного знакомого, проводить время, слушая его рассказы, учась у него видеть красоту в мелочах, находить радость в простых вещах. Понемногу стало приходить понимание, что жизнь может этим и закончиться — постоянным подавлением чувств, пустым безразличием, ненужными людьми, неинтересными вещами. Изо дня в день, одно и то же, день сурка, рутина, обыденность. Называть это можно разными словами, но не то — суть. Наконец, появилось любопытство, интерес. Странно, что вызвал перемену чувств буквально незнакомец, ни невеста, ни коллега, а именно этот чудноватый паренёк с ярмарки. Однако этот факт Ванцзи сейчас ничуть не смущал. Это шанс вернуться к прежней беззаботной жизни, и его нельзя было упустить. Однако появились новые заботы. Сначала Ло, всегда такая лучезарная и назойливо жизнерадостная, начала казаться отчужденной. Вначале это не сильно его беспокоило. Ему и самому нравилось побыть одному, уйти от суеты. Но постепенно, когда та начала избегать его общества, а их вечера стали тихими и натянутыми, Лань почувствовал, что всё летит куда-то к чертям. Иногда звучали слова о том, что он стал замкнутым, что проводит слишком много времени в библиотеке, или вовсе шатается где-то по улицам игнорируя ее. Сначала это было будто брошено невзначай, не всерьёз, но вскоре звучало как настоящая претензия. — Дорогая, у меня есть небольшие трудности, но просто дай мне время… — Хорошо, я понимаю… Ого, в лице напротив, кажется, действительно промелькнула тень понимая. Как же сильно он в этом нуждался… Но нет! Сочувствие? Мужчина разглядел и её. Ненавистное чувство. Как должен ощущать себя человек, которого жалеют? Всё ведь только усугубляется, выставляя на показ его слабость. Хотя… Возможно девушка действительно любит его… Не просто симпатия, интерес, похоть. Любовь. Она же существует? Люди ведь правда могут любить друг друга, искренне, всем сердцем… Может, если постараться, то и Лань Чжань сможет? Говорят, стерпится — слюбится, тогда возможно в этом есть смысл. Лань пытался оправдаться, говорил, что погружен в работу, занят проблемами клиентов, рассказал, что познакомился с отличным человеком, обещая, что скоро позовёт на чай, чтобы их познакомить. — Чтож, я рада, что у тебя появился друг. Правда! Но. мы действительно стали мало проводить времени вместе… — девушка неловко потупилась в пол, сейчас будет что-то неприятное… — Ты… Ты же всё ещё любишь меня? — Захотелось удариться головой о стол. Всего-лишь простой, возможно чуть банальный вопрос, озвученный вечером на кухне, но стало почему-то мерзко. — Конечно, ты ведь знаешь, с первой встречи… Мерзко от себя. Ванцзи хотел бы верить в честность собственных слов, поэтому подавил остатки отвращения, что вдруг накатило волной. Если можно вернуть былые чувства, то он потерпит. Нельзя быть эгоистом. Это просто надо пережить. Что-то вроде экзистенциального кризиса, тяжелого периода, который так любят смаковать в книгах психологи. Быть может всего-лишь сложная пора в отношениях… Но сам Ванцзи запрещал себе думать о том, что любовь — всего-навсего химическая реакция в мозге, результатом которой является гормон фенилэтиламин — гормон увлечения, заинтересованности. Фенилэтиламин… Он напоминает амфетамин и может вызывать психологическую зависимость. Надо поменьше об этом размышлять, и на одну проблему станет меньше. Но вскоре вечерние походы на ярмарку, которые раньше приносили ему столько радости, стали казаться мучительными. Юноша как будто испарился. Ванцзи искал его глазами среди яркой толпы, среди шума и суматохи, но не было ни его лотка со всякой всячины, ни звонкого смеха, ни тех глубоких грустных глаз. Когда количество таких походов-поисков перевалило за десяток, эта затея начала казаться бессмысленной. Он обошёл всю улицу вдоль и поперёк, и тогда стало понятно, что торговец действительно покинул город. Но почему даже не предупредил, не попрощался? Обидно. Очередной откат. Снова падать с высоты, биться головой об стену. Как же надоело… Время, как песок, сыпалось сквозь пальцы Лань Чжаня. Он сбился со счета, сколько дней, недель, месяцев прошло с тех пор, как тот исчез с ярмарки. Он был хорош в математике, но теперь его разум будто затуманился. Организм, как сложный механизм, начал давать сбои. Мигрени стали его постоянным спутником. Они приходили внезапно, как удар молнии, заставляя мир вокруг него расплываться в мутной дымке. Солнечный свет, раньше даривший радость, теперь жег его глаза, проникая прямо в мозг, словно раскаленные иглы. Лань чувствовал, как его череп наполняется свинцом, как его веки становятся неподъемно тяжёлыми. Он хотел вырвать себе глаза, чтобы избавиться от мучительной боли, оставить на их месте пустые, темные дыры. Шум с улицы, раньше казавшийся гармоничным, теперь дробил его череп на мелкие осколки. Мужчина хотел вскрыть его, выпустить наружу весь этот кошмар, эту боль, которая разрывала его изнутри. Самочувствие немного улучшалось к вечеру, но только в те дни, когда небо затягивалось тучами, а воздух наполнялся предгрозовым напряжением. В грозу, во время шторма, Лань чувствовал себя необычайно легко, будто его тело избавилось от груза, который тянул ко дну. Чувство было необычайным, как будто он снова мог дышать, снова мог чувствовать. В эти моменты, глядя на небо, разорванное молниями, Лань Чжань думал о юноше. Где он теперь? Куда дальше идет его путь? Н-да… Странное, однако, знакомство. Терзало чувство, что они встретились просто не в то время, не в том месте, но в любом случае, их пути обязательно пересеклись бы. Но встретятся ли они теперь когда-нибудь, мужчина не был уверен. Он хотел крикнуть, позвать его, рассказать о своей боли, о своей тоске, но только шум дождя и раскаты грома окружали его. Ло Цинъян стала как-то навязчиво интересоваться, когда Ванцзи пригласит своего нового знакомого, к ним на чай. Все-таки тот в последнее время много проводил с ним времени, рассказывая о нем с нескрываемой теплотой. Лань Чжань был человеком достаточно сдержанным, но даже его суровая манера держаться смягчалась, когда он упоминал этого торговца, рассказывал о его юморе, его странных, но интересных историях. Вначале Цинъян правда радовалась за него, ведь Лань Чжань был таким замкнутым, и она была рада, что в его жизни появился человек, который мог его развеселить. Но с каждым днем чувство неловкости и тревоги в ее сердце росло. Она все чаще замечала, как Лань Чжань задерживался в библиотеке, а сразу после - спешил встретиться с «торговцем», которого она, к слову, ещё так и не видела. Девушка начала замечать, что он стал чаще избегать ее взгляда, уводя разговор в сторону, когда она пыталась расспросить его о своем новом друге. Однажды, не выдержав, Ло Цинъян все же спросила: — Чжань, ты не хочешь познакомить меня с этим торговцем? Я уже долго от тебя слышу, что он очень интересный человек, когда же ты уже нас познакомишь? Какое-то даже слабое подобие улыбки ушло с лица мужчины. Он поник, думая как сообщить о том, что тот будто под землю провалился. Так и то, что он абсолютно не знает где его искать. - Он... Он уехал, Цинъян. У него срочные дела... От этих слов Ло Цинъян ощутила, болезненный укол где-то в районе сердца. Ей показалось, что Лань Чжань отвечал отстраненно, как будто не хотел признаваться в чем-то. В ее голове начали складываться подозрения. Что, если этого «торговец» и вовсе не существует? Что, если он все это время проводил с кем-то другим, а ее лишь утешал выдуманными историями? Ло Цинъян не могла поверить в измену. Но подозрения, не оставляли ей покоя. Он точно ей изменяет, как она могла быть такой глупой!       Ванцзи снова закрылся в себе, но на этот раз он начал вести дневник. Он записывал свои мысли, свои чувства, свои страхи. Он писал о том, что его душа снова болезненно пуста, что он не знает, кто он такой, к чему стремится и что ждет от жизни. Писал об обиде и отчаянии, жалуясь на справедливость, твердил, что станет отшельником, вспоминал торговца. Так, вечером буднего дня, на странице появилась новая запись.       10 августа       Цинъян, кажется, снова избегает меня, в чём-то подозревают. Пусть. Я безумно устал, нет сил даже встать с постели. Мигрени скоро сведут меня с ума. Тишина давит, но не могу ни с кем разговаривать, хочется кого-то прикончить. Торговец начал приходить во снах. Снова смеялся, шутил, и вновь глаза полные тоски. О чем же он постоянно думал? Кажется, я начал понимать его… Завтра очередной невыносимый день. Снова терпеть. Не могу больше Лань просыпался в холодном поту, с ощущением, что его сердце рвется на части. Он чувствовал, что юноша пытается ему помочь, что-то сказать, но он не понимал, что именно.       11 августа       Он никогда не называл своего имени. Я идиот И это правда. Мысль о том, что тот мог уехать в другой город, заставила Ланя вздрогнуть. Он не знал, как найти его, не знал даже, как его зовут. Он не мог расспросить кого-то про этого странного торговца, потому что не помнил отчётливо его лавки, названия города, из которого приехал парнишка, толком ничего, что могло хоть как-то помочь в поисках. Ничего кроме нежной улыбки и тех грустных глаз, что отпечатались наверное уже на внутренней стороне сетчатки. Чувство обиды накатило на него волной. Он чувствовал себя брошенным. Как будто все, что раньше приносило ему радость, любовь, — все отвернулось от него. Теперь и он… Не хотелось ничего. Не хотелось читать, не хотелось писать, не хотелось даже дышать. Лань Чжань лежал в своей постели, погруженный в холодную пустоту, и чувствовал, как пульсация в висках болезненно отдаётся в глазницах. Он был один. Оставалось лишь одно утешение — сны. Так можно было уйти от реальности, чувствовать себя нужным.       … Юноша не уходит из головы. Всё чаще снится, не даёт забыться… Но эти сны вскоре стали странными, как будто юноша играл с его подсознанием, дразнил его, пугал, но в то же время тянул к себе, заставлял сердце биться быстрее. Он не появлялся перед ним с глазу на глаз, не улыбался, не шутил. Он был точкой в пространстве, частью мира, которая никак не укладывалась в логику. Однажды во сне Лань увидел его, сходящего с памятника чьей-то могилы. Юноша был одет в белое, как призрак, а на его лице была такая же печаль, что и прежде. Но он не смотрел на Лань Чжаня, а смотрел вдаль, как будто и не замечал его.       16 августа       Сегодня он появился в облике распутной девицы, что мазала бледным лицо на манер гейши. Он танцевал, смеялся, но его смех был грустным, а улыбка — натянутой. Лань чувствовал, как по спине у него пробегают мурашки. Иногда юноша выходил из воды, как русалка, и пел тонким голосом, как будто хотел рассказать Ванцзи о чем-то важном, но слова его вновь были неясными, непонятными. Лань, завороженный, пытался разглядеть его, ухватить его образ, но тот снова растворялся в тумане, исчезал, оставляя мужчину с ощущением незавершенности. Странно это все было, но Ланя к себе тянуло, хоть и не по себе было. Он хотел все дольше наблюдать, участвовать, хотел прикоснуться к нему, узнать его ближе. Хотел чуть ли не жить во сне, где юноша, как мираж в пустыне, оживлял его мир. И снова, снова бесконечные вспышки проносящихся дней…       21 августа       Я сидел в темной комнате, и вдруг, словно кто-то включил прожектор, яркий свет пронзил мои глаза, заставив поморщиться. Каждое движение головы приносило невыносимую боль. Она разливалась по вискам, накатывая волнами. Бешеный стук сердца оглушал, а мир вокруг расплывался, теряя четкие контуры. Запахи становились резкими, а звуки — гулкими. Каждый шорох, каждый шепот извне вызывали новые вспышки. Я пытался найти укрытие в тишине, но она лишь подчеркивала боль. Внутри бурлила ярость, не оставляя ни капли покоя. Я ощущал, как мысли замедляются, тонут в этом бесконечном мракобесии, которое сжимало мою голову в железные тиски. Каждая секунда растягивалась до бесконечности, и в этих мучительных мгновениях я осознал, что мигрень не просто физическая боль — это голос, призывающий сделать что-то с собой. И хотя мне хотелось сбежать от нее, она, подобно барабану, раздавалась набатом по всей голове… Такие случаи были не редкостью, в геометрической прогрессии происходя всё чаще. Это пугало не на шутку.       Ливень обрушился на город, как гнев небес. Грохот грома сотрясал воздух, а молнии разрывали тучи, освещая улицы неярким, неестественным светом. Лань, сидя у окна, с восторгом наблюдал за разбушевавшейся стихией. Его взгляд скользил по затопленным улицам, по бамбуковым крышам, сгибающимся под напором воды, по людям, спешно ищущим укрытия в чайных и лавках. В этом хаосе, в этой яростной игре стихии, он видел нечто большее, чем просто разрушение. Он видел силу природы, ее безжалостную мощь, перед которой человек был ничтожен и беспомощен. Лань думал о том, как легко человеческие постройки, гордость мастеров, рушатся под напором ливня, как легко люди, своими руками создавшие это великолепие, бегут от него, спрятавшись в безопасных убежищах. В этот момент он чувствовал себя свободным от всех ограничений, которые накладывает на человека общество, и погружался в созерцание величия природы. Он понимал, что люди, несмотря на свою мудрость и мастерство, остаются слабыми перед лицом стихийных бедствий. Они могут возводить дворцы, создавать шедевры искусства, но природа в любой момент может все это разрушить, вернуть себе свою власть. И в этом было и страх, и некая красота. Он не мог больше сидеть в четырех стенах. Он выбежал на улицу, навстречу ливню, навстречу буре. Дождь хлестал по лицу, но Лань Чжань не чувствовал холода, не чувствовал боли. Он просто стоял, открыв лицо струе воды, и чувствовал, как она смывает с него пыль, грязь, груз его печали. Вокруг него бежали, суетились люди, спеша укрыться от непогоды. Они огибали Ванцзи, таращась на него с недоумением, с брезгливостью. Кто-то толкнул его в плечо, назвав безумцем, и быстро скрылся в темноте. Наверное, так он и выглядел: нездорово бледное лицо, безумный взгляд, взъерошенные волосы, которые теперь липли к лицу, пропитанные дождевой водой. Лань не возражал, не пытался объяснить. Он просто стоял, глядя на пустые улицы, на безжалостную стихию, которая крушила все на своем пути. И в этот момент, как будто зараженный бешенством людей, Лань Чжань тоже сорвался с места. Он начал бежать, не разбирая дороги, не думая о том, куда он направляется. Он просто бежал, бежал, бежал, пока ноги несли сами, пока мир вокруг него не превратился в одно большое, серое пятно. Всё словно растворялось в тумане, в водовороте безумия. Он бежал, не разбирая дороги, не замечая препятствий, не слыша криков людей. То ли они пытались его остановить, то ли просто перекрикивались друг с другом, в попытках перекричать шум. Он был захвачен потоком своего горя, своей тоски, своим неконтролируемым стремлением к чему-то, что он сам не мог объяснить. Внезапно его бег оборвался. Кто-то схватил его за плечо, выдернул из этого безумного транса, затащил под крышу какого-то обветшалого дома. Лань упал на мокрый пол, его легкие, отвыкшие от физической нагрузки, разрывало от боли. Он задыхался. Горло жгло, и мир перед глазами превратился в калейдоскоп из темных пятен и ярких вспышек. Постепенно пятна начали складываться, показывая окружающее пространство: мокрая древесина старой веранды, лужи грязи, ветер, хлещущий дождь, и яркие всполохи молний на темном небе. Ванцзи чувствовал, как его плечо что-то оттягивает. Как будто задел сучок или доску. Но когда он попытался перевести взгляд, то увидел, что кто-то его держит за плечо, встряхивает, чтобы привести в чувство. Тот, кого он так долго искал, кого он так отчаянно желал увидеть. Юноша из его снов, торговец, чье существование он начал ставить под сомнение, чьи образы стали частью его ночных кошмаров. Неужели это просто снится ему? Нет, только не это. Линь с трудом фокусировал взгляд, будто сквозь толщу воды, но все же видел его отчетливо: те же грустные глаза, та же теплая улыбка. Он был здесь, реальный, живой, и, кажется, беспокоился о Лане. Все те сомнения, все те страхи, которые мучили Ванцзи, исчезли в одно мгновение. Он был счастлив, как никогда в своей жизни. Как маленький ребёнок, ей-Богу. — Куда мчался, дурак? — голос торговца был хриплым, немного грубоватым, но в то же время мягким и успокаивающим. Лань пытался отдышаться после бега, его легкие горели, а кашель сотрясал все тело. Он еле разглядел юношу, как будто сквозь туман, и прохрипел вопрос, который не давал ему покоя последние недели: — Как… как, черт возьми, тебя зовут?