Сказки короля и истории Шута

      В комнате Балдуин был один. Сарменти к себе позвал Наследник, и бывший король имел возможность побыть в полном одиночестве, сняв при этом маску. Он сидел за столом у окна, наблюдая за сидящими на ветках птицами и улыбаясь самому себе. За время проведенное в могиле, Балдуин успел соскучиться по жизни. Все таки, в Свете хоть и было спокойно, но там не было жизни. Не было ощущений. Лишь вечное умиротворение и покой. А в этом городе, несмотря на творящиеся под боком ужасы, кипела жизнь: птицы пели, то и дело перескакивая с ветки на ветку; люди ходили по улицам, каждый занятый своими делами и мыслями; в кузне не потухал огонь, в монастыре велись службы, лазарет был занят лечением больных и раненых, а в таверне не унимался гомон голосов. Всё говорило о жизни, и Балдуин был искренне рад снова ощутить её на себе.       Прокажённый сделал глубокий вдох и медленно выдохнул, повернув голову в сторону комнаты. Она была почти такой же, какой он её видел в последний раз: слегка неубранной, с привычным легким хаосом на стороне Шута. Единственное, что бросалось в глаза — пыль и запустение на кровати Сарменти. По её словам, она всё это время спала или в казармах, или в борделе, или на его кровати. Шуту было тяжело находиться в этом помещении одной и Прокаженный понимал, почему.       Вздохнув немного тише, Балдуин бросил взгляд на свою кровать и слегка нахмурился. Проходящие сквозь оконное стекло лучи солнца падали на спальное место, но бывшего короля привлекло не это, а слабые очертания грубо сколоченного ящика, угол которого слегка выглядывал из-под нее.       Чуть наклонив голову на бок, Прокаженный встал со стула, чтобы достать заинтересовавший его предмет. Без особых усилий вытащив ящик из-под кровати и поставив тот на стол, Балдуин снял с него крышку и его брови в удивлении поднялись. Внутри лежала всего пара вещей: флейта, потрепанный временем дневник да пара книг. Все они некогда принадлежали ему.       Балдуин не сдержал мягкой улыбки. Сарменти хранила его вещи, хоть их и было всего ничего. Не много он оставил после себя, но даже такая мелочь казалась приятной. Для него. Но вряд ли для Сарменти.       Мысль о том, какую тоску испытывала Шут, глядя на эти вещи, быстро унесла с лица улыбку, заставив бывшего короля вновь неосознанно вздохнуть.       Взгляд карих глаз зацепился за дневник и Прокаженный аккуратно взял его в руки. Он лежал на самом верху, и, что было странно, не был покрыт едва заметным слоем пыли, в отличии от сборника поэм, баллад и флейты. Это означало, что его часто брали, а значит — читали в том числе.       Балдуин осторожно сел на кровать, и та жалобно заскрипела под его весом, но бывший король не обратил на это внимание. В его голове была лишь одна мысль: «Сарменти читала его дневник».       Он не мог осудить за это Шута. В конце концов, никто не ожидает возвращения мертвеца с того света. Скорее всего, Сарменти просто хотела… Вспомнить. Держать в руках и читать то, что было им самим. Его мыслями, переживаниями, чувствами и душой. Нельзя осуждать пережившего тяжёлую потерю человека за то, что он не может отпустить прошлое и хочет хотя бы ощутить его каплю на себе вновь.       Балдуин огладил большими пальцами кожаный переплет дневника, и, подумав с минуту, аккуратно его открыл примерно на той странице, где он думал, находилась последняя сделанная им запись. Но брови бывшего короля в который раз поползли вверх, как только он увидел на слегка пожелтевших страницах чужой почерк.       Перебинтованные пальцы быстро перелистнули несколько страниц назад, дойдя все-же до последней записи бывшего короля, и начали судорожно листать вперед, но записи не заканчивались. Только когда до конца дневника оставалось чуть больше десятка страниц, его встретили пустые листы.       Медленно, Балдуин вернулся к первой записи, сделанной не его рукой. Он смотрел на небольшие, аккуратно выведенные буквы и не мог унять сердце в собственной груди. Сарменти не только читала его дневник, но и писала в нем. Аккуратно, стараясь занимать как можно меньше места, она делилась с ним на бумаге своими чувствами, прошедшими днями и тоской.       Балдуин не заметил, как начал вчитываться в записи, перелистывая страницы одну за другой. Он читал, с широко раскрытыми глазами, чувствуя, как в груди до боли сжимается сердце от каждого написанного Шутом слова. Она вложила в них всю свою боль, всю имеющуюся в ней тоску, хоть иногда и старалась разбавлять это шутками. Она писала так, будто говорила с ним. Шут нашла свой, до ужаса эмоционально больной, способ говорить с Балдуином, ведь по душам она говорила только с ним. Все это время, все эти восемь месяцев она продолжала его дневник, стараясь справиться с болью, разрывающей её изнутри.       Балдуин читал не замечая ни того, как из глаз по впалым скулам потекли слезы, ни течения времени. Он чувствовал на себе эту невыносимую, раздирающую душу на части боль, но не мог остановиться. Он хотел прочесть всё.       В какой-то момент разум не выдержал напряжения и дал телу команду встать с кровати. Бывший король зашагал по комнате, не прекращая чтения. В карих глазах с золотыми исками не было ничего, кроме боли и вины.       В тот момент, когда Прокаженный читал последнюю запись, раздался скрип и буднично весёлый голос Сарменти, закрывающей за собой двери.       — Ваше Величество, я верну… — стоило Шуту обернуться, как она замерла, увидев, что в своих руках держал Балдуин. В ту же секунду, веселье из её глаз и голоса пропало, и закончила предложение она в разы тише. — …лась.       Бывший король и сам остановился, подняв голову и посмотрев на Сарменти. Та неосознанно вздрогнула, но не от вида изуродованного болезнью лица. Она увидела взгляд, полный вины, боли и сожаления. Увидела поджатые губы, влажные следы на скулах и всё поняла.       Не говоря ни слова, Балдуин в несколько шагов преодолел разделяющее их расстояние и загробастал Сарменти в свои объятия. Дневник упал на пол раскрывшись ровно на тех страницах, где кончались сказки Короля и начинались истории Шута.       Ошарашенная таким порывом Сарменти прикрыла глаза, как можно ближе прижимаясь к бывшему королю, точно так же не говоря ни слова. Они не были нужны, ведь все было понятно и без них.       Тишина в помещении больше не казалась ненавистной. Она снова стала родной.