Я не знаю, почему я кусаюсь
19 сентября 2025 г., 23:01
Примечания:
Контекст: данная зарисовка вдохновлена отрывком из фильма "Остров собак"
Я всегда была агрессивной, так сложилось по жизни. С самого детства мне приходилось бороться за все: за мнение, за еду, за место поудобнее, за право быть увиденной и услышанной. Даже несмотря на то, что вся труппа была на моей стороне, последнее слово всегда было за Альбертом. Ну, помните, такой лицемерный подонок, владевший цирком? Я ведь была сиротой, меня подобрали просто потому, что на этом настояла цыганка Алла, ставшая мне чем-то наподобие матери. Никому бы и в голову не пришло подбирать ребёнка, оставленного у циркового шатра.
Только агрессией я могла чего-то добиться или как-то защититься от нападков в свою сторону. Уж поверьте, их в моей жизни было много. И в цирке и за его пределами. Кому придёт в голову воспринимать всерьёз худощавую девчонку-сироту да ещё и из цирка? А вот когда она сломает кому-то нос или выбьет стулом зубы — разговор уже был совершенно иным. Это было одной из причин, почему я надела маску и начала притворяться мужчиной. Так, знаете ли, выжить было легче.
Когда я ушла из труппы, защищать себя приходилось всегда. Каждый день, час, минуту. Работа у меня опасная, но, думаю, вам этого объяснять не надо, вы сами видели, на что способны люди, опьяненные кто алкоголем, кто властью над человеческой жизнью. Многие ведь считают, что раз заплатили за музыку и представление, то это сразу же значит, что я им пренадлежу, что со мной можно делать все что вздумается. И такие идиоты очень удивлялись, когда у их горла оказывался кинжал или же они были публично унижены. Иронично, да?
Но впервые я почувствовала, что может быть по другому в вашем замке. У вас мне… Не нужно было защищаться, хоть я этого и не понимала до конца, ибо привыкла хвататься за серп при первом проявлении опасности за свою свободу или жизнь. Но рядом с вами в этом попросту не было необходимости.
Я… До сих пор помню, как вы спросили меня после торжества о том, какая у меня любимая еда, а я не нашла, что ответить. Еда для меня всю жизнь просто способ не умереть. Источник энергии, я не привыкла обращать внимание на вкус. Удивление на вашем лице я запомнила надолго. И странное, тянущее чувство в груди в тот момент — тоже.
Но после ваших приёмов мне снова приходилось быть такой, какая я есть. Бешенной собакой, принимающей подачки, чтобы выжить, но рычащей в тот же миг, как она видела ошейник с поводком. Я многим людям оставила шрамы. Да и… Не только их.
Вы были единственным человеком, которому я хоть сколько-то доверяла. Но после тех месяцев в заключении тирана я забыла, что такое доверие. Что такое уважение, тепло, принятие… Забыла все человеческое. Оно сменилось лишь желанием выжить.
Когда вы нашли меня, я, наверное, была просто отвратительной по характеру. Уж свезло вам, нечего сказать. От прошлой Сарменти тогда осталось ни следа и вам пришлось иметь дело с забитой и озлобленной на мир женщиной, которая последние месяцы только и умела, что огрызаться и получать за это по лицу. Но вы меня вытерпели. Не знаю даже, каким чудом, я ведь иногда намеренно вас пыталась вывести из себя, просто чтобы посмотреть на вашу реакцию.
Да, я тогда вам не доверяла. Боялась, что вы поступите со мной так-же, как и тот ублюдок тиран. Не знаю, почему я так думала, но больной разум с открытыми ранами на теле не спрашивают о логике его действий. Наверное… Это был страх? Не знаю. Но знаю, что он всегда у меня перерастает в агрессию. Так привычнее. И легче. В такие моменты я никогда не думаю о том, что могу кому-то причинить боль. Только потом доходит, а потом, в моем случае, означает слишком поздно.
Но вы вытерпели. Все мои издевки, весь мой сарказм, все мои отвратительные шутки и наполненную ядом иронию. Тогда я не понимала, как вам это удаётся и почему вы лишь усмехаетесь в ответ. Сейчас то я знаю, почему, но тогда… Тогда я лишь искала способы, как бы вас задеть. Желательно посильнее.
Помню, как на одном из привалов вы попросили меня сыграть что-то на лютне. Сначала мне хотелось вам ответить как-нибудь поядовитей, дескать я не ваш ручной Шут, чтобы исполнять приказы, но увидев, как вы устало оперлись спиной о ствол дерева и тяжело выдохнули — слова впервые за то время встали поперек горла. Тогда я сказала себе, что сыграю вам, но не потому, что вы попросили, а потому, что мне стало вас жаль. Не знаю, помните ли вы, но когда я закончила играть, вы меня поблагодарили за это. Словами и улыбкой. А я вам ответила лишь кивком. Наверное вы подумали, что из вредности, но на самом деле у меня сжалось горло и я попросту не смогла из себя выдавить даже простое «Не за что».
Тогда я впервые начала что-то чувствовать по отношению к вам. Мне казалось это странным, но чем больше я проводила с вами времени тем… Легче мне было. Да, у меня остались злобные и агрессивные привычки, их никуда не деть, но рядом с вами они отступали с каждым днем все больше. Хотелось играть для вас на лютне, хотелось вас заставлять улыбаться или смеяться, хотелось слушать ваши истории, помогать вам с бинтами или ухаживать за Лавандой. Хотелось… Быть с вами… Просто рядом. Хотелось смеяться вместе с вами, дуэтом исполнять какие-то незамысловатые мелодии, рассказывать похабные анекдоты и чувствовать осуждающий взгляд на себе, несмотря на сдерживаемую всеми силу улыбку на вашем лице…
Вас нет рядом и я чувствую, как снова становлюсь собой. Этой агрессивной, ядовитой и озлобленной на жизнь и людей вокруг Сарменти. Я не хочу снова быть ею. Но когда вас нет рядом у меня попросту нету выбора, Ваше Величество.
Я не хочу кусаться, но мне приходится. Когда-то, я кусала даже вас, но вы не чувствуете боли. Наверное поэтому вы и вытерпели меня. Меня, жалкую бродяжную псину. Вы могли выбрать кого угодно. И когда были Королем, и когда перестали им быть, но выбрали меня. Всегда выбирали меня…
Сарменти смотрела на исписанный собственными мыслями и чувствами страницы дневника, который некогда принадлежал её королю. Перо дрожало в тонких пальцах, как и все тело той, что его держала. Шут аккуратно отложила гусиное перо, откинулась на спинку стула и потянула к себе ноги, стараясь сдержать дрожь, но та и не думала походить. Как и ноющая пустота в груди, разрывающая изнутри.
От нее ничего не спасало. Ни песни, ни товарищи, ни Тардиф, ни настойки Парацельс. Каждый раз Сарменти приходилось самой справляться с этим, но получалось у нее это отвратительно. Становилось лишь хуже.
Тишину небольшой комнаты нарушили сначала тихие всхлипы, а после к ним присоединились рыдания. Такие же тихие и одинокие, как и огонёк единственной свечи, стоявшей на столе.
