Ты прекраснейший цветок в моей жизни

Хотел бы Какаши похвастаться хорошим крепким сном, если бы не просыпался от каждого шороха за окном своей квартиры. На самом деле, думал он, уж лучше так, чем одинокий гул комнат его берлоги — а старейшины ему еще и дом отстроили. Но Хатаке был уперт, а потому жить в огромном доме не согласился, заселился в скромной трехкомнатной квартире подальше от центра Конохи. Все в этой квартире кричало о… пустоте, потому что и сам Какаши внутри сейчас был абсолютно пуст, никаких воспоминаний в стенах, никаких скрипящих ностальгией окон — только он, и мистер Укки, охраняющий его сон. К слову, спал мужчина на удивление долго — даже работу проспал. Мечты с Сакурой в главной роли затягивали его, словно водоворотом, отчего ему казалось, что захлебывается, дышать нечем. Последние пару снов в реальность его вытянули крики соседских детей, что неугомонно выясняли лидерство в какой-то игре — их Какаши слышал очень хорошо. И каждый сон, каждое предложение, сказанное Сакурой, он помнил наизусть, словно и не во сне побывал. Девушка приходила в одно и то же место — лес — выглядела также, пахла также, вот только говорила и смотрела каждый раз по разному. Первые два сна Харуно утопала в растерянности, затем пришла грусть, неверие, и только потом уже какие-то попытки сопротивляться. Вот только чему? Даже Какаши принял жестокости судьбы и смирился с потерей — по крайней мере убеждал себя, что смирился, а иначе сошел бы с ума. Хокаге уныло волочил свою жизнь от резиденции и до дома, изредка заглядывал на могилку к девушке, и только к ней — к Обито он больше не ходил. Мужчина со скукой заглядывает на тренировочное поле — давно пора вернуться, вот только спарринговаться особо не с кем, в глазах мельтешит розовый увет и золотой листопад. Потихоньку сходит с ума? Возможно, а даже если и так — все равно как-то. Яркие краски он почему-то вдруг замечает на детских площадках, где оттоптаны маленькими следами все дорожки, так было всегда? На улицах зажигают фонари, те зачем-то украшены разными символами огня, что покоятся у него на спине, прямо на жилете. Какаши вдруг замечает, что прогуливается по своей деревне, впервые за долгое время, словно никогда ранее в ней не бывал. Он, отчасти, понимает, почему забросил прогулки — зеленоглазый взгляд за каждым углом игриво мерещится, спать зовет. А может взять и послушаться? Что ему будет? Рокудайме послушно направляется домой, со вздохом минуя все новые скамейки и бордюры, точно виноватый возвращается. По пути вспоминает, что давно не виделся с нинкенами — обязательно позовет их и накормит чуть позже. Сразу же после того, как вздремнет. Сразу же после того, как встретится с Сакурой. А она ведь ждет его, верно и преданно, как никто и никогда в жизни не ждал его. Среди золотых деревьев и одиноких листьев, под прохладным робким ветерком и алым закатом — она стоит выжидающе и смотрит куда-то в душу. Какаши почему-то решается спросить, как у нее дела, хотя какая разница, если она — плод траурного сознания. А Сакура почему-то отвечает, что вроде нормально, только одиноко, и описывает это одиночество так, словно говорит о его жизни в Конохе.       — Если это все же загробная жизнь, то я хочу сказать ей, что не очень люблю осень, — вкрадчиво заметила она, — У меня от этого ветра прическа портится.       — По-моему ты замечательно выглядишь, — мечтательно подмечает он.       — Мне все же кажется, что на голове кошмар, — продолжает она.       — Кажется?       — Ну, отражения своего я здесь не вижу. Мужчина скептически подходит к речке подле леса и удивленно обнаруживает, что четкое отражение и в самом деле отсутствует, а в ответ из воды смотрит лишь безликое смазанное седое пугало. Любопытство сходит на нет, когда к речке подходит и Сакура. От нее веет чем-то теплым, хотя в округе неясная прохлада, а в глазах весенний блеск — ее отражение в реке он видит очень ясно. Какаши слабо улыбается, потому что может позволить себе такие слабости в ее «присутствии».       — А может, — Харуно тянет указательный пальчик к подбородку, как всегда делает, когда задумывается о чем-то, — Это вы мне снитесь?       — Хотел бы я, чтобы это было так, — согласно вздыхает Хатаке, — Тогда, что же ты делаешь, пока не уснешь? Задает такой вопрос, на который Сакура долго придумывает ответ.       — Хожу туда-сюда здесь… разглядываю нескончаемые деревья, смотрю на закат, который не садится, скучаю по вам.       — Не слишком то яркая у тебя жизнь, раз свою повседневность ты разбавляешь снами со мной.       — А что такого? Вы мой близкий человек, если я вас потеряю — места себе не найду.       — Ты мне льстишь, — мужчина просовывает руки в карманы — почему-то вдруг стало холодно, стоило ему не согласиться с ее словами.       — Я говорю правду. Сами знаете, не умею врать.       — Например.       — Например? Ну, например, ваша прическа похожа на веник.       — Это не правда, ты просто хотела меня оскорбить, — сощурил глаза он.       — Да ну, бросьте, — Харуно радостно тянет улыбку. Девушка отчего-то заливается искренним смехом, ярким таким, что хотелось забыться в нем. Чего это он?       — Ну, раз уж мне коротать тут мою «смерть», может принесете чего? Книжку например, я даже на вашу порнушку соглашусь, — Сакура облокачивается о дерево и сползает вниз на холодную землю.       — Это не порнушка, а…       — Эротический роман с глубоким сюжетом, да-да, — куноичи саркастично довольно заканчивает за ним предложение, словно бы все в нем знает наперед, — Вы также говорили перед моей миссией, помните? Что ж, и в самом деле помнил…       — Ну как мне еще доказать, что я жива? — отчаянно режет она.       — Тебе придется хорошо постараться, — отвечает он не менее отчаянно, ведь и в самом деле хочет ей поверить.       — А если я скажу так, — вдруг оживляется она, — Я одалживала у Ино подкладку и подсумок, с бусянкой, прямо перед миссией. Можете спросить у нее при встрече, но скажите именно бусянка!       — Сакура, если бы ты знала, как я хочу тебе верить, — мужчина протягивает руку и ласково касается ее плеча.       — Я знаю, потому что знаю вас — вы всегда такой, грустный и одинокий, вам сложно верить в хорошие вещи, но прошу… ради меня, — она звучит отрезвляюще сладко, даже как-то странно, а он почему-то внимает этим нереальным речам, — Мне одиноко здесь, поспите чуть подольше.       — Хорошо, Сакура. Закат вдруг темнеет, а солнце скрывается за горизонтом чуть больше обычного.

***

Рассветы в Конохе на редкость тусклые, вот только сегодня почему-то вдруг солнечные лучи решили ослепить Шестого, да так, что мужчина яростно вскочил с постели, чтобы закрыть жалюзи. Какаши судорожно взглянул на часы — и в самом деле вновь проспал работу. Кто его осудит? Это утро у Хокаге выдается не самым благоприятным, хотя он почти был уверен, что выспался и набрался сил. В седой голове мелькала страшная мысль, что сны с Сакурой высасывают из него силы, чему он в любом случае поддался бы с огромной радостью. Насколько было возможно, он торопился и бегал по квартире в поисках вещей — никогда не был таким рассеянным, это ну точно из-за слов Сакуры. Хатаке суетливо выскакивает из окна квартиры и направляется в резиденцию — отчего-то шуншин с утра не получился, из-за чего приходится передвигаться самостоятельно. Он что, стареет? На самом деле, точно ответить он не мог, потому как и сам в зеркало смотрел последний раз… когда? Какаши скучающе понимает, что отражения отсутствовали там в лесу, во сне, не здесь — не пристало Хокаге ходить не ухоженным. Весь свой рабочий день мужчина посвятил мыслям о Сакуре, непроизвольно так, даже и сам не понял, как это произошло, только Нара в чувство привел.       — На ходу спите, Шестой, — парень материализуется практически у уха, — Может пораньше уйдете?       — Ты так великодушен, Шикамару, — несколько раздраженно выдает Хатаке. А ведь причиной его не самого светлого настроения был далеко не помощник — брошенная в руки надежда Сакуры просто выжигала в нем все осознанное. Зачем она так поступила, или, вернее сказать, зачем его же разум так потешается над ним? Быть может все это — страшный сон, а он, Какаши, сейчас просто валяется уставший после миссии с его новыми генинами, с Наруто, Саске, Сакурой… Но реальность была такова, что сейчас на него смотрел обеспокоенный Шикамару Нара, а сам он, в жутко неудобном кресле Хокаге, подыхал от усталости, хотя проспал больше восьми часов.       — Хорошо, — вымученно соглашается мужчина, — Составишь вечером отчеты и положишь мне на стол, а соседним кланам передай мой отказ — нам не нужны их поставки трав.       — Слушаюсь.       — Если нагрянут старейшины, просто обратись в мое хенге, — хрипит Какаши вслед.       — Какаши-сама, вам бы к доктору, — парень оглядывает странный вид Хатаке, от которого так и веяло усталостью и болью, что подтверждали бесконечно темные круги под глазами.       — Да, пожалуй, ты прав. Выходя из резиденции, Какаши оставил все надежды, что все это — лишь болезнь, вот ему в бреду и снится какая-то чересчур осознанная Сакура. Не будет же он, в самом деле, оказывать услуги плоду своего же воображения? Но ноги зачем-то привели его в цветочную лавку Яманака. В нос тут же ударяет робкий аромат вишни, который он уже давно не слышал — а ведь сакура сейчас должна цвести просто везде. Блондинка за прилавком трепетно размахивает тряпкой — видимо протирает пыль с ведер, наполненных холодной водой. Девушка не сразу замечает Хокаге, а потому продолжает поглаживать каждый цветок, что попадается ей, словно бы и она сама сейчас не совсем в реальном мире. Какаши не хочется влезать в эту цветочную идиллию, уж больно сильно растения напоминают о Сакуре, но Яманака все же оборачивается на него. Вид у нее уставший немного, и совсем печальный, а в голубых глазах точно отражается розовое цветение со слезами. Ино всегда была бледной, кажется, но сейчас просто белее белого, даже Сай позавидует.       — Хокаге-сама, чем могу помочь? — девушка нарочито вежливо оживает и старается прикрыть потерянный вид удивлением, что глава деревни зашел в ее лавку. А ведь с того самого дня обходил стороной.       — Здравствуй, Ино, я… — мужчина мнется и почему-то топчется на месте от неловкости, в самом деле, не подросток ведь, — Как ты поживаешь?       — Спокойно, Какаши-сама, стараюсь совмещать цветы со штабом, а как у вас дела? Что-то Вас не видно в деревне.       — Да… знаешь, работа, дом, работа, дом, — преграду неловкости и наступившую гробовую тишину он старается перекрыть словами. Но те почему-то плохо выходят из него, словно бы и не он, Какаши, говорит, — Я хотел у тебя кое-что спросить.       — Конечно, Хокаге-сама, — Яманака протирает руки о свой миленький фартук, на одной из лямок которого висела деревянная брошка в форме цветка, до боли знакомого, забвенного, сонного. И только сейчас Какаши замечает в углу помещения длинную полку с одним единственным на ней горшком сакуры — робкие ветви стремились в разные стороны, а гипсовая тюрьма была исписана кандзи с цветами, это от нее пахло весной? Ино выжидающе смотрит на мужчину, а тот и вовсе расставил руки, а потом принялся почесывать затылок. Что он делал? Хотел попасть в ловушку, придуманную собой же?       — Перед заданием, — Хатаке не уточняет ни даты, ни названия, ни имена, ведь все и так прекрасно понятно, — Сакура одалживала у тебя подкладки и подсумок с… э… бусянками…       — О чем это вы? Внутри все превращается в стекло и тут же трещит, больно и громко, а осколки сейчас посыпятся на пол. Что же с ним творило его беспощадное и жестокое сознание, зачем вселило окопную надежду и разбила на сотни осколков? Он заведомо знал, что сердце вновь упадет, но все же прислушался к непослушной фантазии. Спать он теперь, отчего-то, совсем перехотел.       — Откуда вы знаете, Какаши-сама… Я дала их ей прямо у врат тогда… Необъятное пламя поглотило его, а осколки, что валялись у него в ногах, вдруг вонзились в самое сердце — отрезвили. Как… У Ино голубые глаза, почти небесные, и тревога их отразилась в облачном смятении мужчины. Ха как подкашивает на месте, он почти не стоит, кажется сейчас упадет и потеряет сознание. Но нельзя, понимает он, ведь все это может его лишь разбудить, если это очередной сон. А сон ли? Собственные руки вдруг становятся какими-то незнакомыми и фантомными, точно он наблюдает издалека — ему не ослышалось?       — Я скучаю по ней… но это нормально, да? Даже правильно, наверно, — Яманака поправляет длинную челку и вглядывается в бесконечные глаза Рокудайме, что не видела со дня похорон, — Давайте… я вам дам ее, это госпожа Харуми. Девушка протягивает ему тот самый, пахнущий как октябрьская утрата и мартовская прелесть цветок. Какаши не помнит, или, скорее не осознает, как отказывается от презента и убегает прочь. Ночь превращается в бесконечную пелену тумана, но заснуть сегодня он все же не осмелился. А потому обнаруживает себя в запретном архиве, где таились все темные и страшные техники Второго. Спать ему не удастся, даже если он забудется во времени и погрязнет в свитках. Сотня, тысяча техник, и ни одной нужной, или, хотя бы похожей. Какаши вновь уверен — он сошел с ума. Это все — лишь совпадение, лишь удачное стечение обстоятельств и не более. Но почему тогда он роется в старинных свитках так, словно бы знает, как вернуть Харуно? Часы здесь не висят, а потому он может лишь гадать, которой прошел час, хотя по ощущениям явно больше десяти — еще немного и можно свихнуться. В какой-то момент он либо теряет рассудок, либо удачно натыкается на пыльный запечатанный свиток. «Эдо-юмэ» Их тусклые мечты сливаются в одну и скоро станут явью — это он обещает.