Отрежь мои крылья

***

      Воскресенье часто сравнивают с ангелом, потому что он доброжелательный, сдержанный и дисциплинированный глава Клана Дубов, он заботливый брат в глазах своей сестры, он надежда Семьи. Он идеален и замены ему нет.       Однако, раз в неделю, месяц, пару месяцев этот ангел самостоятельно выщипывает свои перья, не обращая внимания на боль, окунает их в липкую грязь, бросает нимб на землю так, что в нем образуются трещины, и просто падает вниз без конца. И никто даже не догадывается о том, что такой человек, как он, настолько разрушает себя.       Свободное падение длится каждую секунду, пока Воскресенье находится в этом чертовом баре с этой чертовой собакой.       Почему?       Воскресенье даже не знает.       Он не знает, почему каждый раз, после долгого выздоровления, когда у него едва отрастают новые перья, а его нимб снова начинает слабо светиться, он идет и снова все разрушает собственными руками. Он не знает, почему каждый раз он возвращается в этот бар, лишь бы снова встретиться с ним и снова окунуться в эту грязь.       Быть идеальным стало слишком утомительно. ***       Не проветренная комната. Старый неудобный диван. Запах сигарет и пота. Это всё так знакомо ему. Это то место, где он забывается каждый раз. То место, где он показывает настоящего себя. Показывает настоящего себя перед человеком, которого он ненавидит всей своей сущностью, но он его последняя надежда. — Знаешь, в детстве я часто гонялся за голубями, а теперь милые птички сами летят мне в руки, — протягивает Галлахер с легкой ухмылкой и прищурившись наблюдает, как его птенец всё делает сам, поднимаясь и опускаясь на члене Галлахера. Этот пёс, похоже, был слишком ленив, чтобы даже трахаться. — Мне не нужны твои рассказы о детстве. — шипит в ответ Воскресенье, цепляясь руками за плечи другого мужчины. Похоже, у кого-то был плохой день. Он пришёл сюда снять стресс и заработать новый. Он пришёл забыть, а не помнить. — Просто трахни меня и заткнись.       Галлахер тихо рассмеялся, недовольный вид падшего всегда смешит его. Мужчина подхватил Воскресенье на руки, аккуратно положив его на живот на том самом неудобном диване, как будто он сделал это специально, чтобы не видеть лица Воскресенья. Именно здесь ранее они исполняли все свои грязные грехи.       Воскресенье оглядывается через плечо, за что тут же получает тяжелый удар по затылку, зарываясь лицом в подушку дивана, от которой исходит не самый приятный запах. От запаха его лишь тошнит, в горле образуется ком. — Тише, птичка, — лепечет Галлахер тихим и спокойным голосом, в его тоне слышен намек на приказ. Его руки раздвигают ягодицы мужчины перед ним, большой палец проходит между ними. — Бери что дают, и успокойся. Расслабься, если не хочешь боли.       Воскресенье лишь что-то недовольно бормочет в подушку, привыкая к её отвратительному запаху. Он всё это ненавидит. Но каждый раз, он всё равно возвращается в этот старый бар, где его с довольной ухмылкой встречает знакомое лицо. Галлахер стал его привычкой, его наркотиком, без которого он не может спокойно жить. Достаточно было лишь один раз ему окунуться в эту грязь, чтобы ощутить желание остаться в ней навсегда.       Тихое шипение срывается с его обкусанных губ, когда мозолистые пальцы Галлахера тянутся к его анальному отверстию, чтобы ещё раз растянуть его, пока его другая рука зарывается в волосы Воскресенья. Ощущение такое до боли знакомое и такое отвратительное. — Я тебя ненавижу…       Глубоко в груди Галлахера раздается довольный смешок. Он слышит эту фразу от него при каждой встрече. Мужчина наклоняется, его губы почти что касаются уха Воскресенья, когда он шепчет: — Ты ненавидишь меня, но вот ты снова здесь… Раскинься для меня пошире, ангелочек.       Его пальцы продолжают свой небрежный танец, ещё раз растягивая и подготавливая Воскресенье, вызывая у того вздохи и проклятия в свой адрес. — Скажи мне, Воскресенье, каково это? Быть трахнутым тем, кого ты, как ты говоришь, презираешь? Хм? — голос Галлахера пронизан весельем, его янтарные глаза сверкают извращённым любопытством, желая услышать ответ. — Это заставляет тебя чувствовать себя достаточно грязным? Или тебе нужно больше? — он убирает пальцы, оставляя Воскресенье с неприятным чувством пустоты, прежде чем подставить свой затвердевший член у его анала. — Давай узнаем вместе?       Но Воскресенье никак не настроен на этот разговор. Он лишь вскрикивает от того, как резко в него входит Галлахер, боль смешивается с удовольствием.       Он не помнит, когда его занесло в тот бар и как он встретил этого человека. Как всё это началось? Он не знает. Но он точно знает то, что во время их первой встречи он уже медленно убивал себя и выщипывал перья из своих прелестных крыльев. С тех пор, эти грязные игры с Галлахером стали для него облегчением. Как такой грех может приносить облегчение такому человеку как он? Ему нравится, что хоть кто-то знает про его грязную и откровенную сторону натуры и не стыдит его за это. Ему нравится, когда Галлахер действует грубо, когда его руки без забот оттягивают за волосы во время полового акта, когда он называет его грязными словами, когда напоминает ему про его прошлые грехи с ним.       Маленький ангел теряется в этих коротких моментах и чувствах, загрязняющих его светлую душу, и ему это нравится.       Галлахер тихонько й хрипло стонет, когда он глубже вталкивается в Воскресенье, наслаждаясь тугим теплом, окутывающим его член. Его хватка на волосах крепнет, откидывая его голову назад к плечу. — Вот так, птичка, — прошептал он низким и хриплым голосом, — Поговори со мной. Скажи мне, как сильно ты меня ненавидишь. Как сильно ты хочешь, чтобы твой бармен трахал тебя до потери пульса.       Каждое слово прерывается мощным толчком, вбивающим себя глубже в тело Воскресенье, пока он не попадает в эту сладкую точку, заставляя мужчину перед ним кричать от удовольствия и боли. — Я вижу, что тебе это нравится. Тебе нравится каждая секунда нахождения моего члена в твоём заде. — Он снова наклоняется к его уху, оттягивая его за волосы так, чтобы он смотрел в его глаза. — Ты гребаный лицемер, Воскресенье. Ты притворяешься, что ненавидишь меня, но твое милое тельце рассказывает совсем другую историю. -… Ты прав. Ты мой самый большой и самый желанный грех. Только ради тебя я готов сломать собственные крылья и выбросить нимб. — бормочет он, пытаясь смотреть в его глаза, но это плохо получается из-за резких движений сзади. Ещё один толчок заставляет его выгибаться под Галлахером, сглатывая от предвкушения и обжигающего удовольствия, которое становится все ближе с каждым толчком.       Галлахер фыркает, кривая улыбка играет на его губах, когда он слушает признание Воскресенья. — Твой самый большой и желанный грех, да? Как много чести ты мне даёшь. Что ж, полагаю, это делает меня твоим спасителем. — он подчеркивает свои слова особенно сильным толчком, наблюдая, как лицо Воскресенья искажается от боли и удовольствия. — Кажется, что ломание этих твоих драгоценных крыльев приносит тебе определенную радость, не так ли?       Галлахер отпускает его волосы и скользит, теперь уже свободной рукой, вниз по животу падшего, его пальцы погружаются в аккуратную дорожку лобковых волос, ведущую к дергающемуся члену. — И посмотри на себя, твоё тело снова податливое для меня. Твой нимб давно исчез, сменившись сиянием разврата. — он гладит его член по всей длине своей шершавой ладонью, от чего Воскресенье лишь тихо всхлипывает и стонет, пытаясь подтолкнуть собственные бёдра к руке, но прикосновение Галлахера твёрдое и неторопливое. — Продолжай говорить себе, что ты ненавидишь меня, пока твой член и твоя задница будут нуждаться лишь в моих ласках, ангелочек.       Воскресенье больше не может ответить и уже по собственному желанию зарывается лицом в подушку, чтобы приглушить все неподобающие звуки, которые выходят с его рта, пока рука Галлахера ласкает его возбуждённый член. В ногах и крыльях ощущается приятная дрожь. Хочется забыться в этих ощущениях и остаться навсегда в этом моменте.       Чувствуя, как член его любимого птенчика твердеет под его прикосновением, Галлахер не может не ухмыльнуться, наслаждаясь своим превосходством и доминированием в этот момент. Ощущение того, как внутренние стенки молодого мужчины сжимаются вокруг его члена, посылает волны удовольствия, бегущие по его венам. — Похоже, ты довольно быстро забываешься в ощущениях, — дразнит он, набирая темп, каждый толчок сильнее и быстрее предыдущего. — Тебя так приятно трахать. Так жаждешь угодить мне. — его большой палец надавливает на головку члена Воскресенья, специально дразнит его, оказывая ровно столько давления, чтобы вызвать ряд ругательств у человека перед ним. — Но давай не будем забывать, зачем мы здесь на самом деле. Речь идёт совсем не об удовольствии, ангелочек. Речь идёт о разрушении. Твоём, моём, нашем. — Тогда разорви меня на маленькие кусочки. Как в прошлые разы. Как ты любишь. — бормочет Воскресенье, слабо ухмыляясь от этой мысли и чувствуя, что он кончит раньше, чем Галлахер насытится им телом.       Мрачный смешок срывается с губ Галлахера, когда он слышит отчаянный голос ангелочка. И он не в силе ему отказать. — О, я это делаю ещё с нашей первой встречи, — отвечает он, его хватка на бёдрах Воскресенья крепнет, когда он вбивается в него с новой силой. — Я буду трахать тебя до тех пор, пока ты не сможешь ходить прямо, пока ты не превратишься в дрожащую массу потребности и отчаяния. — его пальцы впиваются в кожу ангелочка, оставляя красные следы, которые будут служить напоминанием об их встрече. — Ты помнишь о нашей первой встречи, моя милая птичка? Ах, ты был просто превосходен, пока сидел на моих коленях и умолял меня трахнуть тебя чем по скорее. Ты был таким разбитым в тот момент. — с последним, грубым и болезненным толчком, Галлахер с хриплым стоном выходит с его тела, удерживая его бёдра на месте, пока он изливает своё семя на спину молодого мужчины, наблюдая за тем, как оно медленно стекает по бледноватой коже.       Падший не может сдержать крик, когда чувствует, как оргазм приходит к нему. Белая жидкость капает с головки его члена, капая на грязную поверхность дивана, которая и так уже в старых пятнах от не пойми чего. С крыльев падает несколько перьев, все они оказываются на полу. Его тело дрожит от этого сладкого и грязного освобождения, его ноги угрожают больше не удерживать его сегодня ночью.       Ангел продолжает терять свои перья, и он не жалеет об этом.       Пока оргазм Воскресенья сотрясает его стройное тело, Галлахер молча смотрит за тем, как новые перья падают на грязный пол, пока его член пульсирует от толчков его собственного оргазма. Он наблюдает, почти с удовлетворением, как ещё один кусочек чистоты так званого ангела отпадает, оставляя после себя оболочку разврата и излишеств.       Через мгновение Галлахер отстраняется, отпуская бёдра Воскресенья. Он делает шаг назад, любуясь разбитым видом птенчика, раскинувшегося на его диване, голого и уязвимого, его сущность смешивается с пятнами на ткани внизу. От этого зрелища, улыбка сама растягивается на его губах. — Посмотри на себя, — говорит Галлахер, его голос тихий и мягкий. — Такой красивый в своей погибели. Ты был создан для этого, Воскресенье. Для того чтобы быть сломанным и переделанным по образу греха. — заканчивая свои слова, его рука тянется к журнальному столу, чтобы взять несколько влажных салфеток, для того чтобы немного убрать тот хаос, что они вместе сотворили. Галлахер небрежно вытирает остатки своей деятельности со спины Воскресенья, специально задевая крылья, но к его к сожалению, обладатель крыльев ничего не говорит по этому поводу.       Воскресенье уже никак не реагирует на его действия, просто безвольно ложится на неудобный диван, переворачиваясь на спину. Боль и удовольствие снова соединились в нём, создавая ложную надежду на лучшее. Он снова ещё больше испачкал свои крылья и нимб, пути назад нет. Он смотрит на Галлахера пустым и уставшем взглядом, в котором нет привычной искры жизни, но на его губах появляется довольная улыбка. -… Спасибо. — это единственное, что он сказал своим сиплым голосом.       Наблюдая за блаженным выражением лица Воскресенья, Галлахер не может не чувствовать извращённого удовлетворения. Это было то, ради чего он жил — видеть, как невинного ангелочка уничтожают, видеть, как совершенство, которое он когда-то представлял, разбивается вдребезги без возможности восстановления. И всё это благодаря ему. — Спасибо? — он усмехается, резким, горьким звуком. — Не благодари меня, ангелочек. Ты должен меня ненавидеть. Я причина того, что ты такой. Я причина того, что ты не можешь снова стать тем идеальным маленьким ангелом, которым ты когда-то был.       Наклонившись, Галлахер убирает прядь волос со лба Воскресенья, его прикосновение нежное, несмотря на резкость его слов. — Но я не буду отрицать, что было весело наблюдать, как ты каждый раз разваливаешься на маленькие кусочки на этом дряхлом диване по собственному желанию. — Я сам сделал себя таким. В один момент, быть идеальным и чистым стало так… скучно. Ах, я был таким идеальным всю свою жизнь, пока не понял, что это не настоящий я. — бормочет он, закрывая глаза, как будто последние силы покидают его тело. Он трётся щекой о шершавую ладонь Галлахера, как кошка, что ищет ласки, как будто это его единственное спасение.       Услышав признание Воскресенья, Галлахер не мог не рассмеяться. Мысль о том, что такой человек как этот падший, выбрал этот путь самостоятельно, что он искал кого-то на подобии Галлахера именно для этой цели, была одновременно забавной и странно приятной. — Ты думаешь, это свобода? Это то, чего ты так хотел? Быть падшим, чтобы тебя трахали, использовали и выбросили? — несмотря на его слова, рука Галлахера остается там, где она есть, предлагая Воскресенью редкий момент утешения среди хаоса их встреч. — Но опять же, чему я удивляюсь? Ты всегда жаждал разрушений. Вот почему судьба свела нас в первую очередь. — Это не свобода. Но это то, чего я хочу. Мне нравится, что у меня есть кто-то, кто может видеть меня таким… Таким грязным. — он замолкает, открывая свои глаза, чтобы посмотреть на Галлахера, — Однажды я позволю тебе отрезать мои крылья и оставлю их тебе как память обо мне. Однажды я обрету свою свободу.       На эти слова Галлахер поднимает бровь, в его янтарно-красных глазах мелькает тень веселья. Он прекрасно знает, как много значат эти крылья для Воскресенья, как сильно они символизируют его утраченную невинность. Тем не менее, когда он слышит о желании их отрезать, его охватывает дрожь. — Однажды, а? — его голос наполненный смесью насмешки и искреннего любопытства. — И что заставляет тебя думать, что я когда-либо соглашусь на такое? Эти крылья — часть твоего проклятия, птенчик. Без них ты не был бы тем беспорядком, который я так обожаю. — Я не дам тебе выбора. Когда ты отрежешь мне крылья, я найду желанный покой в объятиях смерти. Моё тело сгниет в холодной земле, а моя душа отправится в ад. Идеальный конец для меня.       Галлахер слегка отстраняется, отпуская лицо Воскресенья и пристально изучая его. В его взгляде есть определенное смирение, тихое принятие темной судьбы, которую этот ангел сплел для себя. Он знает, что тот имеет в виду каждое слово, что это высшая форма самоуничтожения, которую задумал воплотить в реальность молодой мужчина. И от понимания этого как-то становится не по себе. — Ну, когда ты так говоришь… — кривая улыбка дергает уголок его рта, но в его глазах нет юмора. — Полагаю, я не могу спорить с твоей логикой. В конце концов, было бы стыдно растрачивать такую прекрасно сломанную душу.       Галлахер замолкает и тянется рукой к пачке сигарет на журнальном столике. Он вытягивает одну сигарету, поджигая её своей зажигалкой и закуривает сигарету, делает глубокую затяжку, прежде чем выпустить клубок дыма в воздух.       Воскресенье молча наблюдает, как сигаретный дым наполняет воздух в душной комнате. От этого запаха ему становится дурно, даже, несмотря на то что Галлахер всегда им пропитан и он уже должен привыкнуть к этому. Он вздыхает, больше ничего не говоря.       Заметив лишь молчание в ответ, Галлахер изогнул бровь, косо наблюдая за Воскресением. Несмотря на тяжелую атмосферу, он обнаружил себя странно довольным, наслаждаясь тихим обществом сломленного ангела рядом с ним. — Я знаю, что это не самый приятный аромат, — говорит он, делая ещё одну затяжку и выпуская струйку дыма в потолок. — Но не говори мне, что ты еще к нему не привык.       Зажав сигарету в губах, Галлахер делает еще одну медленную затяжку, не сводя глаз со своего собеседника.       Воскресенье больше ничего не говорит, особенно по поводу сигаретного дыма. Он лишь поднимается на локтях, чтобы сесть рядом Галлахером. — Галлахер, — Он редко обращается к нему по имени. Сначала он не смотрит ему в глаза, но потом в конце концов поднимает на него свой серый взгляд. — Пообещай мне, что однажды ты отрежешь мне крылья.       Галлахер останавливается на середине затяжки, крепко держа горящую сигарету в руке. Просьба тяжело висит в воздухе между ними, ее гравитация тянет за собой обычно непреклонное поведение Галлахера. Даже если он и чувствовал, что падший попросит его об подобном. Он изучает лицо Воскресенья, замечая серьезность в его глазах, решимость, написанную на его чертах.       Внезапным движением, Галлахер протягивает руку к крылу его птенчика, будто в последний раз касается его прелестных крыльев, ощущая мягкость каждого пёрышка. Его прикосновение лёгкое, почти благоговейное, словно он боится сломать нежные перья. Но через несколько мгновений, он отводит свою руку, отгоняя от себя ненужные мысли. — Это то, чего ты действительно хочешь, ангелочек? — его голос становится мягче, в нем чувствуется намек на что-то чуждое — возможно, сострадание. — Чтобы я забрал всё, что от тебя осталось?       Короткая пауза, пока он размышляет над этой просьбой. Затем, тяжело вздохнув, Галлахер медленно кивает, признавая правду желаний Воскресенья. — Хорошо. Я обещаю отрезать твои крылья. Но помни, пути назад уже не будет.