Вестник смерти

***

      — Что с тобой не так? Сколько раз я должен говорить про опрятность? Про соответствующий внешний вид? — бурчит Арсений, затягивая на чужой шее галстук, болтающийся до этого на полурасстёгнутой рубашке красной полоской.              — Мне жарко.              — Это не отменяет того, что ты выглядишь сейчас, как будто бы вышел с новогоднего корпоратива. А мы на работе. Ну почему каждый раз одно и то же, Антон? Сколько ещё повторять про… Ну и чего ты вылупился на меня, как на восьмое чудо света, — фыркает громко Арсений.              — Я терпеть тебя не могу.              — Я знаю, — пожимает плечами Арсений, демонстрируя всем своим видом, что его это ровным счётом никак не заботит. — Это не отменяет того, что ты должен выглядеть опрятно.              — Нет, это не отменяет факт того, что тебе надо к психотерапевту, а мне жарко, — отмахиваясь от чужих рук, закатывает глаза Антон, снова развязывая на шее галстук.              — Ну и что ты делаешь? Я его завязывал, чтобы ты опять развязал? Ещё не надоело?              — Что именно? — нарочито участливо интересуется Антон.              — Бесить меня.              — О. Тут много не надо. Тебя всё бесит. Особенно если это что-то во мне.              — Уж как есть, рад, что ты всё понимаешь, — натянуто улыбается Арсений. — Сейчас будем говорить с мэром, ради бога, завяжи чёртов галстук.              — Думаю, мэр войдёт в моё положение, он-то должен смекать, что их город — это ёбаный ад на земле.              — Что я говорил про мат?              — Что я говорил про контролирование меня?              — Прости, каждый раз, когда ты говоришь не по работе, у меня отнимает слух.              — А-а-а, то есть, когда ты говоришь не по работе, ну, чисто к примеру, про развязанный галстук…              — Развязанный галстук и твой внешний вид касается работы, — шипит Арсений, резко приближаясь к лицу Антона.              — Если ты хотел угрожающе на меня взглянуть, стоило подняться на цыпочки, — усмехается уголком губ Шастун, поправляя на носу очки-нулёвки. — А то так это выглядит будто шпиц на лабрадора рычать пытается.              Арсению до его слов нет никакого дела. Впрочем, как и всегда, тут нового ничего не происходит уже почти как пять лет.              Арсению до его слов нет никакого дела. И это давно не вызывало бы никаких чувств, если бы у Антона не было личного интереса к тому, чтобы Арсению Сергеевичу Попову было до него хоть какое-то дело. А интерес есть. И действительно личный.              Они работают при одном издательстве уже шестой год. Почему-то сверху решили, что они идеальные, мать его, напарники. Два красавца с противоположными взглядами, подходами к делу и восприятием мира. То, что они красивы, предрасполагает людей с ними говорить. Кто бы что ни трындел про важность внутреннего мира, а встречают всё-таки по личику.              Противоположность взглядов и восприятия помогает в работе. То, что не заметит Антон, заметит Арсений. И наоборот.              Рассказать о работе кому угодно — все сразу скажут: журналисты. Но на деле ни черта подобного, на журналистике не учились, статьи в газеты не пишут. Хотя сферы деятельности схожие.              Их издательство, «Жемчужина короны», которое свои зовут почему-то «Жемка», фокусируется конкретно на подарочных, коллекционных изданиях. И раз в месяц выпускаются книги, посвящённые конкретному месту: деревня, город, парк, завод — не важно. Арсения с Антоном отправляют за счёт издательства в нужную точку для наведения справок, снимков и написанного позже собственного впечатления, сложившегося из соприкосновения с этим самым местом.              Арсений, как и всегда, напишет что-то сдержанное, крайне информативное и никого не обижающее, а Антон добавит что-то вроде «Я видел там ёжика, представляете???».              Антон с Арсением отлично бы работали по отдельности, как кажется каждому из них, по одиночке работали бы даже лучше. Но их главный редактор почему-то уверен, что они идеально друг друга дополняют, и если будут ездить по отдельности, «это будет уже не то».              Как часто и сильно Антон проклинает день, когда пришёл в «Жемку»? Каждый день с утра и на ночь трижды.              Потому что раньше было куда проще. Без Арсения было куда проще. И без чувств к этой скульптуре времён Ренессанса — тоже. Намного, пиздец как намного проще.              Завяжи галстук. Не носи цветные носки с костюмом. Застегни пуговицу. Не матерись. Почему ты без шапки? Что у тебя за гнездо на голове, причешись.              Поначалу Арсений бесил неимоверно (да и сейчас, правда, тоже). Как мамочка, но мамочка с ледяным на деле сердцем, сухо диктовал свои условия и правила. Наставлял так, как Шаста родная мать не наставляла.              Не сёрбай. Жуй тише. Что ты топаешь, как слон? Боже, тебе обязательно раскидывать свою одежду по всему номеру?! Не смей трогать мои вещи. Протри очки. Мой кружку за собой сразу.              Арсений казался роботом, в черепушке которого сидела программа искусственного интеллекта для присматривания за умным домом. Разумный андроид, следящий за порядком во всём и во всех, но ещё и хранящий в своей памяти огромное количество нужной и совершенно бесполезной информации.              И Шаст до сих пор был бы уверен, что Арсений — андроид, робот, киборг. Только вот в конце второго года совместной работы смог-таки уломать Арсения с собой выпить. И что-то показалось за этой стеной, что-то пробилось.              Арсений никогда не смеялся, только улыбался сдержанно и то, будто из вежливости. Выпив, хохотал с какой-то удачной шутки Антона в голос, шутил в ответ, совершенно не обращая внимания на то, как косятся на них другие люди в баре.              В тот вечер Арсений сам развязал на шее галстук, оттянул пальцем, оставляя болтаться на шее и с чуть смущённой улыбкой выдавил из себя, будто бы оправдываясь: «Жарко».              Как сильно Антон жалеет, что в тот вечер не пошёл ва-банк? Сейчас на стену лезет от того, как жалеет, но тогда это было невозможно. Потому что тогда вообще ничего ещё не было, в тот вечер он впервые Арсения увидел. Арсения, а не бездушного робота, сухо командующего, что именно фотографировать и как завязывать шнурки.              После того вечера Антон стал больше подмечать, больше видеть. Будто бы он уже знал, где та самая щель в досках, через которую можно заглянуть в закрытое ото всех здание. Нашёл лазейку и чисто интуитивно ей пользовался. И речь не об алкоголе, а о какой-то тонкой грани, об эмоциональном состоянии Арсения, когда под его маску удаётся заглянуть.              Вот конкретно сейчас это вообще не то эмоциональное состояние. Сейчас Арсений о чём-то переговаривается с мэром города, в который их прислали. Узнаёт и записывает. Шаст это не слушает всё, у него другая задача. С верхами общается Арсений Сергеевич, а Шаст идёт шастать по улицам, вылавливая случайных прохожих, красивые кадры и интересные истории, свидетелем которых ему всегда каким-то образом удаётся оказаться.              Арсений говорит, что Антон — магнит. Но Арсения он не магнитит явно. Магнит Антона притягивает только приключения на пятую точку, а вместе с этим — дополнительные сведения, которые можно пометить, записать, а позже отдать на обработку журналистам и редакторам.              «Как вообще называется то, чем мы занимаемся?». Сколько Антон ни спрашивал, в ответ всегда взгляд Арсения а-ля «Ты дурак или как?». Или, блять. Не дурак он, просто они так дохера делают, что хотелось бы понять, как себя определить. Потому что выполняют работу минимум за три должности издательства: за фотографа, корреспондента и менеджера.              Арсений ещё и в вёрстке потом участвует, так что ему ещё и верстальщика надо сверху накинуть. Пашут за троих-четверых, а получают за одного. Класс. Мечта же.              — Ваш друг, кажется, заскучал, — прокашлявшись от хрипотцы в горле, басит лысый толстый мужичок (мэр), кивая на Антона, рассевшегося в кресле.              — Коллега. Он мой коллега.              Ну да. Они даже не друзья. О чём речь? О каких ответных чувствах на обостряющуюся, как положено представителям животного мира, весной влюблённость? У Антона праздник на улице, если ему удалось вывести Арсения на искренний разговор. У Арсения праздник, если Антон завязал галстук. Кажется, эта разность прекрасно демонстрирует и их ценности, и чувства друг к другу.              Пока Антону хоть глазком глянуть, что там в закрытой ото всех крепости каменного на вид сердца, Арсения волнует только выглаженность его рубашки и брюк.              Везёт с тем, что месяцев семь назад у Антона получилось отбить право на ношение колец в том количестве, в котором он их носит. Правда, радости тогда было мало. Арсений даже договорить замечание не успел, как Шаст гаркнул на него, умоляя отъебаться от его внешнего вида.              Арсений тогда кивнул несколько раз чуть зажато, поджал нижнюю губу, которая — Антон уверен — вздрогнула. И ушёл. Так херово, как в тот вечер, Шаст себя никогда не чувствовал.              — Нормально себя чувствуешь? — спрашивает Арсений, едва они выходят из здания.              — Нормально, — пожимает плечами Антон, давно понявший, что это не искреннее беспокойство за него. Это либо типичная вежливость Арсения, либо интерес из разряда «Можем ли мы дальше работать?».              Вежливость и прагматизм. Ничего общего с влечением, влюблённостью или хотя бы простейшим беспокойством.              — Выпьем сегодня?              — Работы выше крыши, а ты хочешь в бар? — хмурится резко Арсений, переводя недовольный взгляд на Антона. — Начинаю всерьёз задумываться о том, что ты алкоголик.              — Бутылка пива раз в две недели — это не алкоголизм, — сквозь раздражённый вдох выдавливает из себя Шаст.              Спокойно. Держись. Просто держись.              — Две недели? Странно. Я уверен, что вчера перед отлётом ты выпил. От тебя пивом несло за милю. Запах, кстати, отвратительный.              — Прямо как ты.              — Мне нужно зайти к директору местного краеведческого музея, а ты иди поищи себе материал. Только без пьяных дебошей, Антон, а то наша поездка в Новосибирск мне до сих пор в кошмарах снится.              — Я обещал, что этого больше не повторится!              — А ещё ты обещал, что будешь следить за стиркой и сушкой носков своевременно, чтобы не было с этим проблем.              — С чего ты взял, что есть какие-то проблемы? — скрежет зубами Шаст, нависая над Арсением тенью.              — С того, что, может, на тебе сейчас оба носка белые, но они не из одной пары, они разных оттенков.              — А трусы мне ещё не надо в цвет носкам подбирать?              — Трусы-то тут причём? Ты даже с двумя носками справиться не можешь. Если получится, я уже буду считать это для тебя достижением. Даже если трусы будут совсем другого цвета.              — В пизду. Тебя и всю эту тему. Я пошёл.              — В пять вечера в отеле!              — В хуйтеле!              — Ты так остроумен, что я вот-вот да и порежусь скоро. Ах нет, скорее прирежу себя, чтобы не слышать тебя лишний раз.              — Блять, поскорей бы, а, — фыркает Шаст, разворачиваясь резко на месте. Но не уходит. Разворачивается обратно к Арсению.              — Твой острый ум придумал, что ещё добавить?              — Хотел извиниться, но передумал, — качает головой Антон.              — Это я переживу.              — Я уже видел, Арс, — переходя на шёпот, тяжело дыша, тычет в грудь пальцем Шаст. — Я знаю, что ты не такой. У тебя там что-то в груди бьётся и мыслишь ты не как робот, блять.              — Может, я социопат?              — Нет, — качает головой Антон, отступая на шаг назад. Вытаскивает из кармана пачку сигарет. — Ты не социопат. И не психопат. В тебе есть чувства. Понять бы, нахуй ты их прячешь так вечно.              — Не кури… Прекрати уже себя травить, сколько можно? И воняет потом от тебя на весь номер.              — Я знаю, что там что-то есть. Я видел.              — Ты был пьян. Тебе показалось.              — Что у тебя так сильно болит?              — На данный момент мозг, потому что в разговорах с тобой я необратимо тупею. В пять в отеле. До встречи.              Они проводят друг с другом больше времени, чем с кем бы то ни было ещё. На протяжении четырёх-семи дней они живут в одном отельном номере, потому что так платит издательство. Уже три года, как они живут в одном доме, буквально в соседних квартирах. В издательстве они сидят в одном кабинете. И всё равно. Между ними блядская стена. И даже не та, что между их квартирами, та хоть картонная, через неё можно услышать всё, что угодно. Например громкое «Антон, выключи этот ужас, у меня уши вянут!!!».              А вот стена между ними — глухая. Абсолютно. И щёлка в досках, лазейка, с помощью которой удаётся иногда увидеть снова Арсения, появляется не так часто, чтобы повлиять на эту стену.              Арс открывается, дай бог, раза три за пять командировок. Впрочем, это лучше, чем ничего, лучше, чем первые их отъезды.              Арсений открывается под алкоголем, адреналином или хорошим настроением, наслаивающимся на приятную усталость после дня.              От алкоголя отказался. Настроение у него сегодня явно не лучшее. Остаётся рассчитывать на адреналин?              В прошлый раз адреналин Арсений получил, убегая с Шастом от четырёх собак, которых на них спустил какой-то безумный дед в Цветущем Мысе. Им тогда пришлось быстро запрыгнуть на гаражи, чтобы оторваться от погони. Получилось… А Арсений потом весь вечер рассказывал о псе, который был у него в детстве.              Вспоминая игры со щенком, Арсений… Он выглядел таким красивым, каким Антон не видел его никогда. Несмотря на то, что они были растрёпанные после бега и чумазые из-за того, как забирались на гаражи. Несмотря на то, что на улице было дико холодно и у Арсения посинели губы и ногти. Не важно. Арсений светился. По-настоящему. По-живому.              Каждый раз, когда удаётся вывести Арса в это состояние, Антон ненавидит приход вечера. Ненавидит идти в кровать. Ненавидит засыпать. Потому что знает, что с утра уже не будет Арсения, в которого он влюбился. Будет Арсений, который его бесит.              Настоящего Арсения он видел так редко и так мало, что сам иногда удивлялся, думая о том, как быстро влюбился. Но всегда ответ один и тот же: в того человека — сияющего, смешного, любопытного и бесконечно тёплого — нельзя не влюбиться.              Антону обидно за себя, но ещё обиднее за тёплого Арсения. Того, кого эта ледышка взяла под вечный контроль, заточила в плен и не выпускает.              На деле Арсений ломает себя. Он общается так не только с Шастом, а со всеми, кто приходится коллегами или знакомыми. У Арсения нет друзей, люди его не выносят, сторонятся. И оно понятно.              Только вот Шаст в этом всё чаще замечает крик о помощи.              «За что ты так себя ненавидишь?» — звучало в голове у Антона на вечном повторе, когда он видел, как Арс не даёт никому с собой подружиться, а красивых девушек отшивает так уж эффективно, что те, мало того, что перестают его кадрить, так ещё и пощёчины для верности дают и уходят.              «За что ты так себя ненавидишь?» — задавался вопросом, смотря каждый раз с какой-то подсознательной жалостью на Арсения, устало дышащего после очередного безумно перегруженного работой дня.              «За что, Арс?» — тоскливо звучала на фоне мысль, когда Антон смотрел на то, как обжигает о горячую кружку с кипятком свои чувствительные, действительно графские ладони Арсений.              «За что ты себя так ненавидишь?» — спросил как-то Шаст в порыве раздражения и чуть не откусил себе язык, увидев, как распахнулись широко голубые глаза и перед тем как спрятаться за ресницами, коротко блеснули.              Антон не хочет делать Арсу больно. Да в целом Шаст по натуре своей не хочет делать больно абсолютно никому, но Арсению тем более. И при этом делает ему больнее, чем кому-либо ещё. Потому что Арсений себя ведёт так, что не грубить, пытаясь отстоять свои границы, не получается. Потому что он выводит и капает на мозги направленно, потому что он осознанно доводит Антона до той точки кипения, когда он вспыхнет и обожжет.              Антон не хочет делать Арсению больно. Но Арсений превратил Антона в своё собственное орудие селфхарма.              

      ***

             — Я поискал в инете, это европейская белая лазоревка, — показывая вечером в отельном номере сделанные за день снимки, тараторит восторженно Антон. — Они в Красной книге. Удивительная, да? Красивая такая, а этот узор у глаз? Настоящий смоки-айс, Арс.              Антон переводит взгляд к сидящему рядом Арсению, хмурится тут же. Арс не смотрит на экран, вперился глазами в стол, кажется, вообще ничего не слушал и не смотрел снимки, которые Шаст показывал.              Это странно. То есть, Арсений может его игнорировать или пропускать его слова мимо ушей, но только не тогда, когда это связано с работой. А это связано, снимки и набросанные истории, которые Антон собрал за день в городе, они всегда рассматривают вместе и отбирают лучшее для книги.              А сейчас Арсений не смотрит. И не слушает.              — Ты в порядке?              Когда этот вопрос задаёт Антон, он интересуется искренне, волнуясь о чужом самочувствии, о чужом состоянии. Для Шаста это важно лично, а не для продолжения работы.              — Арс.              — М?              — Я говорю, ты в порядке? — сильнее хмурясь, спрашивает Антон.              — Да-да, задумался просто, — качает головой Арсений.              И не то чтобы редкость, Арс вообще подумать, кажется, любит. В хмурой или спокойной задумчивости Антон видит его чаще, чем в других состояниях, разве что не чаще, чем в сосредоточенной концентрации.              — Что-то случилось? — касаясь осторожно плеча, шепчет Антон.              Арсений из-под его руки, из-под обеспокоенно лёгших на плечо пальцев, конечно же, выскальзывает сразу же. О том, что Арс максимально не тактильный, Антон знает тоже давно. Одна из вещей, в которых они противоположности.              — Я отсюда полечу сразу в Омск.              — Домой? — беспокойство растёт в геометрической прогрессии. — Почему? Что-то случилось?              У Арсения не бывает пустого взгляда, всегда что-то есть: колючий холод, задумчивость, раздражение, одобрение, равнодушие — не важно. Но что-то есть всегда. Иногда что-то не совсем понятное Антону. И сейчас нечто подобное, Шаст не понимает, что видит в глазах Арсения, когда тот на него смотрит. Взгляд тяжёлый, но нечитаемый.              — Отец умер, надо быть на похоронах.              Антон вздыхает прерывисто в то время, как у Арсения ритм дыхания вообще не меняется. Да и в глазах, в лице ничего не меняется. И это «надо быть», будто бы это какое-то обязательное мероприятие по работе, а не семейная трагедия…              — Сочувствую твоей утрате, — сводя брови, шепчет Антон.              — Спасибо, — сдержанно, даже сухо. — Я передам тебе все записи, Диме я уже сообщил, мне дали отгул на неделю, но я вернусь, как только прилечу в Питер.              — Тебе нужно время, Арс…              — Мне не нужно время, — фыркает Арсений. — Мне нужно работать, если не хочу, чтобы меня выселили из квартиры за неуплату счетов. Мне нужно есть и спать. Время мне не нужно. Не для этого. И так… Куча денег и времени уйдёт, чтобы туда добраться.              — Арс…              — Хватит «арскать», если ты начитался каких-то книг по психологии, где говорится о том, что частое обращение по имени предрасполагает к формированию эмоциональной связи, то выбрось это из головы, бред.              — Ты понимаешь, что у тебя произошло? — тяжко вздыхает Шаст, скидывая на то, что это, скорее всего, у Арсения так проявляется стадия отрицания.              — Более чем. Умер человек, который меня зачал. Я могу идти? Или ты хочешь попрактиковать на мне курсы психологии, которые изучал в прошлом месяце?              — Иди отдыхай, — зажато улыбается Антон, чувствуя, как уже вспыхивает в груди раздражение.              Ссориться с Арсением Шаст не любит. Вот прямо совсем. А ссориться с ним в то время, как у него что-то тяжёлое в жизни происходит, — это для Антона какой-то верх сволочизма.              — О, спасибо, что разрешил, а то я уж думал не отпустишь спать, я без твоего разрешения сидел бы тут до утра.              Арсений делает это специально. Снова. Хочет вывести, хочет, чтобы Шаст что-то сказал, чтобы сделал больно. А вот хочет ли Антон становиться для Арсения изощрённым способом эмоционального селфхарма, никто не спросил.              — Так я правда могу идти? — останавливаясь в дверях, состраивает удивлённое лицо Арс, указывая на проход в спальню. — Или всё-таки подождать? Почитать тебе потом сказку на ночь? А-а-а, ты ведь ещё постель не заправил, опять будешь спать под одеялом без пододеяльника, как бездомный. Ждёшь помощи?              — Блять, просто иди спать, — шипит Антон, зло зыркая в сторону.              — Спасибо, — кланяется, паясничая, Арсений, прямо к полу пригибается. Но не уходит.              Сейчас скажет что-то ещё. Что-то добивающее, чтобы всё-таки получить то, что отвлечёт от собственной боли.              — А знаешь, я тут подумал…              — Арс, иди спать. Я ещё поработаю, а ты иди.              — А пошли со мной, — разводит руками Арсений. Антон смотрит из-под нахмуренных бровей с открытым недоумением. — А что? Ты разве не этого добиваешься, вечно пытаясь меня в бар затянуть? Я вообще-то не слепой, знаешь? А ты как любишь? Сверху или снизу?              Антон сгребает со стола две открытые пачки сигарет и зажигалку, проходит мимо Арсения широкими шагами, стараясь не смотреть в глаза. Мудак, блять, какой же мудак…              — Проспись, ты явно не в себе, — шнуруя кроссовки дрожащими пальцами, бросает небрежно Антон. — Ты заработался, а тут ещё и такие новости от семьи. Тебе поспать надо, Арс. Часиков пятнадцать. Иди сходи в душ и ложись.              — Без твоих указаний бы не справился, — смеётся раздражённо Арсений. Въебать ему по лицу кажется сейчас редкостной благодатью. — Спасибо, что так обо мне печёшься, а в постели всё так же?              Антон хватает с крючка кепку, уже собирается выйти, но что-то бьёт тревожными звоночками изнутри. Его можно сейчас оставлять одного?              — Задумался о моём предложении?              — Знаешь, Арс, мне на тебя не похуй. Даже если тебе самому глубоко похуй на себя. И я в этом не виноват. Ни в том, что я хороший, неравнодушный человек, ни в том, что ты ведёшь себя, будто ты не такой, а может, и правда не такой. Я не виноват, что хочу, пытаюсь тебе как-то помочь. И не виноват в том, что у тебя что-то болит. Я не виноват. Так что перестань срываться на мне. Точнее… Перестань через меня срываться на себе.              — Я не!.. Куда ты собрался, на ночь глядя???              Антон ничего не отвечает. Просто уходит, хлопнув дверью сильнее, чем вообще-то хотел.              Не ответил не из вредности. Сам ещё не знает, куда пойдёт, но кажется, в бар. Впрочем, там и оказывается через пятнадцать минут. И оказывается уже в меру пьяным. Мудачизм Арсения — прямой спонсор Антонового алкоголизма.              — Ну и кто она?              — Чего? — поднимая взгляд к бармену, мямлит Шаст.              — Женщина, которую ты любишь. Кто она?              — Мама, — фыркает Антон, укладываясь лбом на барную стойку.              — На машине?              — Нет.              — Тогда ладно, но больше не налью.              — Даже водички?              — Водички попей из крана в туалете.              — А я про ваш город книгу пишу, я вам это припомню, — бубнит смято Антон.              — Да шучу я, вот вода, — фыркает бармен, ставя перед Шастом стакан. — Что-нибудь ещё?              — Есть на примете хороший психолог для консультации?              Бармен осматривает его настолько жалостливым взглядом, что блевать тянет.              — А какого рода консультация? — интересуется сбоку другой посетитель бара, сидящий через два места от Антона.              — Хочу разобраться в человеке.              — Это так не работает, — пожимает плечами мужчина. — Психологи корпят над твоим видением или восприятием человека, над тем, чтобы его простить или отпустить. Могут помочь разобраться с человеком, но не в человеке, которого не видели. Они могут разобраться только с тем человеком, которого ты видишь, а не с тем, который есть на самом деле.              — Ты психолог, что ли? — пьяно смеётся Шаст, оглядывая с головы до ног заговорившего с ним мужчину.              Даже в сидячем положении видно, что ростом не вышел. Чисто на глазок армянин, с тёплыми, карими глазами.              — Не похож?              — Без обид, но вообще нет.              — Ну, не привыкать, знаю, — легко пожимает плечами мужчина, тихо смеясь. — Серёжа Матвиенко, — пересаживаясь на соседний стул, представляется мужчина, протягивая ладонь.              — Антон Шастун, — принимает рукопожатие Шаст. — Так говоришь, что не разобраться мне в другом человеке?              — Не так, как ты эту разборку ищешь, — снова пожимает плечами Серёжа. — Я здесь только до завтра, а потом улетаю в Питер.              — О, повезло-повезло, я тоже.              — Вот как, — тёмные брови взмывают над удивлённо распахнутыми глазами. — Ну, прямо знак судьбы.              — Психолог, верящий в судьбу… Уже много вопросов.              — Ну да, — смеётся охрипло Матвиенко. — Расскажи, чё там у тебя. Денег не возьму. Мне тут скучно.              — Ну раз бесплатно, — растягивая пьяно слова, улыбается Шаст. — Я работаю с ёбаной каменной ледышкой. Просто, блять, робот. У него отец сегодня умер, а ему как будто похуй.              — Отрицание.              — Я тоже так подумал, — жмёт коротко плечами Антон. — Но, кажется, ему реально похуй.              — Ключевое слово «кажется». И он может так показывать из-за того, что с отцом херовые отношения были, вот он теперь и не знает, как себя вести. Сам не понимает, что чувствует.              — Да он по жизни, походу, не знает, что чувствует, — кривится Антон.              — Поподробнее.              Антон рассказывает всё, как есть. В пьяном состоянии у него всегда одна мысль «похуй, живём один раз, а терять нечего». И именно из-за этого потом, когда приходит трезвость ума, Шасту обычно дико стыдно за то, что происходило с ним же в пьяном состоянии.              Но сейчас абсолютно фиолетово.              — Я тебе вариант, ты говоришь: близко это по твоей чуйке или нет, — кивает задумчиво Серёжа. — Начнём с простого. Он точно не социопат и не психопат, чувства проклёвываются и они действительно искренние.              — Да… Я думал, это защитный механизм типа какой-нибудь.              — Это тоже вряд ли, — качает головой Серёжа. — Защитный механизм формируется по одному алгоритму. Сначала происходит какое-то травмирующее событие, ну, или целый ряд таких событий, которые формируют травматическую для субъекта среду. Это событие или среда рождают чувство, с чувством приходит мысль. Мысль может быть даже не осознана субъектом, она может быть на грани подсознания и формирует нечто вроде теории. Если я начну вести себя вот так, когда будет случаться нечто подобное, буду ли я чувствовать себя лучше? Смогу ли я с помощью этого оградиться? И потом от теории субъект переходит к практике, он пробует. И если действие возымело, как кажется в постфактум анализе субъекту, положительный эффект, тогда это действие начинает повторяться. Из раза в раз. Логичный вывод: это работает, мне не так больно. Понимаешь, почему мне кажется, что это маловероятно защитный механизм?              — Потому что он не защищается, а наоборот делает себе больно, — кивает задумчиво Шаст, хмурясь.              — Он за что-то себя наказывает. Люди наказывают себя либо за то, что сделали, либо за то, что чего-то не сделали. Но снова же… Подковырка. Если бы это было подсознательное, он бы не смог открыться. Может, алкоголь и адреналин ещё могут с этим помочь, ведь они ослабляют критическое мышление. Но вот хорошее настроение и усталость… Тут что-то другое, Антон.              — То есть, он наказывает себя вполне осознанно.              — А если осознанно, то ведёт себя так ублюдочно, зная, что это ублюдочно. А если есть понимание этого, если он видит, что это херово…              — То он хороший человек, потому что ублюдок не понимает того, что он ублюдок?              — Хм, ну это тоже, — усмехается Серёжа. — Но я вёл к другому. Твоему дружку в пору вручить "Оскар".              — Думаешь, это сознательное притворство? — удивлённо спрашивает Антон.              — Я бы хотел своими глазами посмотреть на этого пересмешника, — тянет задумчиво Серёжа. — Если при рассказе твоё восприятие не сильно исказило действительность, то складывается именно такая картинка.              — И как мне снять с актёра маску? — вздыхает тяжело Антон, знает, что дальше этого уже не двинется.              Он миллион раз говорил Арсению прямо, что видит: это — маска. Говорил, что знает: за этой каменной физиономией есть что-то болящее, радующееся, любящее, переживающее. Но сколько бы раз Антон ни пытался это сказать, всегда всё сводилось к тому, что он тихонечко шёл нахуй со своими мотивационно-призывными речами.              — А для чего он тебя использует, Антон? Ты сам сказал мне.              — Для того, чтобы сделать себе больно…              — Он наказывает себя через тебя… Мог бы, конечно, выбрать что-то попроще, но… Хм, а знаешь, это всё-таки неравнодушие.              — Что, прости?              — Ничего не значащие для нас люди не могут нам сделать больно. Он наказывает себя за что-то, что считает ужасным, ненавидит себя, но выбрал «просто коллегу» для своего наказания? Э, нет, брат, ему на тебя не похуй.              — О, ну раз он любит меня всей душой, тогда ладно, можно и потерпеть, — фыркает Шаст, закатывая глаза.              — Не позволяй ему сделать из тебя своего палача. Ты пытаешься сблизиться, он кусает тебя за руку, ты злишься и бьёшь в ответ, а это именно то, чего он и добивается.              — Ну раз всего-то надо на него не злиться, — усмехается обречённо Антон. — Пойду тогда переглажу все рубашки.              — Иногда, чтобы что-то построить, нужно разрушить то, что было до этого. Тебе кажется, что у вас-то и разрушать нечего, но это не так. У вас — очень страшный особняк с монстрами посреди стрёмного леса. Разъеби особняк.              — Рассориться с ним в конец?              — Нет, — вздыхает Серёжа, качая головой. — Стань вторым актёром. Не бесись на него, не огрызайся, не оставляй ему причин придраться к тебе, оставайся настойчивым в том, что касается заботы о нём. Он не выдержит. Стены страшного особняка пойдут трещинами. Он больше не сможет наказать себя тобой. И вот тогда… Вопрос, что будет дальше: сбежит от тебя или всё-таки сам не выдержит и откроет первую карту? Зависит от тебя и твоего терпения.              — От моей актёрской игры?              — В целом… — задумчиво кивает Серёжа. — Да. И если ты не придурок, заромантизировавший до клубничного сиропа из жопы конченного мудака, если ты не проебался со своим восприятием, то когда страшный особняк рухнет, ты сможешь найти того настоящего Арсения, которого видел пару раз. И когда он будет сидеть в руинах… Не оставь его одного.              Антон смотрит, чуть хмурясь, на Серёжу. Тот только кивает задумчиво, будто продолжает подтверждать в мыслях собственные слова. А потом смотрит внимательно на Шаста, пытаясь разглядеть что-то в его глазах.              — Да, — улыбается Серёжа, а лучики вокруг солнечно-карих глаз греют. — Так и будет.