Обитель усталости
31 января 2025 г., 20:58
***
Интересно наблюдать, как визуально абсолютно ничего не меняется. Интересно и тоскливо. После похорон отца Арсений прилетает обратно в Питер в таком же настроении, в каком был и до похорон. Словно бы всё, что происходило, его никаким боком не касалось и не имело с ним, в целом, ничего общего. Отец и отец, умер и умер, бывает. Впрочем, Антон вспоминает слова Серёжи о том, что у Арсения могли быть не близкие или даже хреновые отношения с отцом, отчего и видна эта холодная отстранённость. А подтверждает это то, как Арс назвал отца: «человек, который меня зачал». Будто бы это всё, что между ними было. И откуда тогда Арсу взять горечь утраты или боль? Такие мысли всегда пугают. Потому что Антон херово чувствует границы. И не знает, где грань реального объяснения и оправдания. Он не хочет Арсения оправдывать, ненавидит это в принципе. Ничто не даёт тебе права вести себя как конченный ублюдок. Иногда чуть меньше, к чему Антон привык, иногда так уже ублюдочно, что задушить его своими руками хочется. Антон терпит. Стерпел и в тот вечер. И много раз до этого. И сейчас тоже. Арсений скривился, увидев Антона в дверях, сверлил взглядом помятую толстовку. Шаст себе пометку хоть попробовать следовать Серёжиному совету поставил, но сегодня не успел выгладить одежду. Вчера после перелёта завалился в кровать спать дико уставший. А с утра проспал, что, конечно же, не оправдание. Сегодня Антон должен найти в себе силы сделать первый шаг. Не просто найти силы, но и шагнуть. Первый в Серёжином плане пункт: поговорить с Арсением честно и открыто. Сказать всё, как есть. И если с кем угодно задушевные разговоры Шасту даются с большим трудом, то с Арсением… По простейшей логике с Арсом должно быть в тысячу раз тяжелее. Но видя на себе миллионный презрительный взгляд Арсения, Шаст вдруг понимает: это будет чертовски легко. Потому что люди боятся серьёзных разговоров, ставя на то, что они могут что-то испортить. А тут портить попросту нечего, тут уже хуже не будет. И даже если Антон вывалит за один монолог всё, что у него сейчас в голове и на сердце… Правда, что ему с этого будет? — Почему мы никогда не ездим домой вместе? — интересуется Шаст, нажимая на кнопку первого этажа в лифте. — Мы же буквально живём в соседних квартирах. — Чем меньше я слушаю твой бессмысленный смолл-ток, тем меньше вероятность того, что к концу дня у меня начнётся мигрень. — Тебя мучают мигрени? — Нет, но вот-вот начнут, — качает головой Арс, кривясь так, будто только что откусил половину лимона. — Поехали сегодня домой вместе. — Я на машине. — Отлично, подвезёшь меня, — легко пожимает плечами Антон. — С тебя пятьсот рублей. — Такси будет дешевле… — Вот и езжай на нём, ты окажешь нам двоим идеальную услугу, — бросает равнодушно Арсений, выходя из лифта. — Пятьсот, так пятьсот, — догоняет на выходе Антон, ловя дверь, которую Арсений, конечно же, не стал для него придерживать, прямо перед своим носом. — Я заплачу. — Небось какими-нибудь палёными купюрами из магазина приколов, — усмехается Арсений, подходя к своей машине на парковке. — Нет, можешь даже проверить водяные знаки, если хочешь, — становясь у двери у пассажирского переднего места. — Ну так? — Даже не знаю, — тянет Арсений, облокачиваясь на крышу машины. — Стоит ли оно того? Может, пятьсот это мало? После тебя придётся машину в мойку и на дезинфекцию отдавать. Ты же вечно с бродячими животными, кто знает, чего ты от них нацеплял. — Блох вчера потравил, лишай недавно вылечил, — улыбается уголком губ Антон. — Разве что вши… С ними тяжелее. Арсений всем своим видом показывает, как сильно его такие шутки «впечатляют». Другими словами, его лицо не меняется никак. — Трамвай в твоём распоряжении, — бросает Арс, забираясь в свою машину. Если бы Шаст не поставил себе сегодня целью что-то изменить, он бы просто забрался в машину. Чисто назло. И Арсению бы ничего не осталось, кроме как довести его до дома, по пути капая без перерыва на мозги. Но сегодня не тот случай. — Ладно, Арс, — приоткрыв дверь и заглянув в салон, хмыкает Антон. — Я хотел заранее предупредить, а то тебя бесит вся внеплановая хер… Всё внеплановое. Вот и предупреждаю, я к тебе зайду сегодня, около восьми часов вечера. Ты будешь свободен? — Рабочий день закончен. — А я и не по работе. — А не по работе нам не о чем разговаривать. — Окей. Мы не будем разговаривать. Это будет мой монолог. — Я не подписывался быть твоим психологом. — И слава богу, — усмехается нервно Шаст. — То, что ты наговорил позавчера, перед отъездом… — Хочешь извинений? Прости. Всё? Больше не надо ко мне заходить? Антон давит в себе тяжёлый вздох, прикрывая глаза. — Я зайду, — улыбается тоскливо Шаст. — Предупредил. Хорошо добраться. Захлопывает дверь машины и уходит в сторону трамвайной остановки. Пока перемены идут исключительно в ущерб Антону.***
Как и говорилось, около восьми часов вечера Антон стоит перед дверью Арсения, зажимая указательным пальцем круглый звонок. Надоедать не хочется, ибо это повысит шансы того, что Арс с порога пошлёт нахуй, поэтому продержав звонок пять секунд, Шаст отпускает и ждёт. Минуту. Две. Пять. Семь. Антон звонит снова. И в этот раз Арсений всё-таки открывает. Правда, открывает с видом вселенского страдальца, но свежевымытого. Видимо, был в ванне, когда Антон звонил в первый раз. — Боже, что тебе от меня надо, — вздыхает тихо Арсений, проходя в гостиную, оставив дверь открытой. — Я могу войти? — Если тебе нравится говорить с порога, то я не против, чем дальше ты от моего дома, тем лучше. — Мы живём через стенку, мы никогда географически не бываем далеко друг от друга, — качает головой Антон, проходя в прихожую и прикрывая за собой дверь. — У тебя десять минут, а потом ты уходишь. — Ради бога, за пять справлюсь, — фыркает Шаст, но тут же заставляет себя сделать глубокий вдох и выдох, чтобы успокоиться. — Перед тем, как начну, попрошу не перебивать. Оставь свои комментарии и колкости при себе, я пришёл сказать то, что думаю, и я скажу, — пожимает плечами Антон. — Терять нечего, так хоть попытка, а это тоже чего-то стоит. — Надеюсь, монолог будет интересным, а то вступление пока до смерти душное. — Ты меня достал, — резко говорит Антон. — Так, что уже в горле сидишь. Ты говоришь иногда очень обидные вещи, то и дело напрашиваешься на ответную грубость. И я не знаю, за что ты себя ненавидишь, за что наказываешь, но я составляющей твоего плана по самоликвидации быть не хочу. Я не хочу тебе грубить, Арс. Не хочу отвечать гадостью на гадость, не хочу делать тебе больно. Даже если ты сам этого хочешь… — Было очень интересно, ты знаешь, где дверь, — взмахивает ладонью в сторону выхода Арсений, забираясь в телефон. Антон разглядывает его ещё с минуту. Пытается найти что-то, кричащее о том, что это напускное, о том, что Арсений всё-таки нервничает из-за этого разговора. Антон пытается найти доказательства того, что он прав, но либо Арсений — непревзойдённый актёр, либо Шаст действительно ошибся и перед ним живая каменная статуя. Арса не пробить разговорами. Его не выведут на искренности никакие откровения или гнев, это как красивые закаты… Только в сказке можно наблюдать их когда захочешь, всего-то перетянув стул на другой кусочек маленькой планеты. Сегодня просвета не будет, сегодня тьма особняка не разрежется и не покажет Арсения, к которому Антон привязан. — Спокойной ночи, — бросает тихо Шаст, выходя из гостиной. И только собирается выйти, как в спину прилетают, словно стрелы, слова Арсения. — Я-то думал тебе наконец хватило смелости признаться в чувствах, а ты пришёл пожаловаться, что я тебя бешу. Мог бы просто написать. Антон разувается за секунду, появляется снова в проходе гостиной, прожигая Арса глазами. А тот даже взгляда от телефона не поднимает. — Об этом тоже, кстати, хотел поговорить, — натянуто улыбается Антон. — Если ты заметил, ладно, допустим. Но меня бесит то, что ты думаешь, что у меня чисто желание с тобой переспать. Ты внешне, конечно, ничего, да куда больше, чем просто ничего, но меня не это интересует. — Ты как тот мужик из старого мема, тот, который орёт посреди клуба «Мы хотим больше сисек», а на вопрос «Что главное в женщине», отвечает: «Душа». Что ты знаешь обо мне, чтобы говорить, что я тебе как человек, а не как тело нравлюсь? — А мне и не ты, как человек нравишься, — резко морщится Антон. — Мне другой Арсений нравится. Тот, которого я, может, раз в год вижу. Но терпеть каждый день тебя стоит того, чтобы увидеть его хоть одним глазком. — Тебе что-то привиделось в пьяном бреду, а ты теперь всё это за чистую монету принимаешь, — фыркает Арсений. — Да не привиделось же! — всплёскивает руками Шаст. — Не привиделось, не ловил я белочку! Ни тогда вечером в баре, ни после того, как мы убегали от собак, ни в тот вечер, когда ты, уставший, рассказывал о том, как в детстве гулял с дедушкой по лесу. У Антона не получается. Не получается быть спокойным, не раздражаться и не раздражать Арсения, не получается выровнять дыхание. И руки дрожат от злости, которая вот-вот сорвётся как-нибудь с языка. — Если бы это было воздействие чего-то на тебя, ты бы так и сказал, говорил бы сейчас, что был пьян, например, но ты отрицаешь, что всё это в принципе было! А это говорит о том, что ты боишься даже той крупицы, что показал мне! Я знаю, что сейчас настоящий Арс меня слышит, знаю, что ему не плевать, а ты просто… Пытаешься меня выбесить. — Нет никакого настоящего Арсения и меня, я один-единственный, боже, как можно было так напиться… — Я не знаю, за что ты себя наказываешь, — сипит обиженно Антон. — Почему так старательно ограждаешь людей от себя. Если из-за тебя, как ты думаешь, что-то произошло с другим человеком, и поэтому ты теперь всех от себя прогоняешь, то это полная бессмыслица… Мне на тебя не похуй. И если тебе надо доказать, что людям без тебя лучше, я, блять, из тупорылого своего упрямства совершу самоубийство, чтобы вдолбить тебе то, что ты занимаешься полной хернёй и обижаешь людей, а не оберегаешь их. Антон обувает быстро шлёпки и уходит. Снова хлопнул дверью громче, чем хотел. Отлично поговорил. Хуже быть не может, да? Всегда есть, куда хуже…***
— Ты, вроде, не настолько идиот, чтобы вешаться от неразделённой любви, — говорит Арсений, когда они поднимаются по несчастливой случайности с утра в лифте. — Выглядишь невыспавшимся. — Немного напрягает нервы, когда твой сосед и коллега приходит к тебе перед сном поговорить, а уходит со словами, что назло себя убьёт, чтобы что-то там доказать. — Боялся, что я себе вены режу? В таком случае стоило хоть постучать в стену, чтобы убедиться, что я в порядке. — Я слышал, как ты смотрел сериал полночи, — прикрывая глаза, вздыхает Арсений. — Я мог включить сериал на фон и пойти резать вены. — Нет, я слышал, как начиналась реклама, но не заканчивалась, потому что ты нажимал «пропустить» по истечению времени. — Я смотрел в спальне, — хмурится Антон. — Мне плевать. — Моя спальня стеной сопрягается с твоей гостиной. Ты полночи сидел в гостиной? Со спальни было бы неслышно. — Где хотел сидеть, там и сидел! — неожиданно резко вскрикивает Арсений, выходя широким шагом из лифта. — Или ты и сюда уже хочешь влезть? — Арс, — Антон ловит за руку, останавливает посреди коридора. — Ты не спал из-за того, что я ляпнул про самоубийство? — Откуда такое самомнение, — фыркает Арсений, вырывая резко руку из чужой хватки. — Я хотел убедиться, что ты в себе, а то потом опять время на похороны тратить. — То есть, если бы я умер, тебя бы только это волновало? — холодно спрашивает Шаст, противоречиво глазами по-настоящему прожигая. — А что ещё меня должно волновать? — Ублюдки прикидываются хорошими людьми, травмированные ведут себя как мудаки, но не понимают этого, а хорошие люди поступают в соответствии со своими принципами. Ты не прикидываешься хорошим, наоборот, прикидываешься ублюдком, точно прикидываешься, потому что в отличие от настоящих и травмированных, ты понимаешь, какую мракобесную хуйню ты несёшь. Остаётся один вариант. — Ну да, я хороший человек с принципами. И в чём же принцип, Антон? — Почему-то ты веришь, что тебе лучше без людей. Или… Или людям лучше без тебя. — Мне жаль той зарплаты, которую ты слил на курсы по психологии. Результата никакого. — Сегодня пятница. Давай погуляем после работы. — Я лучше пойду помогать кому-то с исправительными работами, чем пойду гулять с тобой. — Я хочу обсудить новую книгу. — Что мешает обсудить её в рабочее время? — В рабочее время приходится обсуждать со всеми, а я хочу обсудить только с тобой. — Думаешь, нашёл лазейку? — косо усмехается Арсений. — Думаешь, сказав, что будешь обсуждать со мной работу, я тут же брошу все дела и пойду с тобой гулять под предлогом разговора о книге? — Да, — спокойно отвечает Антон. — И не говори, что у тебя есть какие-то дела. — Ну да, я же всё свободное время сижу, как подобает влюблённой барышне у окошка, и жду, когда же ты про меня вспомнишь, — фыркает Арс. — М, то есть, влюблённость всё-таки взаимная? — усмехается довольно Антон. — У меня роман с работой, — фыркает Арсений, уходя в свою маленькую каморку, служащую кабинетом (их общим с Антоном вообще-то). — Я — часть твоей работы. — Знаешь, даже в браке у любящих людей есть нечто, что дико их бесит. И вот ты — та самая часть моего брака с работой, которую я на дух не переношу. — Я буду ждать тебя на парковке, — бросает легко Антон, забираясь в ноутбук. — Или хочешь ещё потрындеть и оторвать меня от нашей любимой работы? Арсений губы кривит, чуть качая головой, открывает демонстративно Адоб ИнДизайн, в котором делает вёрстку. И больше на Антона не смотрит. Ну и пожалуйста. Шасту тоже есть, чем заняться. У него больше ста снимков, из которых нужно выбрать лучшие и прогнать через магию Фотошопа.***
— Вы издеваетесь надо мной? — с бьющейся на лбу веной ругается Арсений, влетевший в кабинет, где сидели три дизайнера, занимающихся вёрсткой. — У вас программа отказала, мозг или глаза?! Откуда такие размеры полей? Это простейшее правило, внутреннее поле страницы должно составлять половину внешнего! — Слушайте, это, конечно, не моё поле боя, — тянет Антон, пришедший следом. — Но я тоже не в восторге. Если честно, ощущение, что вы поля на глазок ебашили. — Вот и у меня такой же вывод сложился! — взмахивая в сторону Шаста ладонью, фыркает громко Арсений. — Я… — Это наша работа, мы в вашу не лезем, — начинает один из обвиняемых работников. — Вот и вы в нашу не лезьте. — Не лезли, если бы вы делали нормально! — Арсений прав, что бесится, — качает головой Антон, хмурясь. — Подарочные и коллекционные издания всегда ставят на визуально привлекательное оформление, и окей, Арс у нас перфекционист, вот его кондрашка и хватила, но тут даже для меня какой-то пиздец. Антон подходит к компьютеру парня, который начал с ними говорить, открывает файл, который прислали в общую беседу для «одобрения». — Почему на этой странице внешнее поле отличается от поля на следующей? — Тут иллюстрация чисто визуально сжирает пространство страницы, поэтому и изменили, — взмахивает руками парень за другим компьютером. — Ну так сделайте макет вёрстки, чтобы на всех страницах, включая эту, всё по пространству выходило конструктивно и красиво! — бесится Арсений. — Или я опять должен вам макет разрабатывать??? Что ж, хорошо, только вы мне свои зарплаты потом отдайте, договорились??? — Арс, подожди, — улыбается как можно миролюбивее Антон. — Мне кажется, тут вообще в другом дело… Вы что, верстаете страницы по отдельности, не скинув друг другу макет модульной сетки? В комнате повисает тишина. — Вы что? — неверяще шипит Арсений. — Какого чёрта?! — Я не хочу с ними работать! — вскидывается парень, сидящий в углу кабинета. — Они мне мозг выели! Так поля слишком большие, так слишком маленькие! — Ты хотел вставить на разворот фотку, которая по разрешению на печатном формате в пиксели, блять, расплывётся! — Закидываешь в нейронку и она улучшает качество, в каком веке ты живёшь?! — Заткнитесь, — шипит Арсений. — Меня не волнуют ваши личные разборки. Вы не справляетесь со своей же работой, я скинул в беседу модульную сетку, в соответствии с которой делать первый раздел книги, а вы не смогли даже с разворотом справиться. Достаточно, — поднимает ладонь Арс, когда видит, как один из парней открывает рот. — Пойду поговорю с Дмитрием Темуровичем. — Не делай Поза инструментом запугивания, — фыркает со смеху Антон, прекрасно зная, что пугать Димой, это всё равно что пугать детей котятами. — Арс, — тянет с улыбкой, выпрыгивая за Арсением в коридор. — Дыши. — Они тормозят работу, из-за их идиотизма мы опять не вложимся в дедлайн и огребём. — Они огребут, а мы свою часть выполнили, — успокаивает Антон, затягивая Арсения на балкон, чтобы подышал свежим воздухом и успокоился. — Бестолковые идиоты. — Ага, тот мем: понабирают всяких долбоёбов. — Зарплата их явно не стимулирует, так зачем она им тогда, пусть увольняют к чёрту! — Сейчас туго с верстальщиками. — Да я в одиночку быстрее и лучше них справлюсь, пусть мне платят за их отдел! — Ты знаешь, что Поз на это ответит. — Я не устаю, — закатывает глаза Арсений. — Я прекрасно себя чувствую. А если мне ещё и доплачивать начнут за работу, которую я и так делаю за них, то!.. — У тебя проблемы с доверием, как тебе кажется, своей работы другим людям, но пойми, это уже не наша работа. — Эта книга — наша работа! Антон… Каждый раз, когда Арсений произносит его имя на этом усталом выдохе, чуть отойдя от злости, каждый раз, когда поднимает взгляд, в котором почему-то сквозит отчаяние, Шаста всегда пробивает мурашками. — Ну вот ты… Ты же со своей работой справляешься. В том, что касается практической части. Ты удивительным образом находишь все эти приключения на одно место, а потом описываешь их так, что вечно приходят письма и статьи о том, как твоя история кого-то сподвигла посетить то место, или как подняла кому-то настроение. А животные, как ты вообще находишь их, ещё и кадр ловишь… А они? У них уже всё есть. Всё собрано. Весь материал. И текст, и фото, да я даже модульную сетку им разработал для первого раздела! А они даже вписать имеющееся в сетку не могут! Арсений хвалит крайне редко, а от того у Шаста каждый такой момент сохранён детально в памяти. И этот теперь сохранён тоже. — Пошли поябедничаем, — улыбается весело Антон, чуть подталкивая плечом. — Пусть скажет им, если продолжат ставить свои личные разборки выше работы, вылетят отсюда. Окей? — Ты же сказал не делать Поза предметом запугивания. — А мы и не к нему пойдём, — усмехается хитро Шаст. — Есть у нас человек, имеющий власть и при этом беспокоящийся о судьбе «Жемки» не меньше главреда. — Я не переношу разговоры с ним… — Хочешь, говорить буду я? — Буду очень признателен, — вымученно улыбается Арс, прикрывая веки. — Во время каждого разговора с Шеминовым, я буквально чувствую, как умирают мои нервные клетки… — Буду говорить я, — открывая перед Арсением дверь, улыбается успокаивающе. — Нервные клетки надо беречь, восстанавливаются медленно, знаешь? — Антон… — Да? — Ты не самая ненавистная часть моей работы, — тихо говорит Арс, не поднимая взгляда. — Я знаю, — хмыкает весело Шаст. — Пошли. Можно ли сказать, что лёд тронулся? Или это было тем редким проблеском, когда Арсений находил в себе силы сказать «спасибо» или искренне извинялся за что-то? Антон не берётся пока судить, но чувствует себя лучше. Если ради налаживания коннекта с Арсением нужно скандалить с ним против всех, то почему бы и не поскандалить?***
— Меня реально пугает его нос, — заваривая им с Арсением кофе, говорит Шаст. — В целом, в спокойном состоянии пугает. А когда с ним говорю, только на нос смотреть могу. — Это некультурно. — Я знаю! — взмахивает рукой Антон. — Но у меня не получается. И когда он начинает злиться, и у него расширяются ноздри, мне кажется, что мы вот-вот взлетим! Антон слышит сзади странный звук, тут же оборачивается через плечо, Арсений прячет губы в руке, говорит, что чихнул. Шаст вот уверен, что это был не чих, а смешок, но «будь здоров» всё-таки говорит, тут же отворачиваясь обратно, чтобы спрятать довольную улыбку. Выбить из Арса улыбку или смешок — дело непростое, и если получается, то само по себе награда. А ещё такой результат свидетельство того, что сегодня Арсений, несмотря на всё, в добром расположении духа. Погуляют они после работы, главное, чтобы никакая херня Арса не выбесила до конца рабочего дня. В целом, сегодня Антону явно везёт. Потому что день складывается удовлетворяющим для Арсения образом. Трое дизайнеров вёрстки получили от Стаса нагоняй и перестали проецировать личные разборки на работу. Новые изображения страниц первого раздела, которые скинул в рабочий чат один из верстальщиков, Арса радуют. «Ну вот, могут же, когда хотят», — говорит он с самодовольной улыбкой, пролистывая фотографии будущих страниц. «Агх, чёрт, опечатку пропустили, ещё и редакторы лажают, что ты с ними делать будешь!». Антон плетётся следом за Арсением, участливо поддакивает, кивая, на каждое замечания Арса в редакции. С редакторами проще, они просто извиняются за невнимательность и на глазах исправляют собственную ошибку. Рабочий день заканчивается, а Шаст, как и обещал, стоит на парковке рядом с чёрным Арсениным «тусоном» в ожидании, когда Арс спустится. Он зачем-то пошёл поговорить с Позом, наверняка уже спрашивает, куда их отправят в следующий раз. Лишь бы этот разговор с Димой Арсу как-то настроение не испортил… Впрочем, Арсений со своими закосами под примерного мальчика с начальством, в отличие от остальных, не скандалит. — Боже, ты и правда здесь, — вздыхает страдальчески Арс, видя Антона у своей машины. — У тебя нет друзей? Ты противоречишь сам себе. — В чём же? Я сказал, что буду тебя тут ждать, я и жду. — Ты сказал, что я тебя раздражаю, но при этом хочешь провести со мной вечер пятницы. — Шаверму хочешь? — За твой счёт? — дёргает бровью Арсений, как и всегда, игнорируя резкую смену темы. — Да, — легко отвечает Шаст, пожимая плечами. — Тогда поехали, — кивает на машину Арс, делая вид, что не замечает, как Антон засветился августовским солнышком. — И что именно ты хотел обсудить по работе? — спрашивает, заводя машину, когда Шаст прикрывает за собой дверь. — Вот так сразу? Нет уж, чем дольше я могу пользоваться своей лазейкой, тем дольше и буду. — У тебя хоть есть действительно какой-то разговор по работе? — вздыхает тяжко Арсений, выруливая с парковки. — Есть. Правда. Но не сразу. — Пристегнись. — Как скажешь, — тянет со смешинкой Антон, тут же пристёгиваясь. — Сегодня ты даже не цеплялся к моей одежде, кажется, у нас оттепель? — То, что ты впервые погладил майку, ещё не говорит ни о какой оттепели, — фыркает Арс. — И вообще-то это не тот вид, в котором надо ходить на работу, у нас вообще-то дресскод. Но дай угадаю, у тебя как всегда завал со стиркой и у тебя, конечно же, не успели высохнуть рубашки. — Ты так хорошо меня знаешь, — буркает Антон, уводя взгляд к окну. — Зачем тут этот поребрик… — Это называется «бордюр». — Поребрик. — Бордюр. — Тогда не шаверма, а шаурма, — раздражённо улыбается Арсений. — Шаверма — это шаверма. А бордюр — это… — Поребрик. — Тебе просто нравится это слово. — Мне нравится всё, что не нравится тебе. — Мне нлавится фсо, сьто не нлавится тебе, — дразнит корявым бубнежом Антон, высовывая язык. Арсений, останавливаясь на выезде из парковки, поворачивает к нему голову, смотрит многозначительно, вздёргивая брови. — Что? — взмахивает ладонями Антон. — Не передумал на меня деньги тратить? — Езжай уже, — закатывает глаза Шаст. Первые две минуты поездки Антон помалкивает, чуть ёрзая беспокойно на месте. Арсения это бесит, что он тут же, естественно, Шасту и сообщает. Антон перестаёт ёрзать. На две минуты, а потом снова пытается сесть удобно. Проклятые два метра роста… — Просто отодвинь кресло назад! — не выдерживает Арсений, зыркая раздражённо вбок. — У меня не получилось, я пытался… — Сдвинь ноги вбок, — командует Арс, тормозя на светофоре. Арсений забирается, не глядя, рукой под Шастово кресло, зажимает рычажок и командует оттолкнуться ногами назад. Кресло отъезжает, колени наконец не упираются болезненно в бардачок спереди. — У тебя же есть своя машина, что за идиотизм. — У меня не так, — бурчит Антон. — А почему не ездишь? Или продать пришлось? — С чего бы? — дёргает бровью Антон. — Я просто другу на время дал, ему сейчас нужна. — Так друзья всё-таки есть, — неотрывно следя за продолжающейся дорогой, хмыкает Арсений. — Чего ко мне тогда цепляешься в компанию, как репейник? — Ты мне интересен. — Не заводи снова эту шарманку. — Вчера я был серьёзен. И сказал всё, что хотел, — качает головой Антон. — В таком случае не повторяй одно и то же. Говорят, прослушивание одной и той же информации увеличивает шанс развития болезни Альцгеймера. — Ерунда это… Всё равно по кому угодно может ударить. Даже если живёшь самой разнообразной на свете жизнью. — У тебя кто-то из знакомых болен? — С чего ты взял? — Ты так прозвучал. — Ты был со мной на курсах по психологии? — состраивает удивлённое лицо Антон, прикладывая ладошку к губам. — Дурак… — Блять… Ладно, ты прав. У дедушки была болезнь. Херово это… Я не знаю, каково было ему, только складывать по его словам, когда он приходил в себя, когда всё ещё только начиналось… Он был очень напуган, — выдавливает из себя Шаст, съезжая спиной по сидению. — Мы с мамой и бабушкой присматривали за ним, смотрели за тем… Как он теряет себя. А в один момент ничего не осталось. Просто тело, — вздыхает тяжело Шаст, разглядывая кольца на своих руках. — Что-то ещё? — Что, прости? — Было что-то ещё? — В смысле? — хмурится Антон. — Почему ты винишь себя? — С чего ты взял? — стараясь натянуть на лицо улыбку, спрашивает Антон. — Я знаю… Я знаю, что значит чувствовать вину по причине чьей-то смерти. В плане… Может, ты думаешь, что был с ним недостаточно долго? Или кажется, что не ценил те дни, когда всё было хорошо? — Это не вина, — тяжело вздыхает Антон. — У меня не вина. У меня бред. — В смысле? — Мне херово от мысли, что я не выполнил его просьбу, последнюю просьбу перед тем, как он окончательно себя начал терять. — Хотел что-то увидеть или доделать с твоей помощью? — Не совсем. Он просил его убить. Чтобы не мучиться, чтобы не терпеть это всё дальше, — тихо говорит Антон, прижимаясь виском к окну. — Конечно, я этого не сделал, не сделал бы и сейчас. Меня это напугало, но из-за того, как он об этом просил, фактически умолял… Мне до сих пор не по себе от мысли, будто бы из-за своей трусости или миролюбия я не смог избавить его от страданий. Будто бы он страдал за мою чистую совесть, а она теперь из-за этого же и так не чиста. Говорю же, бред, этическая головоломка, которую я даже не пытался решить. — Сколько тебе было? — чуть хмурясь, спрашивает Арсений, бросая короткий взгляд вбок. — Тринадцать-четырнадцать, где-то так, — пожимает коротко плечами. — Я не так хорошо его знал, но рад, что успел с ним сблизиться перед… Хотя это было очень больно, знаешь, — из Шаста вырывается нервный смешок. — И… С мамой отношения и с бабушкой были хорошие, но между нами всё равно была какая-то стена будто, а после этого… Будто бы приглядывание за дедушкой, а потом и общая утрата нас сплотили. Мы были рядом друг с другом в тяжёлый момент, мы спаслись, потому что были рядом. — Обычно происходит иначе, — едва заметно передёргивая плечами, говорит холодно Арсений. — Обычно общая трагедия наоборот отталкивает людей друг от друга. Потому что потом, когда пройдёт время, ты будешь вечным напоминанием того ужаса, который вам пришлось пережить вместе. Всё-таки херово ты усвоил свой курс психологии. — У нас не было такой лекции, — грустно улыбается Антон. — Арс, скажи… Ты правда совсем ничего не чувствуешь от того, что отец умер? — Я помню, что ты своего отца видел раза четыре за всю свою жизнь, вы знаете, как вас зовут, чем вы занимаетесь и ещё какие-то вещи, которые можно узнать и о случайном прохожем с бейджиком. Так скажи, Антон, ты будешь оплакивать покойную девушку, на бейджике которой написано «Настя, администратор»? Будешь оплакивать своего отца? — Мне не будет всё равно. — Твоя эмпатия — твоё слабое место. У этого нет никакого смысла. — Знаешь, если бы у меня было так, как ты говоришь, я бы, по крайней мере, тосковал за маму, которая лишилась человека, которого, может, и в прошлом, но любила. Я бы плакал и чувствовал боль на похоронах отца, потому что точно бы плакала мама. — Моя мама не плакала. Антон вовремя прикусывает себе язык, чтобы не сказать «понятно, в кого ты пошёл». Очень вовремя, потому что через минуту Арсений договаривает. — Она умерла практически после родов. Даже в теории предположить не могу, плакала бы ли она по нему или нет. — Блять… Арс, мне жаль. — Не могу сказать, жаль ли мне, я её не знал, — отстранённо говорит Арсений, паркуя машину. — От прошлого, от семьи… Больше ничего не осталось. Семьи больше нет. Но на самом деле правда в том, что её никогда и не было, — цепко ловя взгляд Антона, пожимает плечами Арсений. — Так что да, Антон, я ничего не чувствую. Антон выходит медленно из машины, обходит, смотрит на Арсения, который поправляет чёлку, согнувшись к зеркальцу на двери. — Если ты ничего не чувствуешь, значит, тебе и сочувствия не важно и не нужно слышать. — Абсолютно. — Когда людям, которым больно, говорят, что сочувствуют их утрате, им ещё больнее… Но если ты правда ничего не чувствуешь, тебе от этих слов не холодно, не жарко, а раз я и так не делаю больно, то… Сочувствую твоей утрате, — шепчет Антон, обнимая за плечи. Арсений тут же хлопает ладонями по плечам, делая шаг назад. Он не меняется в лице, руки спокойны и взгляд не прячется за ресницами. Но Антон замечает расширившуюся грудную клетку, будто бы Арсений задержал дыхание. Шаст это знает… Арсу всё-таки больно, и от нервов мышцы сжимают диафрагму, Антон читал об этом, когда словил себя на том, что во время обиды или сильной душевной боли задерживает дыхание. Это помогает сделать потом глубокий вдох, от которого станет легче, подсознательный трюк для расслабления диафрагмы. Но на самом деле достаточно вытолкнуть протяжным выдохом как бы застоявшийся воздух, но если сказать об этом Арсению прямо, он наверняка сделает наоборот. Потому что он себя за что-то наказывает и всегда делает противоположно тому, что приведёт к облегчению. — Ты же помнишь, что ты платишь? — дёргает недовольно бровью Арсений на затянувшийся изучающий взгляд с другой стороны. — Ты с курой будешь? — зажато улыбается Антон. — Или со свининой? — С курицей. — С курой, — кивает Антон. — Поребрик, — показывая на бордюр, говорит Арс. — Да ради бога, — фырчит со смеху Шаст, уходя к шаурмичной за заказом. Питерская лексика. Кура, шаверма, поребрик. У них с Арсом этого не было, потому что питерские они настолько же, насколько и привезённые китайские подарки Петру I. Антон воронежский, Арсений омский. Пусть и живут здесь уже около десяти лет, а питерской лексикой не пропитались. А началось всё с книги, второе подарочное издание, над которым они с Арсением работали. Про «живой» Питер. Не тот Санкт-Петербург со старинными зданиями и масонскими особнякам. И не тот, что в песне: «Питер — город криминала». Нет, у них была книга про обычный житейский Петербург: про сладкие пышки, про сидящих на спусках к воде парочек, про интеллигентов и фриков, бродячих котов и чаек, про полуразваленные дома и ржавый мост, первый планетарий и граффити даже на тех местах, куда добраться, кажется, невозможно. Книга вышла очень атмосферная, Антон даже себе купил её потом, стоит на полке. Шаст пересматривает её иногда, вспоминая, насколько тогда Арс был для него невыносимой ледышкой. Может казаться, что с тех пор ничего и не изменилось, но Шаст знает, что изменилось на самом деле до черта. И в нём самом, и в их с Арсением отношениях, и в мире. И в этой же книге они с Арсом собрали нечто вроде словаря питерской лексики. Над чем-то посмеялись, на что-то смотрели с недоумением. И вроде как, какие-то слова начали использовать больше по приколу, издеваясь. А потом как-то… Вошло в привычку. С тех пор у них с Арсением слишком многое вошло в привычку. И многое из этого — плохое. — Так что ты хотел спросить по книге? — распаковывая свою шаурму, интересуется Арсений. — Давай поговорим сначала о чём-нибудь другом. Я всё ещё отхожу от разговора со Стасом. Мне нужна передышка от работы. — Ты просто тянешь время. В своих интересах, — сужая на Антона глаза, фыркает Арсений. — Я доедаю и еду домой. Если до этого момента ты не придумаешь, что ты там якобы хотел по работе обсудить, это уже не мои проблемы будут. — Что тебе нравится? — Когда ты во время еды не вымазываешься в соусе, — кривится Арс, протягивая из пакета салфетки. — Спасибо, но это прозвучало почти как признание в любви, — посмеивается Шаст, вытирая губы и подбородок. — Как хорошо, что шаверма не такая большая и совсем скоро кончится… Не так долго тебя терпеть придётся. — Арс. Правда. Что тебе нравится? — Работа. — Ну да, — закатывает глаза. — Антон, ты чего-то не понимаешь. Мы не на свидании, ты сказал, что хотел что-то узнать по работе. Я согласился только с этим условием. Вести с тобой разговоры по душам, что по душе только тебе, я не намерен. И хватит на меня пялиться. — Ты уже спалил всю контору, в курсе моих чувств, чего мне глаза прятать? — Я устал, — сухо говорит Арсений, прикрывая глаза. — И день этот ещё длинный и ни черта не лёгкий, просто скажи, что ты от меня хочешь. Если тебе так хочется со мной переспать, то давай как-нибудь на выходных попробуем, а потом ты наконец от меня отстанешь. — Большое спасибо за предложение, но я напомню: ты интересен мне как человек, а не как тело. Арсений вздыхает тяжело, смотрит ровно в глаза. И правда выглядит уставшим… Знай Антон хоть что-то об Арсении, о настоящем Арсении, о его интересах и увлечениях, он бы смог придумать то, что его бы взбодрило. Но эта Маска (только не весёлая, как в фильме) ничего узнать не даёт. Впрочем, может, стоит зацепиться за то, что Антону всё-таки удалось узнать. — Тебе нравится бегать, да? — Это нужно делать. — То есть, не нравится? — хмурится Шаст. — Ты себя заставляешь? Типа как витаминки пить? — Я выработал привычку, уже не заставляю, а просто бегаю. Как ты когда-то пичкал себя сигаретным дымом через силу, а потом привык, позже стал от этого даже зависим. У меня так же. Только лёгкие не страдают, а здоровеют. — Ну да, — хмыкает тихо Антон. — Хм, знаешь, кажется, я понимаю, к чему ты задаёшь этот вопрос… Хочешь угодить? Я бы убежал от тебя, Антон, да вот только машину не хочу тут оставлять, — кивает на припаркованный «тусон» Арсений. — Кажется, я понял, почему не смотрел на тебя слишком долго… — Хочется врезать, да? — усмехается тихо. — Нет. Хочется поцеловать. Так что, пока не поздно, реально беги. Арсений одаривает его своим фирменным взглядом а-ля «ну и идиот же ты, господи». Антону это в целом и крыть-то нечем. Он действительно чувствует себя идиотом. Из-за всего. Из-за того, что чувствует это всё к Арсению, которого удавалось видеть крайне редко, из-за того, что сейчас пытается растопить лёд, из-за того, что сказал только что вслух. Идиот. — Тебе надо лечиться. — Возможно, — зажато жмёт плечами Антон. — Но мой новый знакомый психолог сказал, что в наших с тобой отношениях поможет моя честность. — Что ж, налажал, — кивает медленно Арс, окидывая насмешливым взглядом. — Хочешь сказать, что вообще ничего не изменилось? — Ты стал говорить ещё больше. У меня уши вянут. Антон сдерживает в себе раздражение и колкий ответ, повторяя мысленно слова Серёжи. Если Арсений хочет делать больно себе с помощью Шаста, Антон может повлиять на это, может это остановить. Арсений доедает свою шаурму, салфеткой вытирает своими по-аристократически плавными движениями губы, но уходить, как говорил, не торопится. Но и на Антона не смотрит. Шасту кажется… Нет, не кажется, Арс засыпает на ходу. — Почему не поспал сегодня? — Не хотелось. — И это действительно не связано с тем, что я тебе наговорил? Не связано с тем, что я сказал о… — Всю ночь думал о твоём признании, — нарочито трагично вздыхает Арс. — Думал, как же мне отказать, чтобы не обидеть. — Я был серьёзен, — в который раз повторяет Антон. — Но в том… В общем, мои слова про самоубийство, вот это было херня. Я не хотел тебя напугать. И это не было шантажом. Правда. Просто вылетело изо рта. Бред, прости. Арс? — Прости, задремал, как только увидел, что ты собираешься извиняться. Я что-то пропустил? — Знаешь, а может, и не бред, — ощетинивается Антон. — Может и доведёшь меня до самоубийства. Может… Шаст захлопывает резко рот. Нет. Нельзя. Нельзя так поступать ни с Арсением, ни с собой. — Прекрати это делать… — Что? — Доводить меня, чтобы я ранил тебя. — Ты меня не ранишь, Антон. Ты слишком много о себе думаешь. Шаст кивает несколько раз, задумывается на какое-то время. У него появились новые крупицы информации, которые он может обсудить с Серёжей. Может, пока оставить всё как есть, перестать пытаться чего-то от Арсения добиться? — Ты сказал, что я противоречу сам себе. Мол, иду с тобой, хоть ты меня и бесишь. Но у меня нет противоречия, у меня — желание разобраться. А вот у тебя противоречие. — И какое же? — специально преувеличивая эмоции, чтобы иронично показать, что это совсем не интересно ему, спрашивает Арс. — Ты дико устал после этого дня. Не выспался. И сейчас засыпаешь на ходу. Но всё равно сидишь тут, со мной. — И всё это ведёт, конечно же, к тому, что влечение твоё взаимно, и я героично переступаю через себя, чтобы побыть с тобой подольше… — Нет, — обрывает Антон. — Это всё ведёт к тому, что ты себя наказываешь. — Ты видишь то, что хочешь видеть. — Ты устал, пусти меня за руль, я довезу нас домой. — Нет. Я поведу. Я в порядке. — Как плохо и больно ты должен себе сделать, чтобы искупить вину? Арсений смотрит равнодушно, сгребает со стола ключи и уходит к машине. Спешит отвернуться. Шаст снова сделал ему больно, надавил на рану своим вопросом. Антон снова сделал Арсению больно, снова оказался лезвием в Арсовых руках. Кажется, ничего не выйдет.
