Отдерни ладонь от следа любви

Because You Asked Me Why I Love You — Caprice

Were spirits free from mortal mesh

And love not bound in hearts of flesh

No aching breasts would yearn to meet

And find their ecstasy complete, complete…

Геллерт оправил волосы, тревожно огляделся по сторонам и спрятал маленькое заговоренное зеркало в карман саквояжа. Он поднялся с лавки, скинул дезиллюминационные чары и двинулся по дорожке через ухоженный садик к крыльцу. Дом был небольшим, но грузным и приземистым, выполненным в старошотландском стиле; облицованный охристо-рыжим известняком, с декоративной башенкой, надстроенной с севера и высокой дымовой трубой, увенчанной флюгером в птичьем силуэте. Геллерт, привыкший к высокой и летящей континентальной архитектуре, где все строения тянулись вверх — к небу, — находил его поистине уродливым, но выбирать не приходилось. Он едва коснулся латунного молоточка, выполненного в виде драконьей лапы, как на крыльце материализовался домовик. — Добро пожаловать, благородный господин, — пролепетал эльф, беспокойно труся ушами. — Хозяин уже ждет в гостиной. Геллерт требовательно протянул ему узкую, обтянутую мягкой кожей перчатки ладонь, не желая терять ни секунды. Домовой обхватил ее тонкими лапками и перенес гостя сквозь затрещавшие защитные контуры. Этого Гриндевальд не учел и запоздало посетовал на собственную глупость, молясь, чтобы хозяин дома не обратил внимание на закоротившие от случайного визита щиты. Гостиная, где он очутился, была темной вытянутой комнатой с огромным каменным камином в центре. Густо заставлена мебелью из мореного дуба, укрытая цветастыми коврами и заваленная безделушками, подушками и рамками с фото, на первый взгляд она показалась Геллерту складом давно забытых вещей и неприятно поразила своим хаосом. Но, приглядевшись, он понял, что все вокруг сияет чистотой и странным, неподдающимся осмыслению, порядком. А книжный шкаф во всю стену, заставленный древними фолиантами, окончательно примирил его с действительностью. Хозяин дома отложил газету и поднялся навстречу гостю, сияя улыбкой. Геллерт подернул плечами, сбрасывая призрачное ощущение укусов чужой магии, и окинул мужчину оценивающим взглядом. Конечно, он видел колдофото, когда по крупицам собирал информацию, но одно дело фотографии, а совсем другое — видеть сиятельного Альбуса Дамблдора вживую. Движущийся рисунок не мог передать лучезарности улыбки и почти ощутимо давящего дружелюбия, которое распространял вокруг себя этот человек. Фотографии не доносили и хлесткого ощущения чужой силы, укрывающей высокую, подтянутую фигуру словно тяжелый бархатный плащ. Альбусу Дамблдору было чуть за сорок, но он сохранял живость черт и юношескую грацию движений. Геллерт натренированным взглядом легко опознал в нем отменного дуэлянта. У зам.министра Британского магического правительства оказался на редкость интересный оттенок волос — густой и шоколадно-рыжий, вспыхивающий золотистыми искрами в свечных отблесках. Да и сами волосы поражали: столь непокорную гриву еще поди поищи! Даже собранные в низкий хвост, они крупно вились и вспархивали над ушами и лбом, окружая своего владельца кольцом огня словно мученика — нимбом, — на старинных иконах. Дамблдор мягко улыбнулся, протягивая Геллерту ладонь в старомодном жесте знакомства. Гриндевальд, опомнившись, выставил руку тыльной стороной вверх, похвалив себя, что загодя подумал надеть перчатки. — Мы вас заждались, — кивнул Альбус, касаясь губами воздуха в четверти дюйма над острыми костяшками. Геллерт склонил голову, выдавив из себя приличествующую случаю улыбку, стараясь, чтобы она выглядела трогательно-смущенной, а не жадно-ищущей. — Вы ведь Геллерт? — Геллерт Дараньи, приятно познакомиться, мистер Дамблдор, — кивнул Гриндевальд, озираясь из-под ресниц. Поставил саквояж на пол и скинул пальто, передавая его в руки домовика. Дамблдор, опомнившись, повел его к креслам, расставленными полукругом у камина, и галантно помог опуститься в одно, то, что стояло поближе к огню. Велел подать чай и закуски, и домовой исчез с громким хлопком. — Я, как вы знаете, Альбус Дамблдор, — с лукавой улыбкой представился хозяин дома, опускаясь в кресло напротив и вытягивая длинные ноги к жарко загудевшему пламени. Геллерт отметил это мимоходом, оставив засечку на будущее узнать, нарочная ли это демонстрация силы или перед ним сидел мощный стихийник? Ни в одной прочитанной им статье не упоминалась специализация Альбуса Дамблдор как стихийного мага, в них превозносились в основном его талант алхимика (грандмагистр в двадцать пять, да? ну-ну) и политическая прозорливость, спасшая не одну жизнь. Гриндевальд несколько раз встречал непрямые отсылки к дару легилимента, но эту информацию еще стоило проверить — возможно, то были лишь происки бульварных писак, призванные очернить тонкий ум сиятельного мэтра. Но на всякий случай, Геллерт поднял ментальные щиты повыше. — Приятно познакомиться — улыбнулся Геллерт и медленно — напоказ, — достал из бедренной портупеи палочку. Дамблдор оценил его жест доброй воли насмешливо вскинутыми бровями, но ничего не сказал. Гриндевальд взмахнул палочкой, и застежки саквояжа щелкнули, а из его недр выплыли несколько листов пергамента, скрепленных алой лентой. Дамблдор поймал их и небрежно развернул. — Рекомендательные письма от моих прошлых хозяев. Думаю, они ответят на все ваши вопросы, а если же нет — я к вашим услугам. Альбус углубился в чтение, перебирая страницы. Он тихо хмыкал, то вскидывая рыжеватые брови, то чуть хмурясь и поджимая резко очерченные губы. Геллерт украдкой оглядевшись, поерзал в кресле — кто вообще придумал эту уродливую мебель? невозможно же держать спину! — и обернулся на вновь материализовавшегося домовика. Домовой расставил тарелочки с пирожными и крохотными треугольными сандвичами на небольшом столике, снял чары консервации с кофейника и расписного чайника; звякнул фарфором, поклонился и исчез. Дамблдор оторвался от чтения и кивнул на еду. — Угощайтесь. Узнав, откуда вы, на свой страх и риск я велел подать еще и кофе. Не знаю, что больше придется вам по душе, Геллерт. Гриндевальд благодарно кивнул и наполнил чашку крепким напитком. Вдохнул аромат, в деланном удовольствии подкатывая глаза, а на деле же цепко следя загорится ли камень в кольце. Но топаз оставался тускл и мертвенен, на дне его не затеплилось ни искорки. Что ж, хотя бы сывороткой правды грандмагистр в своем доме никого не потчует. Геллерт сделал крохотный глоток и едва удержал себя от гримасы: кофе в Англии варить не умели. Но эта была меньшая из его бед. Дамблдор наконец отложил бумаги, сцепил руки под подбородком и совсем по-птичьи склонил голову, разглядывая гостя из-под густых медных ресниц. Гриндевальд стойко вынес пытливый взгляд, сохраняя непроницаемое выражение. Запах альфы выразительно усилился, но никакого давления на свои ментальные щиты Гриндевальд пока не ощущал. От амбровой терпкости щекотало горло, и Геллерт сделал глоток из чашки, перебивая привкус. — Вы так молоды, — неожиданно заметил Дамблдор, заставив юношу удивленно моргнуть. — Простите?.. — Вы очень молоды, Геллерт, а уже столько рекомендаций. Вам действительно девятнадцать? — с улыбкой уточнил Альбус. Геллерт отставил тонко звякнувшую чашку и помедлил, словно подыскивая правильный ответ. Прозрение нашептывало ему, что честность на грани станет его лучшим оружием в бою с этим человеком, и Гриндевальд решил пойти на поводу у дара. — На самом деле, нет. Мне восемнадцать, а девятнадцать исполнится в конце июля, — и добавил, выразительно хмурясь, — Возраст имеет для вас решающее значение, сэр? Дамблдор покачал головой, постукивая себя указательным пальцем по подбородку. — Нет, но мой сын… Он одаренный и сложный в воспитании мальчик, — заметил он, поглядывая на Геллерта из-под ресниц. — Боюсь, вы с ним просто не справитесь. Гриндевальд подернул плечами, склоняя голову; допустил в улыбку легкое лукавство. — Испытайте меня? И все поймете. Дамблдор несколько мгновений прожигал его взглядом, а потом рассмеялся. Этот смех заставил Геллерта моментально подобраться: низкий, хриплый и обволакивающе-теплый, он тревожной лаской скользнул куда-то под сердце, свиваясь там горячим узелком. Что ж, даже если Дамблдор не был природным легилиментом, он использовал свою силу, чтобы очаровывать, даже не задумываясь. — Это дельное предложение, но, Геллерт, не обижайтесь, прошу, что может даже одаренная бета противопоставить сильному альфе? — с улыбкой спросил Дамблдор. Гриндевальд до боли впился ногтями в мякоть ладони, стараясь не выдать себя. Убрав за ухо прядь волос, он перевел взгляд на каминное пламя и дернул уголком губ в досадливом противоречии. — Вы безусловно правы, однако же, вы нанимаете меня не в личные телохранители, а воспитывать вашего сына? А это беты умеют лучше всего — он улыбнулся, вскидывая сверкнувшие сталью глаза, — Воспитывать детей, конечно. — Верно, — на удивление легко согласился Дамблдор, что-то для себя решая, — Что ж, я возьму вас на испытательный срок. О, это для вашей же безопасности, Геллерт. Вы всегда сможете уйти, если что-то пойдет не так. Скажем… две недели? За две недели все станет понятно. Оплата останется такой же, как уговорено. Если справитесь — я буду несказанно этому рад. Альбус широко и искренне улыбнулся, против воли взывав у Геллерта ответную улыбку, и хлопнул в ладоши. Возле его ног материализовался другой домовик — вернее, домовуха. Старая, сморщенная как печеное яблоко, она низко клонилась к земле под тяжестью собственной, увенчанной огромными ушами, головы. — Хозяин звал Тотти? — прохрипела она, скрипя точно несмазанная дверь. — Да, Тотти, будь любезна, проводи господина Дараньи в его комнату, а чуть позже я подойду, чтобы познакомить вас с Томасом, — конец фразы был обращен уже к Гриндевальду, а тот весомо кивнул, поднимаясь на ноги и подхватывая саквояж. Он протянул домовухе ладонь, но был остановлен неожиданно властным жестом Дамблдора. Мужчина поднялся, бесцеремонно обхватил его руку, задирая рукав, и прижал большой палец к запястью, где под кожей тревожно пульсировал магический узел. Укол магии был почти не ощутим — настолько филигранным было колдовство, но Геллерт едва подавил порыв одернуть руку, напряженно замирая и молясь лишь о том, чтобы зелье Береники сработало как надо. — А вы и впрямь сильны, — с тихим восхищением протянул Дамблдор, и вскинул голову, ловя взгляд Геллерта в ловушку своего, — Простите мне мою наглость, но… Щиты. Я уж подумал, что при вас какой-то мощный артефакт. Гриндевальд, позволив себе всплеск природного высокомерия, резковато одернулся и оправил сбившийся рукав, прикрывая запястье. — Впредь, прошу вас, мистер Дамблдор, спрашивайте меня об этом словами, — выдохнул он, чувствуя, как все внутри трепещет от навязанного контакта и облегчения разом. — Простите за грубость, — искренне покаялся Дамблдор, виновато улыбаясь, — Но я не могу рисковать, только не жизнью сына. Надеюсь, это не отвратит вас от моего предложение? Геллерт качнул тяжелой головой. От вспыхнувших эмоций запах альфы лишь усилился, разливаясь по комнате. И пусть зелье работало как надо, нюх самому Гриндевальду отбить оно не могло. Жаркий, как раскаленный песок, и сладковатый аромат душил, подавляя волю. Желание склонить голову, отметая с загривка взмокшие волосы, стало невыразимо сильным. Геллерт держался на одних волевых, привыкший противостоять сильным альфам еще с Дурмстранга. А вот магия взбесилась, пенясь под кожей словно дурное шампанское. Взгляд искристо-голубых глаз гипнотизировал. Геллерт резко разорвал контакт, отворачиваясь и протягивая покорно ожидающей домовухе дрогнувшие пальцы. — Простите, я устал после портального скачка. Вы позволите?.. — Конечно-конечно! — всплеснул руками Альбус, отступая. — Еще раз простите. Надеюсь, дальше все у нас пойдет как надо… Гриндевальд с ожесточением стиснул тонкую лапку эльфушки, крепко сжимая челюсти. Что все у них пойдет как надо он сильно сомневался.

***

Выделенная ему комната оказалась столь же невыносимо хаотичной и темной, но по-своему уютной. Геллерт, привыкший к до боли аскетичному убранству собственной спальни в Дурмстранге, опешил, не зная, с чего начать. Домовушка, покачивая ушастой головой, пожелала молодому господину хорошего вечера и объявила, что ужин в этом доме подают в половине восьмого. И с хлопком пропала. Геллерт бросил саквояж посреди комнаты и на негнущихся ногах подошел к постели, повалившись на заправленное покрывало прямо в одежде. Беспокойные приготовления последних дней выпили все душевные силы. Больше всего на свете ему хотелось обернуться в одеяло и уснуть, но надо было еще разобрать вещи и… Познакомиться с Томасом. От мысли, что он наконец увидит брата, ладони подернуло статикой грозовых разрядов. Геллерт перевернулся на спину, закрывая лицо, и тихонько застонал сквозь зубы. Он, конечно, прорабатывал план, но больше внимания уделял той части, где он попадает в дом сиятельного мэтра, а не побегу. Полгода назад Гриндевальду казалось, что это будет самым сложным, и как же он ошибся! Быть может, Дамблдор не так уж умен и прозорлив, как о нем отзываются. Может, все его заслуги преувеличены и раздуты? Это бы только сыграло Геллерту на руку. Юноша прислушался к себе, но дар молчал. Зелье Береники не просто сковывало и скрывало его сущность, но и утишало мощный поток силы, низводя до ничем не примечательного беты. Однако же, Дамблдор вздумал его прощупывать — в прямом смысле слова, запуская иску собственной магии под кожу. Отвратительнейшая наглость! За такое можно было схлопотать вызов, будь у Геллерта официальные полномочия. Но нужно было придерживаться роли и ничего не упускать. Геллерт сел, тряхнул несобранными волосами. После побега из школы он мечтал наконец обрезать длинные локоны, но не посмел. Маскировочные чары — это, конечно, хорошо, они надежно скроют омежью татуировку на загривке от несведущих взглядов, но с Дамблдором никогда нельзя быть уверенным наверняка. Коса успела отрасти и теперь спускалась мягкой волной ниже лопаток. Главное, забывшись, не собрать волосы в пучок, как он привык за работой. Геллерт достал палочку и резким взмахом распахнул саквояж. Чары невидимого расширения стоило подновить, но он займется этим позже. Следы высшей трансфигурационной практики будет не так-то просто скрыть, а рисковать не хотелось. Гриндевальд пустил по комнате сеть проявляющих чар, и, ничего не обнаружив, наложил на спальню тишину, а на дверь и окна поставил простенькую оповещалку. Ничего предосудительного, лишь попытка настороженного юнца избежать вторжения в личную жизнь, стандартная практика. И лишь запечатав комнату, Геллерт отложил палочку и облегченно размял ладони, стягивая перчатки. Магия покалывала пальцы, рвалась вовне, готовая по первому зову смести все на своем пути. Гриндевальд прислушался к ней, окоротил потоки и сделал едва уловимый взгляду пасс рукой, заставляя вещи из саквояжа расползтись по комнате, занимая свои места. Гардероб у него был небольшой: не тащить же с собой в Британию школьную форму? Более идиотского способа выдать себя Геллерт просто не знал. Одежда вспорхнула на вешалки и убралась в гардероб; книги сухо застучали по полкам. Гриндевальд еще раз проверил комнату, но не нашел ни одного приличного места, куда смог бы спрятать дневник с личными наработками, и, после недолгих раздумий, оставил его пылиться в саквояже, а тот убрал под кровать, занавесив чарами. Больше ничего своего у него не было. Даже в родительский дом Геллерт не заглянул перед отъездом, спеша покинуть Австрию инкогнито. Юноша бросил быстрый взгляд на часы — до ужина оставалось чуть больше часа. Он подумал было принять ванну, но после скачков по всей Европе с целью запутать следы жутко клонило в сон, и Геллерт не мог с уверенностью сказать, что не отключится в горячей воде. Набросив освежающие чары, он стянул с себя пыльную одежду и выбрал из шкафа простую рубашку, брюки и неброский бархатный сюртук. Элегантно, но ничего вызывающего, в конце концов, на предстоящем ужине ему доведется познакомиться с парой Дамблдора. Эсмонд Дабмлдор-Алджернон. Забавно, про него в прессе писали даже больше, чем про его супруга, хотя по мнению Геллерта — омега Дамблдора был весьма посредственным человеком. Нувориш, выскочка и настоящая заноза в заднице. Он появлялся на каждом министерском приеме и мало-мальски значимой вечеринке, сиял улыбкой и расточал довольство вместе с бесконечной влюбленностью в супруга. Но внутреннее чутье подсказывало Геллерту, что все не так просто. К тому же, супруг был значительно младше Дамблдора: в прошлом году ему сравнялось двадцать шесть. Ох, какой это в свое время был скандал! Газеты не затыкались полгода. Злые языки поговаривали, что этот союз породили деньги, и поднялся сиятельный грандмагистр лишь за счет состояния своей новоявленной омеги. Но Геллерт слухам не верил. Он тщательно изучал биографию Дамблдора и мог с уверенностью сказать, что писать о нем стали гораздо раньше, чем на горизонте зажглась звездочка Эсмонда. А вот то, что ушлый наследник Алджернонов обратил внимание на неожиданно воспарившую над политической ареной фигуру алого феникса, способного обеспечить его безбедную жизнь и подарить влияние, — в это верилось больше. Но Геллерт, в силу воспитания, всегда подозревал окружающих в худших пороках и, скрепя сердце, все же допускал, что Эсмонд по глупости своей просто влюбился. В Дамблдора легко было влюбиться. Он умел располагать к себе людей одной лишь улыбкой, а уж потоки его силы… Гриндевальд вздохнул, поправляя узел шейного платка. Мысль о собственной инаковости преследовала его всю жизнь. До смерти отца и матери у него были защитники, теперь же он словно оказался выброшенным в открытое море без умения плавать. И малейшего представления — куда именно плыть. В школе ему постоянно твердили, что сильный альфа найдет на него управу, но главная проблема заключалась в том, что Геллерт не хотел управы. Он хотел свободы, которая была не положена омегам по статусу. Давно канули в Лету времена, когда омеги были лишь красивым безмозглым аксессуаром, но и спустя годы их положение не слишком изменилось. Особенно, если омега был силен. Геллерта всегда привлекала практическая магия. Он был талантливым стихийным магом и с детства легко управлялся с силовыми потоками — играючи и тонко, ощущая их как иные чувствуют солнечный свет и касание ветра. Его колдовство было изящным, как у всех порождений воздушных, но и не лишенным должного прагматизма. Стихийная направленность наложила на него свой отпечаток: старший сын Гриндевальдов рос спесивым и непокорным, безудержным и яростным, как хлесткий порыв северного ветра. Сбить с ног или приласкать леденящим порывом? Никогда не угадаешь, что придет ему в голову. Геллерт ненавидел правила и рамки, ненавидел замшелые принципы старой аристократии и терпеть не мог, когда кто-то указывал ему как жить. В Дурмстранге на него даже пришлось вешать ограничители, чтобы укротить разбушевавшуюся силу. Мама поддерживала его выбор, даже уговорила отца взять над сыном опеку, чтобы Геллерту не пришлось спешно выходить замуж сразу после выпуска. Такое практиковалось, хоть и было редким исключением из правил, и считалось скорее позором, чем данностью времени, но Гриндевальду было все равно. Будь только родители живы… От тревожных мыслей Геллерта оторвал стук в дверь и легкий укус оповещающих чар. Он вздрогнул, осознав, что с десяток минут тупо стоит перед зеркалом немым истуканом, вперив взгляд в собственное отражение. Встряхнув волосами, юноша, запоздало сообразив приманить лежащую на кровати палочку, пошел открывать. На пороге стоял Альбус Дамблдор. Он скользнул глазами по фигуре Гриндевальда — во взгляде на мгновение промелькнуло что-то сродни завороженному восхищению, но мужчина быстро взял себя в руки, дружелюбно улыбнувшись. — Хотел перед ужином познакомить вас с Томасом. Вы не против, Геллерт? Эта нарочитая легкость, с которой Дамблдор обращался к нему по имени, была призвана построить между ними мосток доверия, но Геллерт не желал поддаваться. Он коротко кивнул и вышел в коридор, притворив за собой дверь. — Куда идти? — спросил он, оглядываясь. — Ах, да, — спохватился Альбус, — Я устрою вам экскурсию по дому после ужина, идет? Не люблю поручать подобное эльфам, это как-то унизительно. Для кого именно это станет унижением Гриндевальд уточнять не стал. Одарив Альбуса еще одной мимолетной улыбкой, он позволил провести себя до дверей детской. Но на пороге Дамблдор остановился, обернулся и понизил голос: — Видите ли… Как я уже говорил, Томас очень одаренный мальчик. Пока не ясно, кем он вырастет, но с его силой… Думаю, он будет альфой. Геллерт понимающе кивнул, мысленно усмехаясь: про него родителям твердили то же самое, как же! Впрочем, он бы хотел, чтобы брат вырос альфой и не столкнулся с невзгодами, в которых рос и варился сам Гриндевальд. — Я понимаю вашу тревогу, но смею заверить, я умею общаться с детьми, даже с очень одаренными и непослушными, — ответил Геллерт на немой вопрос. Дамблдор, кажется, немного расслабился, по крайней мере фон его силы улегся, перестав напоминать густое гудящее пламя. Нет, все-таки стихийник, огненный. Альфы часто рождались под этой стезей. — Тогда прошу за мной, — промолвил он, поворачивая ручку в виде головы грифона. Грифон беззвучно разинул пасть и попытался цапнуть хозяина дома за пальцы, но Дамблдор привычно одернулся, позабавлено улыбнувшись. Геллерт бы уже давно заклял глупую ручку, а Альбус похоже находил подобные выходки милой причудой. — Томми? Привет, солнце мое. Я привел к тебе гостя. У Геллерта внутри все тревожно сжалось. В последний раз он видел брата, когда тому едва исполнилось полгода, и не знал, как тот отреагирует на его появление. Вряд ли Томаш его запомнил, и совсем маловероятно, что узнает теперь. А еще Геллерт истово боялся ошибиться: вдруг он что-то напутал и этот ребенок — не его брат? Тогда все придется начинать сначала. Детская, в отличие от гостиной и комнаты самого Геллерта, была исполнена в изумрудно-зеленых тонах, имитирующих настоящий хвойный лес. Колдовал здесь талантливый трансфигуратор, и Гриндевальд сначала подумал было, что это работа самого Альбуса. По стенам взвивались, шелестя ветвями, густые северные сосны. Пол покрывал мягкий ковер из травы, опавшего лапника и диких цветов. Мебель была темной, но не громоздкой, и удачно вписывалась в лесное убранство, словно прорастая из стен. Кровать была вынесена в небольшой альков; сосны сплетались над изголовьем, образуя густой балдахин, прорастающий светлыми хвойными серьгами до самой перины. Вместо светильников над потолком танцевали светляки. Где-то журчала вода, но Геллерт не видел источника, но сам звук успокаивал, истончая тревоги. Посередине комнаты в траве сидел мальчишка. Светловолосый, удивительно тонколицый и почти лишенный детской припухлости, с уже наметившимися гранями скул и чуть вздернутым носом. Мальчик вскинул голову, сверкнул густо-синими глазами и тревожно замер, уставившись поверх плеча отца на Геллерта. У Гриндевальда от этого взгляда захолонуло сердце, а после лихорадочно забилось, грозя вырваться из груди. Это был Томаш, без сомнения, это был он. Тонкие нити магии искрились вокруг, выпущенные в незамысловатой игре. Перед ребенком на траве были разложены альбом и краски, карандаши и восковые мелки. Неожиданный визит взрослых оторвал его от рисунков, и мальчик явно не знал, что предпринять. — Том, познакомься, это Геллерт. Он будет твоим гувернером, будет играть с тобой и обучать, пока папа будет на работе, — Альбус шагнул к сыну и присел перед ним на корточки, обернулся и протянул раскрытую ладонь Гриндевальду. Геллерт подошел, ощущая, с какой тяжестью дается каждый шаг. Не будь здесь Дамблдора, он бы упал перед мальчишкой на колени и должно быть безыскусно разрыдался, но при Альбусе нужно было держать лицо. — Здравствуй, Томас, — поздоровался Геллерт, игнорируя протянутую ладонь и опускаясь прямо в траву рядом с малышом. Томаш не спускал тревожного взгляда с его лица, дрожа ресницами, но на дне ясных глаз не читалось ни малейшего проблеска узнавания, — Я Геллерт, но ты можешь звать меня Лерт. Мальчишка моргнул, бросил быстрый взгляд на отца и вдруг метнулся навстречу Геллерту, хватая того за руку. Тонкие нити магии ужалили кожу, оборачивая ладонь словно перчатка, но Гриндевальд не одернулся, позволив ребенку изучить его, как если бы он был новой зачарованной игрушкой. Альбус тревожно замер, впиваясь глазами в их сплетенные руки, потянулся было разорвать контакт, но Геллерт качнул головой. Тонкие пальчики окольцевали запястье, не желая отпускать. Томаш неловко качнулся, потянувшись к альбому, и отлистал несколько страниц, ткнув в рисунок. Геллерт склонился, незаметно убирая в сторону краски, и вгляделся в нарисованный детской рукой портрет. — Платок забыл, — фыркнул он, изучая рисунок, который невозможно было ни с чем спутать. Томаш взглянул на него с обидой и потянулся за карандашами, с усердием дорисовывая человеку на картинке шейный платок, расшитый мелкими звездами. — Удивительно, — выдохнул Дамблдор, заставив Геллерта вздрогнуть: он успел позабыть, что в детской они с Томашем не одни. — Можно ли в таком раннем возрасте говорить о пророческом даре? — Я не был бы так уверен, — рассеянно заметил Геллерт, по немому желанию передавая мальчишке серебристую краску. Дамблдор отмерил их беззвучное взаимодействие странным взглядом и нахмурился. — Вы и правда ладите с детьми, — с неясной интонацией протянул он. — Вас это задевает? — легко распознал упрек Гриндевальд. Дамблдор пожал плечами, по-турецки подбирая под себя ноги. Он помолчал, наблюдая за тем, как Томаш увлеченно добавляет неровные крапинки звездочек на черное пятно ткани. — Мой супруг, — начал он осторожно, словно не был уверен, что может позволить себе откровенность, — Тоже молод. Нет, он старше вас, но… У них с Томом очень непростые отношения. Геллерт понимающе кивнул, ловко перехватывая чашку с водой, которую Том неосторожно задел локтем. — Нет, детеныш, ладно траву, но зальешь рисунок — никаким заклинанием это не исправить, — заметил он, отставляя чашку подальше. Томаш наморщил нос, но благосклонно пропустил укор мимо ушей. Геллерт улыбнулся и поднял глаза на цепко изучающего их Дамблдора. — Он не говорит, как я понимаю. — Нет. Ни слова. Колдомедики сказали, что он полностью здоров, и почему отказывается общаться — загадка, — произнес Альбус с явной досадой. — С кем он проводит время обычно? — спросил Геллерт. Дамблдор задумчиво нахмурился. — Я постоянно в министерстве, а Эсм… В последнее время за Томом приглядывают домовики. У него была гувернантка, но она не смогла совладать с растущим уровнем магии, и пришлось ее рассчитать, — нехотя признался мужчина. Геллерт фыркнул: — Никаких достойных собеседников. Ни детей, ни взрослых, одни домовики, которых так интересно пугать. Ужасно скучный дом, верно? Томаш отвлекся от своего занятия, вскинул голову и тряхнул кудряшками, подтверждая его правоту. — Ужасно скучный, — повторил Геллерт, мягко дернув его за локон у виска, и невесомо погладил по щеке. — Сколько магических выбросов он уже устроил? Альбус, открыл было рот, и вдруг замер, пораженный этой простой истиной до глубины души. — С ума сойти! Я не подумал об этом! — Знаете, я сначала решил, что это ваша работа, — Геллерт обвел комнату выразительным взглядом и улыбнулся, — Но теперь начинаю понимать, кто истинный виновник. Джунгли уже были? — Нет, еще не было, — шепнул Дамблдор. — Странно, обычно это первое, что устраивают трехлетки. Но, видимо, ты, Том, не привык следовать проторенному пути. Что ж, это поправимо, ничего критичного я тут не вижу, — вздохнул Геллерт, борясь с желанием прижать брата к себе и расцеловать щеки, — Вы, хоть и числитесь чтецом людских душ, не слишком разбираетесь в детях. К тому же, работа отнимает столько времени, а Томас быстро растет. Радуйтесь, пока он молчит, к Рождеству заболтает вас до смерти. Альбус широко улыбнулся, потянулся потрепать сына по волосам. Геллерт едва удержал себя, чтобы не отбить его руку. Томаш терпеливо снес жест родительской любви, не отрываясь от своего заделья. — Было бы славно. В таком случае, оставлю вас общаться. До ужина еще полчаса, я пришлю за вами Тотти, — шепнул Альбус, гибко подхватываясь на ноги. Геллерт вскинул голову, отметая за ухо прядь упавших на лицо волос. — В этом нет необходимости, мы будем вовремя. В вашем доме переодеваются к трапезе?.. — Нет, можете приходить как вздумается, — Альбуса явно удивил вопрос, но спрашивать в ответ он отчего-то не решился. Одарив Геллерта еще одной мягкой улыбкой, он направился к двери, чуть помедлив у порога. — Кажется, вы и впрямь находка для нас, Геллерт. — Смею надеяться, сэр, — сквозь зубы выдохнул Гриндевальд, когда дверь за Альбусом Дамблдором наконец закрылась.

***

Ужинали, к удивлению Геллерта, втроем. Домовики расстарались на славу, и хоть Гриндевальд не испытывал острого голода, сам не заметил, как расправился с мясом и гарниром и даже попробовал десерт. Томаш ел неохотно, больше гоняя еду по тарелке. Геллерт время от времени отвлекался, развлекая его незамысловатыми иллюзиями громовестов и единорогов. Дамблдор помалкивал, наблюдая за их безыскусной игрой, пряча улыбку в бокале с вином. Когда ужин подошел к концу, а домовухи принялись убирать со стола, Гриндевальд поднялся, легко подхватил уже сонного мальчишку на руки и обернулся к Альбусу. — Вы обещали мне экскурсию по дому. Я уложу Томаса и вернусь. Дамблдор отсалютовал ему бокалом, оставшись сидеть. Геллерт поднялся по ступенькам, осторожно придерживая брата. Томаш уткнулся горячим лбом ему в плечо и собирался уснуть прямо так. Гриндевальд испытывал смешанные чувства: жалость и злость, бесконечную любовь и нежность к этому маленькому человечку. Он никогда не думал, что будет любить кого-то так беззаветно и полно. Поначалу поиски брата занимали его скорее из желания отомстить. Это стало его целью, его идеей фикс. Томаш — единственное, что осталось от семьи, и когда Геллерт узнал, что ребенка без его ведома отдали на усыновление, то пришел в неописуемую ярость. Он не смог бы стать его опекуном в силу сразу нескольких причин. Во-первых, он был несовершеннолетним, а во-вторых… омегой. Все опять упиралось в статус. Геллерту самому требовался опекун. По меркам устаревших законов он еще не полностью вступил в права и не мог наследовать ни имущества, ни кольцо рода. Но Гриндевальд и не хотел. Оставив все ушлым родичам, которые вовремя подсуетились и под шумок трагедии принялись спешно делить особняки да растаскивать по пфенингам счет в банке, Геллерт сбежал из Дурмстранга, как только представился удобный случай. И как только собрал достаточно информации. Ждать пришлось долго — целых два года он сидел как на иголках, едва терпя наставления строгих педагогов. Дурмстранг не зря считался Альма-матер омежьего племени. Эдакий институт благородных девиц, издревле выпускающий лучших представителей своей касты. Ни о каком разностороннем образовании речи и не шло, старые порядки были слишком сильны, их не переломила даже быстро меняющаяся действительность. Заиметь омегу оттуда считалось не просто хорошим вложением средств и генетики, но и наделяло альфу определенным престижем. На брачном рынке выпускники и выпускницы Дурмстранга ценились едва ли не выше древних артефактов, а контракты на помолвку заключались с семьями еще во младенчестве. Геллерту несказанно повезло — его мать оказалась прогрессивных взглядов и медленно, но неуклонно перекраивала на свой лад старомодного отца, несмотря на протест всех родственников. Да и Дитер не слишком сопротивлялся, рано разглядев потенциал сына. В финансовых вливаниях их род не нуждался, а значит и выгодной партии можно было не искать. Отец готов был предоставить Геллерту определенные вольности с условием, что магический потенциал останется в семье, как и возможные дети. Он же приучил Геллерта думать своей головой и всегда взвешивать последствия принятых решений. Мама же открыла ему мир исключительно омежьих возможностей: тонкие манипуляции, игра на контрастах и эмоциях собеседника, умение настроить его на нужный лад и одновременно с тем не поддаться самому. Рената была весьма сильна для омеги, к тому же умна и чистокровна. Она любила экспериментировать с магией и ритуалистикой, считающейся не слишком светлым и исключительно омежьим искусством, но никогда и подумать не могла, что одна из таких практик унесет обе их с мужем жизни сразу. Геллерт до сих пор отчаянно злился на себя за то, что не предугадал момент. Его дар молчал и накануне, и после. Он даже не был на похоронах, а сообщение о смерти родителей нагнало его спустя неделю после трагедии. Были экзамены, его не хотели волновать. Волновать, как же! Гриндевальд пришел в такую ярость, что едва под основание не снес верхний этаж общежития, а над замком еще три дня грохотала магическая гроза. Но дни шли, и Геллерт понемногу пришел в себя; на смену отчаянию пришло острое понимание: настало время действовать по своему разумению, более не слушая советов доброхотов. Самым сложным было вырваться из-под беспокойного надзора скорбящих родичей и начать по крупицам собирать сведения. А после — дождаться правильного момента, чтобы пропасть навсегда. И вот теперь, когда его поиски наконец увенчались успехом, когда он мог прижать брата к себе, поцеловать его нежный теплый лоб, вдохнуть сладковатый, только начинающий формироваться, запах, он не знал, что делать дальше. Эмоции никогда не были его сильной стороной, — Гриндевальд всю свою жизнь выносил их за скобки. Даже будучи порождением воздушной стихии, как справиться с бурей в душе он не знал и не у кого было спросить совета. Потому что теперь он был в этом мире один, за исключением Томаша, о котором следовало заботиться. Может, омежья сущность наконец проснулась, как поговаривали его менторы. Гриндевальд скривился и толкнул дверь в детскую. Чары пространства постепенно рассеивались, открывая истинный облик комнаты: светлый и чистый, просторный. А балдахин над кроватью действительно оказался зеленым. Геллерт уложил Томаша в постель, мягко расцепил потянувшиеся к нему ручонки и приманил из шкафа пижаму с крохотными дракончиками. Драконы танцевали и извергали тоненькие струйки голубого пламени. — Приготовить тебе ванну, душа моя? — спросил он ласково. Томаш взглянул на него полными сонного молока глазищами и брезгливо скривил нос. Да, водные процедуры были ему не по душе, но и с этим можно было справиться лаской и уговором. Но сегодня не хотелось его тревожить, и Гриндевальд лишь улыбнулся, наложил на малыша очищающие чары и переодел, укрывая одеялом. Томаш высунул нос из-за кромки и поймал склонившегося над ним Геллерта за прядь волос, потянув на себя. — Детеныш, я скоро вернусь, — прошептал Гриндевальд, переходя на родной немецкий и касаясь тонкой детской ладошки губами. — Потерпи еще немного, ладно? Томаш вздохнул и, погладив шелковую прядь, разжал пальчики, перекатываясь на другой бок — носом к стенке. Геллерт скусал с губ нежную улыбку: он и сам в детстве засыпал только на левом боку. Альбус ждал его в столовой. Бокал перед ним был пуст, а взгляд хозяина дома необычно мрачен. Геллерт коротко прочистил горло и замер, закладывая руки за спину. — Томас уснул, — отчитался он. Дамблдор вскинул голову и вдруг прибил его к месту всей тяжестью заклубившейся силы. Геллерт ощутил, как дрогнули, напрягаясь его ментальные щиты, прогибаясь под яростным вторжением. Гул незримого пламени усилился, взвиваясь в ушах треском сжираемых поленьев. Геллерт ощутил призрачный жар кожей и отступил на шаг. Напор был так силен и в то же время убюкивающе-ласков, что сбил бы с толку, если бы Гриндевальд не ожидал чего-то подобного. По щелчку пальцев щиты рухнули, и Альбус ворвался в его сознание, перебирая как бусины четок подменные воспоминания. Геллерт знал, что нужно дать ему что-нибудь яркое, давящее и смущающее, чтобы больше подобного не повторилось, и тщательно подготовился, собирая правду по крупицам, ловко мешая ее с вымыслом. Насилие заняло не больше пары минут. Дамблдор выскользнул из его головы и прищурился. Геллерт покачнулся и вцепился пальцами в дверной косяк, вгоняя короткие ногти в полированное дерево и изображая дурноту. Сильно играть не пришлось, он и без того устал за день, а ментальная магия всегда выпивала его до донышка. — Простите меня, Геллерт, — ровно и без капли вины промолвил Альбус, решительно поднимаясь. Магия его угасла, свиваясь в тихие потоки вокруг высокой фигуры, обнимая, обволакивая непроницаемым коконом, — Но ваш уровень силы заставляет задуматься о последствиях нахождения в этом доме. Из-за моего близкого сотрудничества с Конфедерацией… — Вы решили, что я ночью, когда все уснут, пырну вас заговоренным кинжалом и дам деру? — выплюнул Гриндевальд, не слишком следя за языком и дрожаще опуская ресницы. Отлепившись от дверного косяка, он добрался до стула и рухнул на него без сил, свешивая голову на грудь. Это не было больно в полном смысле слова, скорее неприятно, и до одури унизительно, но так привычно, учитывая особенности его обучения, о которых Дамблдору знать не полагалось. Хоть в чем-то Дурмстранг оказался полезен… — Что-то мне подсказывает, что вы не просто так дали расчет бывшей гувернантке. Сама от вас сбежала? — запоздало пристыдил мужчину Гриндевальд. Альбус ничего не ответил, лишь приманил со столика бокал и наполнил его водой. Он подошел к Геллерту, опустился перед ним на колени, заглядывая в лицо, и вложил холодное стекло в пальцы, накрывая поверх своей ладонью. — На меня уже было два покушения. Третьего я не хочу. Я не могу рисковать семьей, вы должны это понимать. Геллерт мотнул тяжелой головой: конечно, он понимал, кто, как не он? Перед глазами танцевали белые мушки. Он позволил чужой ладони поднести бокал к губам и сделал глоток, смачивая пересохшее горло. Вода ледяной прохладой скользнула по пищеводу, змеей сворачиваясь в полном желудке. — И вы решили, что лучшим способом что-то выяснить будет спалить мне мозги? Благодарю покорно, — острожился Гриндевальд, отталкивая чужую руку. — Мне правда жаль… — Вам не жаль, — перебил его Геллерт, распахивая потемневшие глаза. — Лишь слегка досадно. — Верно, — легко согласился Альбус, не желая юлить и прятаться. Он отправил бокал на стол беспалочковым левиосо, но сейчас это была лишь дань привычке, не несущая в себе желания покрасоваться. Дамблдор, наконец, отпустил себя, проявляю хищную грацию в движениях и легко демонстрируя свои истинные умения даже в таких мелочах. Геллерт отметил это со скребущимся раздражением, переживая очередной приступ дурноты. — Я один из кандидатов в генеральные секретари Конфедерации на будущий срок и первый в очереди на пост министра Магии Британии. — Не понимаю, вы хвастаетесь или пытаетесь донести до меня то, что я и без вас знал? — раздраженно откликнулся Геллерт, — Думаете, я пришел бы в ваш дом, не наведя справки о вашей личности? Поверьте, на нашем поприще у вас крайне дурная слава. — Правда? — непонятно от чего развеселился Дамблдор, — Позвольте узнать, какая же? — Все просто — ваш супруг, — даже не подумав скрыть язвительности, поделился Геллерт, откидываясь на спинку стула и глядя на все еще сидящего перед ним мужчину из-под ресниц. Льстило ли ему то, что сильный альфа оказался на коленях? О, ничуть. — Говорят, что он склочный и мелочный, а еще, что не терпит никого привлекательнее себя на расстоянии мили. Это касается даже бет. Меня настоятельно отговаривали идти к вам. Альбус скривил губы в горькой улыбке, безмолвно подтверждая слухи. Что ж, хотя бы это не было для него секретом. Геллерт бы не пережил вести войну на два фронта. Да, честность на грани грубости действительно работала, в этом он успел убедиться, и собирался продолжать в том же духе. — Так почему же вы пошли? — уточнил Дамблдор, помолчав. Геллерт подернул плечами; за переносицей от этого короткого движения вспыхнуло, разбухло и остро потянуло, а на колени капнуло горячее, лаковое, пачкая сукно брюк. Гриндевальд запрокинул голову, ловя ладонью вторую каплю крови. Альбус вздрогнул, резко побледнел и поднялся, подхватывая его за подбородок сильными, горячими пальцами. Геллерт попытался оттолкнуть его руку, но Дамблдор заставил поднять лицо, достал из кармана платок и с трепетной осторожностью, словно боясь навредить, прижал к окрашенным алым губами. — Прижмите, пожалуйста, — вот теперь он действительно выглядел до смерти виноватым и каким-то обескураженным, а Геллерт мысленно поблагодарил всех богов, что наделили его такими ломкими сосудами. Ментальная магия часто оказывала на него подобный эффект, это не было чем-то из ряда вон, но Альбус видимо ни разу не встречался с последствиями своих идиотских выходок и до смерти перепугался, что и правда спалил ему мозги. — Тотти! — прикрикнул Дамблдор в пустоту, и эльфушка тут же материализовалась возле его бедра, потрясая ушами. — Хозяин? — Принеси… — повелительно начал Альбус, но Геллерт взмахнул рукой, прижимая платок к носу. — Не надо. Кровь скоро остановится, в противном случае — выпью на ночь кроветворное, — глухо и слегка невнятно выдохнул он. Дамблдор коротко облизал губы, но возражать или настаивать на своем не стал. Что ж, если его виной можно так легко манипулировать, не прилагая для этого никаких усилий, то у Геллерта были все шансы выйти сухим из воды, даже не раскрывая своей омежьей сути. — Возвращаясь к вашему вопросу, — Гриндевальд шмыгнул носом, отнял платок и уставился на алые пятна, расплывшееся на кипенно-белом батисте. Домовики выведут в три счета, но возвращать платок владельцу не хотелось, и причиной тому был запах, въевшийся в ткань: не такой резкий, но успокаивающий и приятный. Геллерт вновь прижал платок к лицу, делая украдкой глубокий вдох. Вышитая золотая монограмма — А.Д. — слегка оцарапала нежную кожу над губой, — Вы ведь видели мои воспоминания. Мне некуда идти и очень нужны деньги. Альбус вновь помрачнел, отводя глаза. Скормить ему ложь оказалось легче легкого, хотя, признаться честно, Геллерт долго работал над новой памятью. Рассчитаны воспоминания были лишь на один раз и должны были быть такими, чтобы Дамблдор более никогда не полез к нему в голову. Чуть-чуть боли, щепотку унижения, тяжелая судьба, противоречия, лишения и незаслуженные обиды, но при этом железная стойкость характера, талант и упорство, чуткость и немного чувственности напоследок, — взболтать, но не перемешивать. Коктейль готов. Оставалось надеяться, что Альбус Дамблдор столь же альтруистичен, как о нем говорят. Кажется, на этот раз Геллерт не прогадал. — Мне жаль, что вам пришлось пережить подобное. И примите искренние соболезнования по поводу ваших родителей, Геллерт, — теперь он говорил искренне, но Гриндевальд не посмел даже мысленно усмехнуться чужой доверчивости. Он был не в том состоянии, чтобы закрыть эмоциональный фон, а Дамблдор, пусть и действовал настойчиво и даже грубо, все же был природным легилиментом, и легко мог считать остаточные эманации. — Терять близких всегда непросто, я знаю, о чем говорю. Геллерт вскинул голову, цепляясь за тень грусти, скользнувшей по чужому лицу. О семье Дамблдора он ничего не знал — это не было важно для дела. Разве что слышал, что где-то у Альбуса имелся младший брат, но на этом все. Кого он потерял? В чужих словах ощущалась искра застарелой боли и бесконечный океан сочувствия. Это немного примирило Геллерта со случившимся, но не истаяло подозрительности до конца. — Благодарю. Вы обещали мне экскурсию по дому, но, боюсь, в таком состоянии я далеко не уйду. Вы не будете против, если мы перенесем ее на утро? — уточнил он, вновь возвращая себе контроль. Альбус вздрогнул, словно только сейчас вспомнил о планах. Он нахмурился, бросая быстрый взгляд на часы, и с досадой качнул головой. — Не выйдет, Геллерт, завтра утром меня ждут в Министерстве. Но я попрошу Эсма вам все здесь показать, — мягко ответил он. Геллерт сильно сомневался, что у младшего супруга сиятельного Дамблдора найдется на него время. Но что ж, всегда можно спросить домовиков, к тому же, Тотти он уже запомнил по имени. — Все в порядке. А теперь, с вашего позволения, я отправлюсь спать. День был долгим, — Геллерт поднялся, покачнулся, и Альбус тут же подал ему руку. Гриндевальд скользнул по протянутой ладони взглядом, но не позволил себя коснуться. — Благодарю, но я сам дойду до комнаты. Он шагнул в сторону лестницы, но Дамблдор вдруг обхватил его за плечи останавливая. Склонился, на мгновение прижимаясь со спины, давая ощутить жар его кожи, на миг обволакивая густым флером собственной магии. Попытался поймать ускользающий взгляд, но Геллерт дважды не попадался в одну и ту же ловушку. — И все же я настаиваю. Не хочу, чтобы вы свалились в обморок где-нибудь по дороге. Геллерт вдохнул его полнящийся беспокойством запах — оно было горьковатым и чуть кислило на вкус, как кожура лимона, — глянул остро и строго, охлаждая чужой душевный порыв одним лишь взглядом. — По вашей вине? Нет, благодарю, но я крепче, чем кажусь, — высокомерно вскинув подбородок, заметил он. Альбус сконфуженно отнял руки, пряча ладони за спину. Он явно не привык к прямым отказам. Гриндевальд, ощутив легкий укол мрачного торжества, двинулся наверх вполне твердым шагом, и только один Вотан знал, как тяжело это ему далось. В коридоре второго этажа, он бессильно оперся на стену, делая пару глубоких вдохов. До своей комнаты он добрался на ватных ногах и повалился в постель, бросая испачканный платок на тумбочку. Потому, немного подумав, со стоном дотянулся и сунул под подушку — так эльфам в голову не придет его стирать. Надо было велеть домовикам набрать ванну, но у Геллерта не осталось сил. Он распустил шейный платок, едва не наколовшись булавкой, и скинул ботинки, с блаженством вытягиваясь поверх покрывала. Поторговавшись с собой без малого минуту, Гриндевальд решился утром встать пораньше. Поставив магическую оповещалку на шесть утра, Геллерт провалился в сон, едва древко палочки коснулось края прикроватной тумбы.