Отдерни ладонь от следа любви

— Тише, мыши, кот на крыше, а котята ещё выше! Кот пошёл за молоком, а котята кувырком, — шепотом пропел Геллерт, стягивая с улыбающегося Томаша расшитую звездами рубашонку. Мальчишка вывернулся из рукавов, отскочил на шаг и широко улыбнулся, подначивая с собой поиграть. Гриндевальд скусал с губ улыбку и нарочито серьезно кивнул в сторону ванной. Томаш обернулся, оценил перспективу, и мотнул головой. — Томаш! — шикнул на него Геллерт, взмахом ладони складывая рубашку и отправляя ее к другим вещам в ровную стопку на стул. — У тебя щеки в клубнике. Пойдем, детеныш, нужно отмыть это безобразие. Мальчишка прищурился, облизнулся и беззвучно мотнул головой, и вдруг порскнул в сторону, забираясь под стол. Геллерт подкатил глаза и цыкнул. Выплеснувшийся из ворса ковра тонкий побег плюща схватил его за щиколотку. Юноша не глядя бросил в него режущие чары и полез доставать из-под стола разыгравшегося брата. — Нет, чудовище, мы идем мыться! — возвестил он, прижимая к себе брыкающегося и смеющегося мальчишку. Томаш, осознав, что спорить бесполезно, решил сыграть на сочувствии, но с Геллертом такое не работало. Гриндевальд легонько встряхнул брата и куснул за ухо, после опрокидывая вниз головой. Мальчишка пискнул, а затем звонко рассмеялся, раскидывая в стороны руки; ухнул совсем как сова. — Почему ты так боишься воды? Она теплая и приятная. А если с пеной — так вообще загляденье! — уговаривал Геллерт, отворачивая латунные краны и настраивая воду. Он мог бы сделать это магией, но юноше нравилось делать это руками, при этом покачивая прижавшегося к нему брата. — Смотри, из пены можно создавать корабли и огромных спрутов. Хочешь, она станет розовой? Или синей? Да хоть серо-буро-малиновой, я покажу как. Томаш заинтересовано наклонился над ванной, цепляясь тоненькими пальчиками за чужую шею. Оценил масштаб бедствия и помотал головой. Геллерт вздохнул, подхватывая его и удобнее усаживая на бедро. — А если клубничная? — пошел на заведомо выигрышную уловку он. Томаш страсть как обожал клубнику и готов был продать за нее душу. Вот и теперь он совсем по-взрослому прищурился, оценивая сделку, и нерешительно кивнул. Геллерт ссадил его на широкий бортик, велев крепко держаться, а сам раскинул руки, припоминая старое материнское заклинание. Вода в ванне забурлила, покрываясь густой розоватой пеной. По комнате поплыл одуряющий аромат свежих спелых ягод. Томаш взвизгнул, чуть не навернулся в воду прямо в штанах, но Геллерт в последний миг успел ухватить его за пояс. Мальчишка потянулся и зачерпнул целую пригоршню пены, поднес к носу и вдохнул; под строгим взглядом Гриндевальда вытянул язык и тронул пористую шапку самым кончиком; скривился. Геллерт фыркнул: — А ты думал! Ее специально делают невкусной, чтобы такие, как ты, маленькие кролики-обжоры, не ели. Но зато она приятно пахнет и чудесно выглядит, а еще мягкая и забавно лопается, если по ней треснуть. Давай, снимай с себя штаны, будем купаться. Томаш, осознав, что его обдурили, но не желая признавать поражение, стоически вздохнул и принялся неуклюже расстегивать маленькие пуговки. Геллерт ему не помогал, терпеливо дожидаясь, пока брат справится сам. Взмахом палочки он отправил одежду к остальной стопке и помог Томашу забраться в теплую воду, тут же нахлобучив ему на макушку шапку душистой пены. — Драконы или драккары? — хитро спросил он. Томаш кивнул. — Нет, нужно выбрать. Драконы? — Гриндевальд повел палочкой, создавая из плотной розоватой пены дракончика с ладонь величиной. Клубничный зверь вспорхнул с водной глади, сделал пару кругов над головой раскрывшего рот Томаша, и опустился на бортик, вновь превращаясь в воду и мыльные пузыри, — Или драккары? На этот раз из-под воды поднялась изогнутая ладья, вскидывая паруса. Крохотные матросы засуетились, хватая за весла. Геллерт отогнал неприязненную ассоциацию с Дурмстранговским кораблем, который доставлял их в школу, и рассеянно улыбнулся брату, едва заметным движением запястья заставляя лодку покружить вокруг торчащих из воды острых коленок. Впрочем, драккара ждала та же участь. — Так что? Выбирай, — предложил Гриндевальд, присаживаясь перед ванной на корточки. Томаш подумал было, а потом ткнул пальцем в мыльный след, который когда-то был драконом. Геллерт нарочито виновато покачал головой, мол, не понимаю. Мальчишка, легко раскусив его уловку, насупился, скрестил на груди тоненькие ручки. Гриндевальд насмешливо изогнул бровь, не теряя времени даром и сооружая на крупно завившихся от влаги волосах брата треуголку из клубничной пены. Томаш попробовал снова, на этот раз ткнув пальчиком в растворившийся мыльный драккар. Геллерт сделал вид, что не заметил его жеста. Длинный побег плюща дернул Гриндевальда за край рубахи, настойчиво потянул, пытаясь пробраться под одежду, но Геллерт лишь отмахнулся от него. — Томаш, — требовательно позвал он. Мальчишки наморщил нос и, собравшись с силами, выдохнул на грани слышимости: — Оба! Геллерт, просияв улыбкой, поцеловал брата в нос и выпрямился, принимаясь колдовать целую армию непотопляемых пенных кораблей и пузыредышащих монстров.

***

Банные процедуры каждый раз заканчивались одним и тем же — Геллерта обливали мыльной водой с ног до головы. Вот и теперь, уложив Томаша и рассказав ему на ночь сказку о старой ведьме, которая ела таких непослушных детей как ты, но все равно была повержена и сожжена в печи, Гриндевальд переоделся и спустился в столовую — перехватить что-нибудь перед сном. Волосы он сушить не стал: от заклинаний те ужасно пушились и абсолютно не поддавались расческе. Завернув все еще влажные пряди в пучок, Геллерт подколол их на затылке и сунулся к эльфам. Он помнил, с ужина оставалось немного клубники. Вечер был тихим и спокойным временем. Геллерт, предоставленный самому себе, читал у камина в гостиной или в столовой, а потом уходил в комнату, едва учуяв приближение Эсмонда. Младший супруг почти всегда возвращался поздно, иногда заполночь. Где он пропадал — Геллерт не знал, да ему то было не интересно. Хватило и того, что Эсмонд, видимо получив строжайший выговор, прекратил к нему цепляться, хоть и посматривал искоса. Так совместные трапезы втроем — с Томашем и Альбусом — как-то незаметно вошли в ежедневный ритуал. По вечерам Дамблдор обычно работал в кабинете. Так и не решив, что делать с Геллертом, пару дней спустя он принес амулет, способный на время укрыть его сущность, и велел носить, когда они с Томашем выходят в город. Но все же посоветовал не слишком-то высовывать носа из дома. Амулет, созданный из редких материалов и усиленный сложной системой рун, способен был временно подавлять магическую ауру Геллерта, скрывая его природу от посторонних глаз. Геллерт и сам не рвался наружу: ему хватало прогулок с братом в саду и игр в детской. Он был безмерно благодарен Альбусу за то, что тот сдержал слово и не погнал его прочь или, что хуже, сдал властям. Но проблема заключалась в том, что благодарным кому-то Гриндевальд быть не умел и злился от этого теплого, распирающего грудь чувства, лишь нарастающего с каждым днем. Все чаще ему хотелось удушить до смерти понимающего Альбуса, а потом, видимо, заавадиться самому. Он, мастер манипуляций и интриг, оказался бессилен перед простой признательностью. Неумение открыто выразить мучительное словами вызывало у него раздражение и внутренний конфликт. Геллерт ощущал себя скованным, пленником собственной гордости и привычки к контролю. Неспособность к искренности тянулась с ним всю жизнь — скрытая, но мучительная рана, оставляющая свой отпечаток на всем, чего Гриндевальд касался. Невысказанные слова висели в воздухе, словно невидимая преграда, мешавшая настоящему примирению: с Альбусом и с собой. В этом несоответствии, в невозможности выразить благодарность за проявленное доверие и милость, лежала основная драма, камень преткновения, который Геллерт не в силах был отбросить. Больше к разговору о школе они не возвращались, но Гриндевальд временами ловил на себе беспокойные взгляды. Он подозревал, что Дамблдор не сидел без дела и успел раскопать его биографию, но тот был в своем праве. Геллерт бы сделал то же самое, поселись в его доме беглец из чужой страны. Он все еще чувствовал себя неуютно в компании мужчины и с каждым днем это чувство, наравне с благодарностью, все нарастало и крепло. Смирившись, что запах альфы его успокаивает, Геллерт перестал бегать от Альбуса, но и его общества не искал. Ему было хорошо наедине с собой и Томашем. Лишь практики не хватало, да тело начинало постепенно ржаветь без ежеутренних тренировок. Кажется, он даже набрал пару-тройку фунтов. Геллерт уже подумывал попроситься в дуэльный зал, потренировать парочку новеньких, вычитанных в местной библиотеке, заклинаний, но все никак не мог облечь просьбу в слова, откладывая на потом. Геллерт так привык к постоянному присутствию Альбуса на периферии, что уже не реагировал на его шаги. Перед Эсмондом — подбирался, а Дамблдора воспринимал как что-то невыносимо неизбежное, точно буйство стихии холодной ноябрьской ночи. Альбус, кажется, испытывал по его поводу схожие чувства. Хотя он-то его никогда не избегал. Геллерт оторвался от собственных записей, заслышав чужие шаги. Вскинувшая было голову тревога унялась, сдаваясь перед узнаванием. Гриндевальд отложил перо и размял шею, выпрямляясь. Альбус спустился со второго этажа и замер у основания лестницы. — Геллерт, — рассеянно поздоровался он, близоруко щурясь, — Вы еще не спите?.. — Время детское, — отвел Геллерт, — Решил немного поработать. Альбус кивнул, явно пребывая глубоко в своих мыслях, обошел стол и опустился на один из стульев, откидывая с глаз растрепанную гриву. — Над чем работаете? — вежливо спросил он с блуждающей улыбкой. Геллерт нахмурился, не до конца понимая, и правда ли Дамблдору интересно или он просто пытается поддержать светскую беседу? Годы в Дурмстранге не слишком-то научили его вежливости, и Геллерт иногда натурально терялся. Решившись, он протянул Альбусу свои записи — разрозненные и хаотичные, — вместе с книгой. Мужчина вскинул брови, потянулся за очками, которые обычно забрасывал на макушку, но наткнулся лишь на пустоту. Геллерт скусал с губ улыбку и придвинулся вместе со стулом. — Я расскажу, если вы не против? Альбус смущенно кивнул, улыбаясь в ответ. — Когда вы отдали мне амулет, мне в голову пришла одна идея. Я читал «Открывая Невидимое» Монклера на пятом курсе, когда искал способ… — Геллерт вздохнул и опустил голову, возвращаясь глазами к исчерканному пергаменту, — Он предлагал несколько интересных вариантов проявления статуса у детей, не достигших зрелости. Мне это запомнилось. Но еще он размышлял о том, что можно этот самый статус сокрыть до поры. Ничего конкретного в этих размышлениях нет, но я подумал, что… — Что можно этим озаботиться? — со странной интонацией спросил Альбус. Геллерт коротко кивнул. — Он предлагал ритуал с зеркалами, не выдерживающий критики, но кое-что в его рассуждениях навело меня на мысль, — Гриндевальд подхватил перо и подчеркнул пару выведенных формул, подтолкнул пергамента Альбусу — тот поймал на отлете и вгляделся в резкий наклонный почерк. — Рагнар Бьорнхерт. Это тот, которого казнили в тринадцатом веке за темное колдовство и попытки переселения душ? — скептически прищурился Дамблдор. — Да бросьте! Да, он был чокнутым, но кое-что все-таки умел, — подкатил глаза Геллерт. — Я даже не спрашиваю, откуда у вас доступ к его дневникам, — в тон ему отозвался Альбус. — Это семейная реликвия! — хмыкнул юноша и лениво процитировал на память: «Как река несет воду к океану, так и душа стремится к своему истинному дому в вечности. Пусть переселение станет мостом между мирами, связующим нитью жизни прошлого и будущего. В каждом акте переселения заложено величие возможностей и глубина нового начала» Альбус тихо рассмеялся, откидывая голову на спинку стула. Взгляд его мерцал золотом из-под густой тени ресниц. — Продолжайте, прошу. У вас хорошо получается, — похвалил он с улыбкой. Геллерт скривил лицо в презрительной гримаске, но тут же посерьезнел, возвращаясь к формулам. — Полная трансфигурация живых объектов уже давно вошла в обиход… — Да, но пока только на существах с примитивной нервной деятельностью, — перебил его Альбус, увлеченный беседой, подаваясь вперед. — Что считать примитивностью? Рефлексы? Ограниченную адаптацию? — возразил Геллерт, упрямо щурясь, — Тогда некоторые люди тоже попадают под это определение. И вообще, прекратите спорить, я еще не рассказал сути! — Умолкаю! — всплеснул руками Альбус, растягивая губы в улыбке. Геллерт цыкнул на него как на разыгравшегося Томаша. — У нас имеются формулы для многих живых организмов. При трансформации нужно учесть множество деталей и факторов, стоит сбиться хоть в чем-то — и результат может быть непредсказуемым, потому полная трансфигурация с постоянным статусом в целом считается неэтичной и, в некоторых традициях ее и вовсе не признают. Но я знаком с работами Монца… — Альбрехта Монца? — хмыкнул Альбус, позабыв, что обещал молчать, — Вы же в курсе, что его монографию запретили для широкого изучения? Геллерт сощурил глаза, бросив на него суровый взгляд. — Я для узкого. Исключительно своего! И вообще, вы ведь тоже в курсе! — Но я грандмагистр трансфигурации, у меня гильдейский жетон первого ранга! — возразил Дамблдор, вскидывая брови. — Вот именно, а все еще такой зашоренный, просто ужас! — запальчиво воскликнул Геллерт, и лишь когда Альбус усмехнулся, понял, что и кому сказал. — Простите… В общем… А, да к черту, вы не хотите слушать! Он раздраженно оттолкнул от себя книгу и собственные записи и откинулся на спинку стула, поджимая губы. Чего-то такого он и ожидал, если подумать. Привычное препятствие на пути к практике — самоуверенные альфы, которые только и делают, что полируют свои… жетоны! А послушать хорошую идею — за бесплатно, между прочим, — так нет, туда не ходи, это не читай, и вообще, сядь у окошка и вышивай, цветочек. Геллерт вздохнул и потер кончик носа, не замечая, что испачкал его чернилами. Альбус несколько долгих мгновений молчал, потом поднялся, достал из кармана платок и потянулся навстречу. Но опомнился. — Можно? Или сами, у вас чернила вот тут, на носу… Геллерт выхватил из его рук платок и раздраженно вытер пятнышко. Скомкал батист в кулаке и непримиримо уставился на Дамблдора снизу вверху. — Я не хотел вас обидеть, — мягко улыбнулся Альбус, наклоняясь и подтягивая книгу за уголок. — Просто удивился и все. Знаете, все никак не могу привыкнуть. — Что в моей хорошенькой головке есть мозг? — язвительно фыркнул Геллерт. Альбус серьезно на него глянул. — Нет, ну что вы. Головка и правда прехорошенькая, но я не об этом, — он вздохнул, опираясь о спинку стула, и подхватил перо, нависая над сделанными Геллертом записями, — Вы думаете нестандартно и на редкость хаотично, но выводы — выводы весьма точны. Вы с первых нот ухватываете суть, когда другие просто стоят, разинув рты, ожидая, что кто-то положит туда разжеванную истину. Я привык общаться… нет, не с идиотами, но что-то близко. И иногда забываю, что такое истинная страсть к созиданию. Геллерт цепко следил за тем, как перо порхает в чужих пальцах, выписывая новые переменные. И едва не хлопнул себя по лбу: это же так просто! Если раскладываться не через квадрат, а через дихотомическое преобразование, то энтелехии… Идиот! — Но так формула все равно не будет работать как надо: подавит, но не преобразует, — огорченно заметил Альбус, отложив перо и оглядев их общие записи. — Да, но можно попробовать на обратном сродстве, — тут же включился в игру Геллерт, не замечая, каким взглядом на него смотрит Дамблдор. Юноша потянулся за пером, наткнулся на пальцы Альбуса, но не отдернул руку — лишь оттолкнул чужую, ведомый горячкой прозрения, — Если подставить дополнительные переменные вот тут и тут, то преобразование пойдет по обратному вектору и мы… — Нет, — жестко обрубил Альбус. И столько стали прозвучало в его обычно мягком, бархатном тоне, что Геллерт вскинул голову, испуганно отшатнувшись. — Вы понимаете, что делаете? — строго спросил Дамблдор. Гриндевальд только сейчас осознал, как близко они друг к другу, как остро и яростно проступила в воздух чужая магия, разливаясь вокруг. Как ярко зазвучал запах, забиваясь в легкие и оседая на корне языка призрачным ароматом корицы. — Меняю мир? — криво усмехнулся Гриндевальд, против всех правил подаваясь ближе и склоняя голову. Медные ресницы Альбуса взлетели, глаза распахнулись в неподдельном удивлении, и Геллерт понял: он давил специально, пытаясь подчинить, не сломать, но окоротить, легонько вздернуть. Но ничего не вышло. — Вы сломаете сотни жизней, — тихо прошептал Дамблдор. — Или спасу их, — упрямо возразил Геллерт. Их магические потоки схлестнулись, заплетаясь, борясь друг с другом. Но все это ощущалось на грани, важна была лишь дуэль взглядов, которую Гриндевальд не мог позволить себе проиграть. Жар все нарастал, забиваясь сотней песчинок под кожу. Волосы Дамблдора растрепал порыв злого ветра. Он же смел со стола неоконченные расчеты и книгу, перевернул чашку с недопитым кофе. — Вы безумец… — с восхищенной улыбкой шепнул Альбус и вдруг качнулся навстречу. А Геллерт едва успел отшатнуться, низко опуская голову. Альбус длинно выдохнул, ероша дыханием волосы у него на виске. Гриндевальд замер, цепляясь взглядом за собственную ладонь, безвольно покоящуюся на бедре; пальцы подрагивали. — Геллерт, — позвал мужчина негромко и хрипло, но тот не поднял головы. В ушах стоял высокий то нарастающий, то отдаляющий писк. Юноша сглотнул и ощутил горячие пальцы, вплетшиеся в волосы. Костяную шпильку потянули прочь, позволив светлым прядям ссыпать на плечи. Альбус отступил, бросил заколку на стол — она заскакала, подпрыгнула и приземлилась прямо в лужу пролитого кофе, подняв веер брызг. Геллерт запоздало осознал, что татуировка на загривке налилась горячечным жаром, переливаясь под кожей. Дамблдор нерешительно замер, словно хотел сказать что-то, продолжить неуклюже угасший разговор, но так и не смог подобрать слов, или не захотел, черт его разберет. Он обогнул стол и ломкой, точно пьяной походкой прошел мимо Геллерта, скрывшись за дверьми кухни. Гриндевальд перевел дыхание, сполз со стула и наклонился поднять рассыпавшиеся пергаменты рукам, даже не подумав призвать их магией. Прислушиваясь к шорохам из соседней комнаты, он на цыпочках, словно вор, пробрался по лестнице и уже в коридоре ускорил шаг, влетая в свою спальню. Думать о том, что произошло, почему его внутренняя суть так отреагировала на обычный спор, не хотелось. Как и вспоминать смазанное, ускользающее прикосновение ладони к пылающей коже загривка. Этого не должно повториться. От одной мысли, что Альбус Дамблдор может его желать, затянуло под ложечкой — не возбуждением, нет, но страхом. Этот человек мог бы его подчинить, сломать играючи, и Геллерт страшился этого, намеренно стараясь не провоцировать. Быть может, с кем-то другим он бы сыграл в утомительную, но довольно простую игру, чтобы добиться желаемого, но не с Дамблдором, которому с самого первого дня зарекся даже лгать в лицо. Конечно, Геллерт рассматривал подобный вариант, собирая информацию по крупицам. Окрутить, обвести вокруг пальца, заставить желать себя и потребовать весь мир на блюдце к Томашу впридачу, но быстро отмел эту идею как несостоятельную. Альбус был слишком силен. Стань он играть бесчестно — как хотел играть сам Геллерт, — Гриндевальду бы не поздоровилось. Узы — это не шутка, а с такой силой и природным даром легилименции, который обнаружился у Дамблдора, стоило действовать аккуратнее. Или не соваться вовсе. Геллерт вздохнул и, небрежно бросив записи на кровать, нервенно заходил по комнате. Понимая, что не уснет, что станет до утра прислушиваться к звукам большого дома, он выскользнул в коридор и прокрался до двери в детскую. Под потолком танцевал тусклый магический огонек. Томаш тихонько сопел в своей постели. Геллерт пробрался к изголовью, опустился коленями в мягкой ковер и коснулся дрожащими пальцами светлой макушки. Брат не проснулся, но повинуясь неясному порыву, перевернулся к Гриндевальду лицом, подкладывая под щеку ладошку. Геллерт прижал прохладную руку к его щеке, погладил, отмел за ушко льняные пряди. — Мы справимся, я обещаю, — прошептал он, укладываясь виском на уголок подушки и тихо вздыхая. Внутри ширилась бездна; под его ладонью сопел единственный близкий человечек, а Геллерт абсолютно запутался, не зная, что предпринять, чтобы распутать тугой узел судьбы, заботливо вложенный в его руки.

***

Несмотря на резкую реакцию Альбуса, Геллерт не оставил попыток довести формулу до совершенства. Если бы ему удалось скрыть омежью сущность и приглушить буйство гормонов без вреда для организма, это стало бы прорывом. Да что там, прорывом — это бы перевернуло весь мир! Во-первых, это сулило независимость, а значит серьезно — если не полностью, — пошатнуло влияние альф на социально-политической арене, а во-вторых… во-вторых, это, Геллерт был убежден, спасло бы сотни тысяч жизней. Сколько в его порыве было истинной жертвенности, а сколько холодного расчета? Да, он пытался найти выход и для себя, но если ритуал сработает, не собирался таить его в личных схронах. Он предоставит свое детище миру, позволит каждому выбрать путь. Что это, если не истинная свобода? В одном Альбус Дамблдор был прав, его предсказание коллапса было чертовски верным. Стоит только омегам развязаться с давящим влиянием альф, начать решать за себя, ох, что тогда начнется! По меньше мере, стоило найти способ, как ослабить узы, сковывающие и подавляющие магию и волю. Да, это было основной целью, а сокрытие статуса — лишь побочным преимуществом, за которое Геллерт цеплялся, чтобы не думать, какую жуткую ересь творит. Мир слишком долго принадлежал альфам, и дело было даже не во влиянии, а в привычке. Любая власть, если она несменяема и всеобъемлюща, рано или поздно расхолаживает. Геллерту еще не исполнилось и девятнадцать, а он уже знал десятки сломанных судеб и своими глазами видел трагедии, которых можно было бы избежать, повернись судьба по-другому. В обществе, где все решал статус, невозможно прыгнуть выше головы, сколь бы умным и талантливым ты ни был. Всегда найдется тот, кто захочет спрятать жар чужого дара в ладонях, а то и вовсе затушить, перекрыв кислород. Геллерт не желал мириться с веками существующим порядком. Не признавая себя анархистом, он все же был им. Главной ценностью его убеждений была свобода и возможность выбора, несмотря на пророческий дар, что с детства твердил ему: все предопределено. В силу возраста, а может из-за склада характера, Гриндевальд продолжал бороться. Бесцельно? Возможно. Глупо? В каком-то смысле. Но стоило ли это того? Определенно.

***

Альбус наотрез отказался отпускать Геллерт в Больницу Святого Мунго с Томашем. Осмотр был плановый, но всегда растягивался на пару часов, и это не учитывая время на дорогу туда и обратно. Томаш плохо переносил аппарацию, и значит добираться проходилось пусть и на магическом, но все же экипаже. Столько времени амулет не покрыл бы. Гриндевальд принял его правоту с тяжелым сердцем. Немного примирило и то, что Альбус собирался сам отвести сына, не перепоручая обязанности временным нянькам. Дамблдор тяготился отсутствием свободного времени, которое он мог бы всецело посвятить семье. Томаша, несмотря на все трудности, он искренне любил как своего и даже больше — как единственного первенца. Геллерту смирился, хоть это и приносило ему почти физическую боль. Они ушли около шести, и Геллерт, проводив брата, бесцельно слонялся по дому, не в силах ничем себя занять. Душу снедала бесплотная тревога. Он мог бы поработать в библиотеке, но понимал, что ничего не добьется, только устанет и изведется беспорядочными мыслями. Помаявшись четверть часа, Гриндевальд спустился в гостиную, выбрал с полки первую попавшуюся книгу — оказавшуюся бульварным романом о любви между волоокой ведьмой и оборотнем, — и устроился в одном из кресел, надеясь, что хотя бы так сможет ненадолго забыться. Спустя десяток страниц тишину его уединения разбил звук шагов. Геллерт, памятуя, что в доме остался лишь Эсмонд и домовые, вскинул голову, надеясь, что младший супруг Дамблдора спустился за сандвичем или чашкой чая. Но когда Эсмонд показался на пороге гостиной, Геллерт уже прикидывал, сколько вежливости в нем осталось, чтобы тотчас же не сбежать к себе. — Читаешь? Гриндевальд удивленно вскинул брови. Последние несколько недель Эсмонд делал вид, что его не существует, полностью игнорируя. Изредка оказываясь с Гриндевальдом за общем столом, он даже не смотрел в его сторону, не обращался по имени, принимая за оживший предмет мебели, не иначе. Но теперь застыл на пороге, сложив руки на груди, и смотрел прямо. Лицо выражало легкое недовольство, что в его случае можно было расценивать почти как дружелюбие. — Альбус и Томаш ушли в Мунго, если вас это интересует, — ответил Геллерт, переворачивая страницу. Мужчина раздраженно тряхнул волосами и отлепился от дверного косяка. Прошелся по комнате, изучая развешанные по стенам фотографии так, словно видел впервые; сцапал одну, поскреб ногтем патину рамки, и убрал на место. Он подошел к камину и нарочито небрежно бросился в кресло, складывая ладони на животе. — Что читаешь? Геллерт замер, поднимая глаза от страницы. Эсмонд сжался под его взглядом, повел плечами и коротко облизнулся. Во всей его позе сквозила неуверенность, будто он и сам не до конца понимал, зачем пытается завязать разговор. Гриндевальд захлопнул книгу и отложил на столик. — Ну, что опять? — устало спросил он. Эсмонд словно только и ждал вопроса. — Щит! — Что — щит? — не понял Геллерт. — Покажи мне, как ты так ловко уплотняешь потоки! — не попросил, но в своей привычной манере приказал Эсмонд, запальчиво подаваясь вперед, — Аль сказал, что ты из Дурмстранга. У вас там, насколько мне известно, крепкая база. Да я и сам видел. Покажи. На чужом лице застыло выражение детского нетерпения, на редкость подходящее тонким чертам. Геллерт отстраненно отметил, что Эсмонд и впрямь красив; и еще то, что шрам на его щеке все же остался, пусть под действием заживляющих зелий выгорел до серебристой белизны. Мужчину это ничуть не портило, наоборот, добавляло какой-то твердости сглаженным, андрогинным чертам. — Пожалуйста, — как ребенку подсказал Геллерт. Эсмонд вскинул брови в неподдельном изумлении. — Обычно, когда о чем-то просят, то говорят «пожалуйста». Ты что, среди волков рос? — фыркнул Гриндевальд, неожиданно расслабляясь. От собеседника не исходило агрессии должно быть впервые с момента их знакомства. От него тянуло тоской и нетерпением, слегка — скукой. Ничего такого, с чем не справится хорошая встряска. Эсмонд скривил губы, высокомерно задирая подбородок, но осекшись о мимолетную улыбку Гриндевальда, шумно выдохнул носом, смиряясь с поражением. — Ну, пожалуйста! Покажи мне это чертово заклятье. — Это не заклятье, — Геллерт качнул головой, — И я могу объяснить принцип, но желательно на практике. Эсмонд несколько мгновений прожигал его недоверчивым взглядом: он явно не рассчитывал, что Гриндевальд так легко согласится после всех разногласий. — В подвале дуэльный зал. Обычно он простаивает, но у меня есть ключ, — неуверенно протянул он, явственно прикидывая, захочет ли Геллерт отыграться. Но Гриндевальд, только этого и дожидавшийся, кивнул, поднимаясь.

***

Меньше часа прошло, а Эсмонд уже повалился на колени, тяжело и надсадно дыша. Геллерт приманил из экстренной аптечки укрепляющий бальзам, опустился рядом и вложил фиал в его дрожащие пальцы. Эсмонд рассеянно кивнул и, не с первого раза откупорив крышку, сделал крупный глоток. — Это вас так в Хогвартсе учат? Мрак, — заметил Гриндевальд, подтягивая колени к груди. На полу отгорали ядовито-зеленым три рунических круга. Защитные контуры продолжали тускло искриться от разлившейся в воздухе магии, но щиты надежно и быстро поглощали излишки, не давая ей нагнетаться вовне. Геллерт, едва переступив порог, сразу понял, кто заклинал помещение, но все равно одобрительно фыркнул. Кропотливая работа принесла свои плоды: излишки стравленной магии уходили на поддержание защиты дома, вплавляясь в камень кладки, просекая его спящими магическими резервами. Умно, тонко, изящно. И очень практично. — Эй! Это вообще не моя специализация, — вяло огрызнулся Эсмонд, откидываясь на лопатки и закрывая лицо ладонями. Геллерт скосил глаза, усмехнулся на край губ; мужчина выглядел измотанным после легкой разминки, что уж говорить о настоящей дуэльной схватке в полную силу. Не стоило и пытаться. — А какая твоя? — без особо интереса уточнил он, чувствуя в теле приятный подъем. Гриндевальд успел забыть это ощущение — как после хорошей драки или сложного колдовства, требующего сноровки и мастерства, и приятно было окунуться в него вновь, осознать, что не окончательно заржавел в своей омежьей доле. — Лекарская, — с неясным чувством откликнулся Эсмонд. Геллерт схмурился, взглянул из–под ресниц. — Насколько я знаю, — начал он, — в Мунго берут и омег. — Ага, — с звенящим презрением откликнулся Эсмонд, отводя ладони от лица и ухмыляясь, — Но сам подумай, где я, — он ярко выделил интонацией это слово, высокомерно подкатывая глаза, — и где приемный покой этой богадельни! Геллерт проницательно прищурился, не поддавшись на уловку. — Не пустили. Муж? Эсмонд скис, отводя глаза. Покусал нижнюю губу, ковырнул ногтем щербинку в полу и подавленно пожал плечами. — Отец. — Мне жаль, — кивнул Геллерт с неожиданной искренностью. — А сам-то! — воскликнул Эсмонд, садясь и вдруг морщась от накатившей дурноты, — Ох, что-то мне нехорошо… Черт! Он скривился, зажимая рот ладонью, а Геллерт подобрался весь от макушки до пяток. Мучнистая бледность разливалась по чужому лицу. Не мог же омега так истощиться на обычной разминке? Хотя, для Гриндевальда это была обычная разминка, а для кого-то — полноценная дуэльная практика. Неужели в Хогвартсе всех так щадили или и здесь у Эсмонда имелось преимущество? — Ложись, давай же, на спину, — приказал Геллерт, подсаживаясь ближе. — Вот так. И ноги подбери. Придержи вдох, и медленно выдыхай. Легче? Эсмонд прислушался к себе, смыкая веки, и слабо кивнул. Гриндевальд накинул на него охлаждающие чары — они отменно помогали от дурноты, — и, поразмыслив, протянул ладонь к чужому лбу, отметая влажную челку. Кожа Эсмонда была болезненно горячей. Неужели и правда магическое истощение? — Не дергайся, я кое-что проверю, — рассеянно шепнул Геллерт. Выпустив тонкие нити силы, позволяя им прорасти сквозь кожу, он потянулся к магическому фону Эсмонда и мягко коснулся, оплетая. Нет, уровень сил был в норме, но что-то было не так, словно погрешность, закравшаяся в привычные расчеты. Геллерт был не слишком сведущ в лекарской магии — для серьезных чар был излишне порывист и знал на уровне самопомощи, но никогда не пробовал лечить кого-то. Он и сейчас не собирался, боясь навредить, но все-таки подзадержался, изучая переливчатый, неровно пульсирующий ток чужой силы. Основные узлы на запястья тускло светились, опустошенные, а вот тот, что крылся под солнечным плетением, нарывал и пылал, перетягивая на себя все скопленные силы. Гриндевальд распахнул глаза и брезгливо тряхнул головой, сгоняя гадливое ощущение чужой слабости. Осознание запаздывало на три удара сердца. Психотик. Существовал целый класс дурманящих снадобий, Геллерт не слишком в этом разбирался, но о Зелье Теней знал не понаслышке. Популярный в последние годы наркотик; изначально он разрабатывался как раз для таких, как он — провидцев, и помогал усилить природный дар, позволить глубже заглянуть в будущее. Зелье помогало усилить и значительно расширить рамки пророческого транса, но последствия его применения вскрылись быстро и оказались не такими уж безобидными. И этот терпкий аромат, вплетающийся в запах виноградных ягод, пятнающий, отравляющий истинный запах омеги. Сновидная трава — так ее называли у Геллерта на родине. Основной компонент. Он должен был догадаться раньше! Отсюда и проистекала эмоциональная нестабильность, утомляемость, снижение концентрации и нездоровые вспышки агрессии Эсмонда. Зелье Теней требовало осторожного использования, его длительное употребление с легкостью могло привести к потерям в реальности и затяжным эмоциональным расстройствам. — Альбус знает? — сухо поинтересовался Геллерт. Эсмонд подозрительно на него уставился. — Я про Зелье Теней, — пояснил Гриндевальд, уставший ходить вокруг да около. — Да ты-то откуда?.. — Эсмонд приподнялся на локтях, но осекся, обрезавшись о холодный взгляд собеседника, и вновь безвольно откинулся на лопатки. На бледных скулах зажглись пятна румянца: мужчина постепенно приходил в себя. — Знает, конечно, но прямо я ему не говорил. — И его все устраивает? — непонимающе нахмурился Геллерт. Эсмонд подернул плечом, не говори ни да, ни нет. — Откуда мне знать? Похоже на то. А может, просто считает, что у каждого свой путь и свой выбор. Он в этом плане абсолютно помешанный либерал… Гриндевальд ядовито скривился: ага, как же! Любо Эсмонд плохо знал своего супруга, либо Альбус Дамблдор был отменным комедиантом. Впрочем, не сложно обмануть того, кто и сам желает обмануться. — А ты-то сам не понимаешь, что это тебя убивает? — спросил он. — А это твое дело? — в тон ему осклабился Эсмонд. Гриндевальд равнодушно пожал плечами: и правда, чего это он, в самом деле? Совершенно не его. Да только вот… — Лучше бы тебе прекратить пока не поздно. Ты не знаешь, что ждет в конце. И никто не знает. В один прекрасный день обнаружишь себя с окровавленным ножом у постели новорожденного сына или дочери. Сможешь дальше жить с осознанием, что натворил? — произнес он не узнавая собственного голоса. Злая правда плеснула против воли и желания, против всех запретов и правил. Плеснула, ударилась о ледяное непонимание в чужих глазах, и откатилась, как стылый прилив. Эсмонд медленно сел, подбирая под себя длинные ноги, стараясь не нарушить шаткого равновесия тела. — Ты же это не серьезно? — тихо спросил он. — Оно просто расслабляет, помогает не думать и вообще… Настала очередь Геллерта пожимать плечами. — Я видел, чем это заканчивается, — сухо проронил он, поднимаясь на ноги и решительным шагом направляясь к двери. — Поешь, как тошнота отпустит, и лучше мяса или рыбы. У тебя магические токи перекрыты, особенно в левой руке. Повернув ручку, он выскользнул в коридор не прощаясь, и на негнущихся ногах поднялся по ступеням. Комната встретила его тишиной и теплым запахом коричного настоя. Геллерт не давая себе задуматься, стянул одежду, вставая в полный рост перед зеркалом. Медленно поднял руку, коснулся белесого, давно отжившего шрама, протянувшегося от левой ключицы вниз, до серединных ребер. Погладил, чувствуя под пальцами неровность кожи — словно нитка пролегшего наискось бисера затерялась под нею; Кинжал был с зазубринами и тяжело входил в плоть, разрывая мышцы и скобля кости. Пророческий дар передавался по женской линии. Ренату мучили сильные, но неясные видения, она экспериментировала со снадобьями и добилась эффекта, да только не того, которого хотела. Будущее, впрочем, ей открылось тоже, но мать никогда не рассказывала Геллерту, что успела увидеть там, за завесой. Она клялась, что бросит зелье. Отец верил; верил и Геллерт, уезжая в школу на очередной семестр. Руки матери были холодны, когда она обнимала его лицо дрожащими ладонями. Целовала в лоб сухими губами. Геллерт закрыл глаза и вцепился ногтями в рассекающий грудь шрам, продирая кожу до кровавых полос. Согнулся надвое и задрожал, силясь заплакать, но слез давно не осталось; глаза были сухими, а зрение — болезненно ясным. Геллерт знал, что ждет его в конце.