Отдерни ладонь от следа любви

Зелье Береники подходило к концу. Геллерт понимал, что сам сварить его не сможет — для этого требовалась хорошо оборудованная лаборатория и не зельеварская даже, а алхимическая. У Дамблдора, конечно, сыскалась бы и такая, но обращаться к нему за помощью, ничего при этом не объясняя, было бы по меньшей мере странно, а значит нужно заглянуть в соседний городишко к местному зельевару. Он мог бы отправиться в Лондон и купить снадобье в Косом переулке — просто и без лишней мороки, но не был уверен, что на него тут же не донесут доброхоты: живущей в доме Альбуса Дамблдора бете зачем-то понадобились подавители для омег. Мало ли добрых людей на свете, Геллерт не мог так рисковать; Дамблдора знали и, что удивительно для политика его руки, искренне любили. Геллерт наскоро набросал список покупок, прикинул, сколько ему потребуется времени, чтобы обернуться дотемна; решил заглянуть к Альбусу вечером и попросить выходной. Пару часов с Томашем могли посидеть и домовики, раньше же как-то справлялись. Гриндевальд перевернулся на живот, устало выдыхая: утренние заботы его измотали. Томаш капризничал и сначала не желал завтракать, потому заартачился, когда пришла пора идти на прогулку, а после, тревожась больше обычного, отказался от всех предложенных книжек, раскрасок и игрушек, вновь проращивая в комнате лес. Геллерт, попытавшийся его разговорить и увлечь, быстро понял, что это бесполезно и отстал, позволив брату побыть наедине с собой. Гриндевальд не слишком хорошо помнил себя в его возрасте — вернее, совсем не помнил, — но по рассказам матери, и в нем временами проступало злое упрямство. Рената говорила, что это связано с начинающими формироваться в стойкие связки магическими потоками, и уверяла, что детей нужно просто оставить в покое: магический, а вместе с ним и ментальный, фоны стабилизируются и придут в норму. Геллерт, доверяя матери в воспитании детей больше, чем себе, последовал совету. Велев домовикам не беспокоить брата, но сообщить, когда он сам высунется из комнаты, Гриндевальд вернулся к себе и занялся тем, что откладывал последние недели — сел разбирать оставшиеся вещи. Еще одна смиренная уступка, подчеркивающая, что в доме Дабмлдоров придется подзадержаться. Отыскав в саквояже дневник, куда записывал нестройные пророчества когда дар только начинал пробуждаться, несколько часов Геллерт провел в задумчивом изучении старых записей, с неприятным удивлением отмечая, что не помнит и половины из написанного. Первое время его видения были разрозненными и смутными, хаотичными как беспорядочно сменяющиеся картинки в детском калейдоскопе. Но по мере развития провидения, они обрели форму и структуру, начиная служить своей цели: будущее медленно открывало перед Геллертом свою завесу. Не долистав и до середины, юноша ощутил давящую и столь глубокую тоску, что поспешно отложил дневник. Он бросил быстрый взгляд на часы и откинулся на лопатки, глядя в низкий беленый потолок. Полежал так недолго, чувствуя все нарастающую тревогу. Нервное предвкушение часто предшествовало будущим пророчествам, но сейчас внутренний трепет имел другую природу, — но какую? Геллерт никак не мог дознаться. Казалось, он проглотил колкую льдинку, и та засела внутри, застряв под ребрами, медленно таяла, выстуживая саму кровь. Зябко поежившись, Геллерт сел и призвал с кресла шерстяной плед, накинув на плечи. В висках оглушительно токала кровь — предвестница близкой мигрени. Он потянулся к книге, надеясь успокоить тем самым мысли, и заметил, что пальцы мелко подрагивают. Геллерт нахмурился, уставившись на ладони так, словно те предали его, отказавшись повиноваться. Помедлил, длинно выдохнул и резко слетел с постели, нервно заходив по комнате. До него наконец дошло. Этого просто не могло быть! Он пил зелье три дня назад и его эффект не мог выветриться так быстро! У него, конечно, оставалась еще порция, но некоторые составляющие снадобья имели свойство накапливаться, и принимать его часто было крайне опасно для здоровья. Но упасть в неожиданный и незапланированный эструс — было опасней втройне. Да что там, в десять раз опасней! Геллерт знал малые, но очень полезные заклятия, облегчающие бремя омеги, но они помогали не слишком, и не тогда, когда рядом был сильный и могущественный альфа. Могущественный по силе, способный учуять его даже сквозь сеть запирающих чар. Способный их взломать. Юноша остановился, словно пораженный ошеломляющим, уронил плед и бросился к палочке, хватая ее и крепко сжимая в кулаке. У Альбуса Дамблдора, он не сомневался, хватило бы выдержи отступить от соблазна, но вот захочет ли он? А для самого Геллерта все будет кончено в тот же миг, как альфа узнает, что привечал в доме не бету, а обманувшего его доверие омегу. Разыскиваемого, самовольного и весьма опасного. Нетронутого омегу. Геллерт задрожал — на этот раз от прошившего тело ужаса, — и принялся накладывать опечатывающие заклинания на комнату так быстро, что они рвались с кончика палочки одной сплошной вязью, закрепляя и усиливая друг друга. Воздушный поток пронесся по спальне, взметая книжные страницы, вздувая парусом занавески. Когда с защитой было покончено, Геллерт призвал из саквояжа шкатулку с зельями, распахнул ее и ощупью, без труда, извлек флакон с остатками снадобья. На дне изящного фиала плескалась последняя доза, которая могла стать роковой. Гриндевальд не думал ни секунды: вынул пробку и глотнул горьковатый, леденящий внутренности эликсир. Зелье Береники пилось загодя, за пару-тройку дней до гормонального пика и использовалось только в крайних случаях и не только из-за своей токсичности. Оно подавляло магию и могло усугубить и без того нестабильное эмоциональное состояние. Геллерт знал случаи, когда юные омеги, опившись подавителя, от отчаяния кончали с собой в припадке абсолютной тоски. На него, по счастливой случайности или в силу врожденных особенностей, зелье действовало не так крепко; Геллерт становился раздражительным и хмурым, но давящие мысли удавалось отогнать без особо труда. Правда, до этого он ни разу не перебирал с дозой, всегда точно следуя инструкции. Стоило задуматься, отчего подавители вдруг дали сбой. Он пил снадобье последние полгода и ни разу не сталкивался последствиями. Да что там, он о подобном даже не слышал. Могло зелье испортиться? Нет, прошлую порцию он варил сам и точно знал, что приготовил снадобье правильно. Что-то иное могло вплестись в привычный рисунок и смесить вектор? Чисто теоретически, карты в колоде могла перетасовать бесстрастная рука судьбы, но при одной лишь мысли об этом, Геллерта разбирал презрительный смех. О предначертанных мечтали только полные глупцы и несмышленые дети. Такая же сказка, как и враки о непобедимых магах прошлого, о дарах богов и бессмертных героях. Одним словом — глупость. Геллерт даже крохой не верил в предначертанность. Не существовало альф и омег, определенных друг другу судьбой. Идиотия и беспробудный фатализм, который Гриндевальд отрицал всем собой. Ни одного подтвержденного случая в истории не имелось, а то, что передавали из уст в уста — лишь враки да старушечьи сказки. Нет, он точно что-то напутал с зельем, не иначе! Как же вышло так ошибиться?! Геллерт спрятал пустой флакон обратно в шкатулку и отставил ее на тумбу, а сам повалился на постель, зарываясь лицом в подушку. Загривок покалывало — поначалу слабо, но ощущение зуда, будто под кожей ползали муравьи, усиливалось и нарастало. Гриндевальд не сомневался, что если взглянет в зеркало, то увидит сияющую магией омежью татуировку, отчетливо проступившую сквозь скрывающие ее чары. Что же делать? Бежать? Но у него почти не осталось времени. Если эструс застанет в дороге, то Геллерт безропотно подстелется под первого встречного альфу и позволит себя повязать. Первый раз между омегой и альфой не считался чем-то священным, как писали в глупых книжках (в основном для бет и альф), но если у партнера хватит сил и мозгов заключить узы, тогда пиши пропало. Омеги строптивы, их нужно укрощать и сдерживать, ломать — если по-простому, чем уверенно и занимались в Дурмстранге, не гнушаясь использовать средневековые методы. Геллерт сбежал оттуда, унося на теле сеть шрамов от розог и кожаной плети, и возвращаться в этот ад не собирался даже под страхом смерти. Опытная и сильная омега могла бы ему помочь, облегчить пиковые часы, забирая под свое крыло и стабилизируя магические потоки, да где такую найти? Даже если бы он мог обратиться за помощью к Эсмонду, то младший супруг сиятельного Дамблдора не справился бы с задачей: Геллерт бы разворотил его упреждающий кокон, а самого Эсмонда отправил на больничный с сильнейшим магическим истощением, испив всю магию до донца. Надо было что-то придумать и придумать срочно, пока он еще в состоянии соображать. Геллерт перевернулся на спину и уставился в потолок, часто моргая. Закусил губу — легкая боль немного отрезвила. Он справится, он сильный, нужно только взять себя в руки. Сказаться больным и переждать, накачавшись успокоительным и снотворным. Проваляться сутки в кровати, — а потом станет легче, желание уйдет и разум прояснится. Он станет не опасен самому себе и можно будет думать, как действовать раньше. Чертово зелье! Посреди комнаты с оглушительным хлопком материализовалась его старая знакомица Пиппи. Геллерт вздрогнул и едав удержал себя, чтобы истерично не бросить в домовуху проклятием. Он сел, отмел со лба челку и уставился на эльфушку, кривя губы. — Благородный господин, — зачастила домовуха, — Младший хозяин Томас не хочет без вас спускаться к ужину. Просит, чтобы вы пришли. — Прямо-таки просит? — грубовато откликнулся Геллерт, вцепляясь пальцами в расшитое покрывало: плотные нити впились в чересчур чувствительную сейчас кожу, царапая ладонь. — Не могу, Пиппи. Я… болен. Простудился, кажется… Не хочу заразить Томаша… Так хозяину и передай. Пиппи уставилась на него огромными глазами, затрясла ушастой головой, бормоча слова извинений, и с очередным хлопком исчезла. Геллерт застонал и повалился на лопатки, сбивая покрывало к ногам. Хотелось разнести комнату ко всем чертям, но он заставил себя успокоиться — насколько мог, — и вновь распахнул шкатулку, выбирая нужные флаконы. Сделал по глотку из каждого, закупорил и сунул под подушку. Если эструс сдержать не удастся, то снотворное лучше держать поближе, под рукой. Его заклонило в сон спустя пару минут. Гриндевальд порадовался, что зелье работает, и подманил к себе сброшенный плед, закутываясь в теплую колючую шерсть по самый нос. Перед тем, как окончательно отключиться, — еще успел помолиться, чтобы Боги отвели от него беду, но планам не суждено было сбыться.

***

Он очнулся резко, будто от тяжелой пощечины, вырвавшей его из реальности сна. Сел, задыхаясь, и дернул в сторону давящий ворот рубахи, оцарапав кожу короткими ногтями до крови; грудь сдавило стальными тисками, а внизу живота, чуть пониже пупка, крутило и тянуло. Это ощущение он успел подзабыть, а может никогда и не помнил столь сильным. Эструсы бывали у него, как и у всех омег, еще не подкрепивших брачный статус, два раза в год, синхронизируясь с магическими пиками. Геллерту повезло и гормональные вспышки он всегда переносил легче остальных. Но сейчас, кажется, собственная природа решила преподнести ему очередной сюрприз и открыться с совершенно новой стороны. Могло ли зелье Береники, принятое не в срок, сыграть с ним злую шутку? Геллерт бы хотел об этом поразмыслить, но уже не мог. Каждый вздох давался с трудом, а тело налилось свинцовой тяжестью, берущей свое начало откуда-то снизу, из-под схождения острых косточек в паху. Геллерт перевернулся на бок, подтягивая колени к груди, и тихо страдающе застонал. Обычно плоский, крепкий пресс налился жаром и слегка выпирал, как если бы он уже успел понести. Геллерт ощущал, как движется, пульсирует магия под кожей, и каждое это движение отзывалось в нем спазмом — невыносимо тянущим, размалывающим волю в труху. Лоб покрывала липкая испарина, а губы запеклись коростами — во сне он искусал их до крови. Еще и этот грубый бой. Нет, то не бой… Геллерт приоткрыл мутные глаза, в ужасе понимая, то это не порождение лихорадочного бреда и не продолжение кошмара. Это стук в дверь. Настойчивый и частый. — Геллерт! — позвали с той стороны, но юноша только помотал головой, до боли сжимая челюсти. Он бы зажал себе уши, но руки ощущались неподъемно-тяжелыми и словно неродными — пришитыми левая к правой. — Геллерт! Откройте дверь, прошу вас… Голос казался смутно знакомым. Геллерт дрогнул ресницами и осознал себя принюхивающимся к наполняющему комнату воздуху. Перед тем, как провалиться в сон, он наложил на спальню опечатывающее заклятье, не позволяющее усиливающемуся запаху сочиться под дверь и в щели окон. Темная, густо заставленная мебелью спальня, насквозь пропиталась его страдающей тоской, но заклинание работало исправно. И сейчас Геллерт с раздражением осознал, что жаждет подняться и отпереть дверь; хочет почуять альфу, стоящего на пороге, выдохнуть его дурманящий аромат и распахнуть объятия навстречу. Мысль эта так напугала его, что почти отрезвила. — Нет, нет, нет! — беспорядочно зашептал Гриндевальд, запуская руку под подушку в желании нашарить сонный отвар, но флакон упрямо выворачиваться из-под влажных пальцев, скользил и не давался. Стук в дверь становился все яростнее. — Вы не оставляете мне выбора, Геллерт! — глухо крикнули с той стороны. Геллерт вскочил с постели, путаясь в собственных ногах, подлетел к двери, сжимая в потной ладони палочку. Древко скользило, норовя вывернуться прочь. Гриндевальд прижал дрожащую ладонь к створке, словно так — беззвучно, — мог уговорить Дамблдора перестать к нему ломиться, и кашлянул прежде, чем отозваться. — Простите, я… я задремал. Стук оборвался, в коридоре настала тишина. Геллерт подался ближе, прижимаясь ухом к двери, прислушался, но ничего не разобрал. Альбус то ли затаился, то ли вовсе аппарировал. Глупость какая! Конечно, он еще там. — Геллерт, у вас все в порядке? — спросил мужчина. Юноша одернулся, переступил с ноги на ногу. Бедра свело болезненным спазмом, заставившим закусить губу, лишь бы сдержать нарывающий стон. Неожиданно что-то внутри него оборвалось, заставляя подавиться вскриком и зажать рот, согнувшись пополам. Ощутив между ягодиц влагу, Геллерт успел еще ужаснуться — он пропал! эструс почти достиг пика! — и схватился за дверную ручку, впиваясь в холодный металл ногтями. — Д-да, все хорошо. Я не хотел заставлять вас… в-волноваться, — откликнулся Гриндевальд, стараясь чтобы голос звучал успокаивающе и ровно, хотя сам дрожал как осиновый лист, прижимаясь виском к темному дереву. Альбус замолчал на долгое мгновение, а потом — Геллерт ощутил это всем собой, — уложил ладонь на ручку с той стороны. — Пиппи сообщила мне, что вы заболели и что попросили вас не беспокоить. Конечно! Глупая домовуха! Он ведь сказал — «хозяину», в лихорадочной тревоге подступающего эструса даже не помыслив, что хозяин в этом доме только один. И точно не Томаш. Надо же было допустить такую глупую промашку! — Геллерт, — вновь позвал Альбус тем странным тоном, от которого по загривку скользнули мурашки, выдирая юношу из сонма беспокойных мыслей, — Вы уж простите, но я уже начал разбирать сети ваших заклятий…. Гриндевальд едва успел отшатнуться, когда чары затрещали, расходясь в стороны. Альбус не сломал их, не порвал, но умело раздвинул, сооружая себе проход. Дверная ручка повернулась; Геллерт отскочил в сторону, бросив быстрый заполошный взгляд на окно, а потом его скрутило очередным удушливым приступом и он бы повалился на колени, если бы не руки Дамблдора, подхватившие его под поясницу и грудь. — Блять… — беспомощно прошептал Гриндевальд, запоздало ощутив, как поддерживающая хватка Дамблдора на мгновение становится крепкой, злой и собственнической. Геллерт с усилием поднял голову: на Альбуса было больно смотреть, столь ошарашенным, почти испуганным он выглядел. В любой другой ситуации Гриндевальд бы расхохотался обреченному изумлению, оттиском запечатлевшемся на вытянувшемся, побледневшем лице, но сейчас не мог даже двинуться, задыхаясь. Чужой запах, разом взбесившаяся магия, топкий жар сильного тела — все это захлестнуло его с головой принеся неожиданное успокоение. Даже спазмы стали слабее, а боль притупилась. Геллерт сделал жадный вдох и уперся слабой ладонью в чужую грудь, пытаясь отстраниться. Альбус шумно выдохнул и слегка ослабил хватку. — Этого случайность, — прошептал Гриндевальд, чувствуя, как хлещущие из него как из динамо-машины магические потоки ластятся и сплетаются с силой Дамблдора. Воздух в комнате наполнился трескотным ощущением неуклонно приближающейся грозы, заставляющим крохотные бесцветные волоски на руках и загривке вставать дыбом. Озонистый запах и всполохи голубоватых молниевых змеек наполнили пространство вокруг. Свободно струящиеся по спине волосы Дамблдора шевелились и подрагивали, словно под толщей воды, переливаясь будто живое пламя; зрачки были таким широкими, что почти удушили искристую небесную радужку. Дамблдор смотрел на него не отрываясь, и взгляд этот был столь физичен, столь ощутим, жаден и ласкающ, что Геллерт опустил ресницы, закусывая щеку до крови. Альбус втянул носом заострившийся дурманный аромат и толкнул Геллерта к кровати. Юноша вскинулся, испуганно заартачился, пытаясь оттолкнуть крепкие руки, но Дамблдор усадил его в изголовье, а сам опустился на колени на пол. — Что за зелье? — сухо спросил он, и Геллерт готов был поклясться, что короткий вопрос дался ему с неописуемым трудом. — Снадобье Береники, — признался Гриндевальд, понимая, что теперь нет смысла таиться. — Я не знаю, как это… Я не нарушал расписания, но… Ох, черт!.. Его вновь скрутило. Геллерт сжался, обхватывая себя руками поперек живота и тихонько застонал. Альбус дернулся было навстречу, но не окончил движения. Ладони вскинутых удержать рук крупно подрагивали. — И правда, — рассеянно согласился он, окончательно мертвея лицом. Геллерт из-под ресниц наблюдал за его борьбой, уже не зная, чего желает больше: чтобы Дамблдору хватило выдержки или напротив, чтобы он… — Я… у меня сейчас голова взорвется, — выдохнул мужчина, облизывая пересохшие губы. Геллерт пошевелился, медленно подбирая под себя ноги. Он отполз к стенке, подтянул плед в глупой и детской попытке спрятаться. Альбус наблюдал за ним из-под дрожащих ресниц темным, остановившимся взглядом словно хищник, готовый в любой миг кинуться на зазевавшуюся добычу. Но Гриндевальд добычей себя не считал и расслабляться не собирался, а придет нужда — станет отбиваться до последнего. — Что вам нужно, чтобы… Чтобы это все… — Альбус наконец справился с собой и неоднозначно повел плечом, переводя взгляд в стену. — Пару дней отлежаться, успокоительное, восстанавливающее, — прошептал Геллерт, не спеша расслабляться. — …и кроветворное. Дамблдор кивнул и с усилием поднялся. Его качнуло, встрепанные рыжие пряди колыхнулись за спиной огненными всполохами. Гриндевальд ссутулил плечи и впился пальцами в скомканный плед, провожая его недоверчивым взглядом исподлобья. — Я пришлю зелья с домовиками. Или, быть может, вам нужно отлучиться?.. — сдавленно спросил он. Геллерт непонимающе моргнул, а потом зашипел разъяренной кошкой. Магия взметнулась, щелкнула Дамблдора по щеке уколом статики, заставив вздрогнуть и отшатнуться. — За кого вы меня!.. — начал было Гриндевальд, но осекся, понимая, как глупы его возмущения. Это же не он проник в чужой дом под чужой личиной. Это же не он обманул хозяина, скрывая истинную сущность по непонятной причине. Это же не он собирался украсть… Думать об этом не стоило, не сейчас — его ментальный фон и без того был нестабилен, а удержать щиты, если вдруг Дамблдор решит ворваться к нему в голову и выяснить все сам, Геллерт не сможет. — Простите, — едва слышно выдохнул он, интуитивным жестом опуская голову. Спутанные, влажные от испарины, волосы ссыпались ему на грудь. Альбус, зацепившись взглядом за мигнувшую из-за распахнутого ворота рубашки омежью татуировку, шумно выдохнул и прижал ладонь к губам, до крови впиваясь острыми резцами в белое мясо. Геллерт замер, пораженный, прошитый навылет этой неожиданной жертвенностью. — Х-хорошо, — кивнул Альбус, слизав проступившую кровь: кажется, от ее железистого запаха ему стало заметно легче. — Отдыхайте. А когда придете в себя… мы поговорим, Геллерт. Нам предстоит серьезный разговор. Дверь за Дамблдором захлопнулась с оглушительным стуком, а Гриндевальд бессильно повалился в постель, зарываясь лицо в подушку. Его всего трясло, на висках вспухали крупные капли пота. Между бедер было липко и мерзко влажно, а с уходом альфы вернулись и тягучие спазмы внизу живота. — Проклятое тело! — рыкнул Геллерт, вбивая кулак в подушку и смаргивая с ресниц злые слезы. Таким сломленным и беспомощным он не ощущал себя даже в первый эструс, когда наконец осознал, кем является на самом деле.

***

Пару дней Геллерт провел в жарком мареве лихорадки. Оглядываясь назад, он поражался своей наивности — надеялся справиться за ночь? ха! Нет, этот эструс был другим, не похожим на пережитые. Теперь Гриндевальд понимал, о чем говорили его одноклассники, жалуясь на невыносимость омежьего бытия. Геллерт никогда всерьез не сталкивался с телесными проблемами до сегодняшнего дня и относился к их рассказам с презрительной насмешкой, считая, что приятелям из Дурмстранга не хватает контроля и дисциплины. Но последние сутки помогли ему кардинально изменить свое мнение и взглянуть на ситуацию под другим углом. Он почти не вставал с кровати, то заворачиваясь в шерстяное одеяло, когда кости начинало ломить от озноба, то скидывая его на пол, когда волнами накатывал жар. Все немногочисленные просьбы выполняли эльфы. Они же приносили ему еду, от которой Геллерта мутило, и чуть подкисленную лимоном воду, которую он сметал в отчаянии, мучаясь жаждой. Утром третьего дня ему стало значительно легче, и Геллерт даже добрел до ванной, с омерзением смывая с себя соки тела. От успокоительного зелья голова ощущалась ватной и тяжелой, мысли в ней ворочались лениво и даже на простые действия требовалось огромное участие воли. Геллерт полежал в прохладной воде, вымыл свалявшиеся волосы и вернулся в спальню. За время его отсутствия домовики успели перестелить постель, и Гриндевальд даже думать не хотел, что они сделали с испачканными простынями, насквозь пропахшими запахом омеги. Воздух в комнате был на удивление свеж. Геллерт опустился на край кровати, взмахом ладони приманивая из шкафа свежую рубашку. Завернулся в нее, кое-как застегивая пуговицы и замер, осознав, что в его защитные чары примешивается чужое плетение. Тонкое, филигранное, едва ощутимое на излет — но все же иное. Сам Гриндевальд никогда не складывал узлы магии так — один поверх другого. Кто-то укрепил защиту комнаты. Геллерт не сомневался, кто. Значит, Дамблдор заходил? В этом юноша сильно сомневался да и не помнил его визита. Впрочем, если отдать должное его состоянию, он бы и восстание гоблинов у себя под носом не заметил. Но неужели Альбус не побоялся к нему зайти? Что ж, если так, то его выдержке можно позавидовать. Решив, что поразмыслит об этом позже, Геллерт повалился на постель и подтянул покрывало. Ах, как же мало люди ценят ясность ума и умение подавлять инстинкты! Последней его мыслью перед тем, как провалиться в сон, стала вспышка тревоги за Томаша. Как бы хотелось схватить брата и первым же порталом сбежать отсюда, но теперь это были лишь несбыточные фантазии.

***

Геллерт длинно выдохнул, окинув себя быстрым взглядом, убеждаясь, что выглядит он подобающе и строго, и, вскинув руку, коротко постучал. Дверь распахнулась от магического толчка в тот же миг, словно Альбус Дамблдор поджидал его появления. Гриндевальд переступил порог кабинета и замер, сцепляя руки в замок за спиной. Коротко склонил голову, впиваясь в расположившегося за столом мужчину настороженным взглядом. Он не знал, как вести себя с ним. Теперь, когда его тайна не тайна больше, Дамблдор конечно потребует объяснений. Гриндевальд весь день прокручивал в голове удобную ложь, поворачивая ее и так, и эдак, но никак не мог пристроить правильным углом. Собираясь на разговор, он взращивал в себе уверенность и бесстыдство, но теперь, стоя на пороге чужого кабинете, растерял их все разом. — Заходите и садитесь, — сухо велел Альбус, кивая на диван, приткнувшийся между книжных стеллажей. Геллерт прошелся вперед и опустился на край — подальше от стола и самого альфы. На его бледном осунувшемся лице живы были одни лишь глаза: огромные и яркие, со все еще расширенным после эструса зрачком. Гриндевальд тревожно наблюдал за уверенными, но чуть более порывистыми чем обычно, движениями Дамблдора, пытаясь понять, в каком настроении тот пребывает и что ждать от разговора. Альбус, наконец, отложил бумаги и распрямил спину. — Как вы себя чувствуете? — Благодарю, вполне вменяемо, — чопорно ответил Геллерт. Ноздри чужого носа дрогнули; Альбус неожиданно почти смущенно улыбнулся. — Да, я чувствую. Не хотите объясниться? Геллерт открыл было рот, чтобы начать лгать, и закрыл его так резко, что клацнули зубы. Он сгорбился, уставился на Дамблдора исподлобья, запуская ладонь в гладко зачесанные ото лба волосы. — Я вам солгал, — озвучил очевидное, на что мужчина лишь хмыкнул: — Это я заметил. Но зачем? — Вы не взяли бы в гувернеры омегу. К тому же, омегу несовершеннолетнюю, — выдохнул Геллерт раздраженно, не понимая, для чего объяснять очевидное. — В этом вы тоже правы, — кивнул Альбус, рассеянно потирая подбородок, — У вас имеется опекун? — Хотите сдать меня с рук на руки? — съязвил Геллерт, вскидываясь. Ожегся об ответный взгляд и вновь опал, сутуля плечи, — Извините. Нет, у меня нет опекуна: родители мертвы, а родичи, слава всем богам, не успели подобрать мне достойную партию. Так что подавайте запрос сразу в Канцелярию. — В какую Канцелярию я должен подавать запрос, Геллерт? — с тонкой усмешкой уточнил Дамблдор. Геллерт вдруг ощутил такую лютую усталость, что не смог солгать. Рядом с Дамблдором отчего-то хотелось говорить правду, несмотря на последствия. Должно быть, так отзывался в других его дар легилимента. — В ОМК. — Вот оно как! — удивленно вскинул брови Альбус, подбираясь, — Неожиданное замечание. Так вы, Геллерт, окончили Дурмстранг?.. — Не окончил, — буркнул Гриндевальд, — Я не соврал вам о возрасте. Я сбежал из школы. Брови Альбуса взлетели еще выше, а рот растянулся в недоверчивой «о». Геллерту бы польстило это пораженное выражение, если бы он не был так взвинчен. — Могу я узнать подробности? — мягко спросил Дамблдор, подаваясь ближе и опираясь локтями о край стола. — Моего побега из школы или причин этого самого побега? Да бросьте, как будто вы не знаете, что в подобных заведениях творят с омегами, — откликнулся Геллерт, неосознанно скалясь от одного лишь воспоминания о годах обучения. — Хватит того, что я сбежал. Альбус вздохнул и в усталости растер переносицу, провел ладонями по лицу. — Вам говорили, что с вами абсолютно невозможно вести диалог? — спросил он с тихим смешком. Геллерт уставился на него, помолчал немного, не слишком понимая: всерьез он это или нет? А потом скупо кивнул. Дамблдор пожал плечами, — Что ж, не скрою, вы меня слегка ошеломили. Нет, не слегка… Могу я узнать ваше настоящее имя? Гриндевальд помедлил, прикусывая губы. Альбус следил за ним не отрываясь, не моргая даже. Юноша поерзал под этим настороженным, цепким взглядом и решился. — Вы знаете мое имя, сэр. И не раз видели его в бумагах об усыновлении Томаша, — выдохнул он, замирая. Лицо Альбуса медленно залила бледность. Он повел плечами, перевел взгляд в стену и хрипло выругался. — Мне стоило догадаться! — Не стоило. К тому же, как я понял, мальчишку подали вам как сироту, — коим он и является, закончил про себя Гриндевальд, презрительно дергая углом губ. Он не мог быть опекуном брату, а родители мертвы. Томаш действительно был сиротой по закону, черт бы побрал этот закон! — Так значит вы… Геллерт отбросил все заготовленные маски и решительно перешел в наступление. — Пожалуйста, Альбус, я не могу потерять это место! Даже если я найду себе пару и заключу официальный брак, по закону я не смогу забрать у вас Томаша. Он официально ваш сын. Но я не могу… не хочу… — Гриндевальд сбился, чувствуя, как горло пережимает спазм. Он выдохнул, но вдохнуть уже не смог, хватая ртом воздух как выброшенная на берег приливом умирающая рыбина. Альбус резко поднялся на ноги, подманил бокал с секретера и наполнил его водой, присаживаясь рядом с Геллертом на край дивана; вложил прохладное стекло в его спастически сжатые пальцы. Гриндевальд благодарно кивнул и сделал несколько частых, мелких глотков. — Я хочу быть рядом с братом. Не отнимайте у нас эту возможность, — взмолился он, как только снова смог говорить. Альбус смотрел на него нечитаемым, темным от внутреннего чувства, взглядом. Склонив голову, он потянулся к подрагивающей ладони Геллерта, но не окончил движения и одернул руку. — Это абсолютно незаконно. Вы предлагаете мне — заместителю министра Британского Магического правительства, — прятать у себя дома беглого омегу? Я даже не смогу вас защитить, Геллерт! Вы не попадаете под мою юрисдикцию. — Мы никому не скажем. Я продолжу прикидываться бетой… — по-детски горячо начал Геллерт, но Альбус резко перебил его, с жаром выдохнув: — Нет! Я не позволю вам больше пить зелье! Гриндевальд одернулся, впиваясь ногтями в стекло бокала, глядя на мужчину с настороженным недоумением. Альбус, заметив его реакцию, смутился, облизывая губы, и коротко пояснил. — Оно вас убивает. А я не хочу… — Не все ли равно? — пожал плечами Геллерт, — Подумайте сами, сколько я еще проживу — такой? Меня все равно найдут, Альбус. Повяжут и нацепят ограничители. А я больше не хочу их носить! Я скорее умру, чем снова позволю кому-то… Гриндевальд осекся и запрокинул голову, переживая острую вспышку ярости. Магия взвилась вокруг него в попытке защитить от призрачной угрозы, собираясь плотным коконом; воздух тихонько загудел. Дамблдор вместо того, чтобы отшатнуться, придвинулся ближе, удивленно разглядывая тонкие змейки молний, вспыхивающие в чужих волосах. Будь его воля — потянулся бы коснуться пальцем. — Какая мощная и свободная стихия! Признаюсь честно, никогда не видел ничего подобного, — с восхищением пробормотал он. Геллерт смущенно отодвинулся, скрадывая потоки. После эструса всегда было тяжело, магия рвалась наружу и плохо поддавалась воле призывающего, реагируя на сущие мелочи. Ну ничего, пара дней и все придет в норму. — Простите, это сложно пока контролировать, — равнодушно покаялся он. — На вас поэтому надевали ограничители? — тихо спросил Альбус. Геллерт помотал головой. — Нет, я напал на преподавателя. Чуть не убил, а надо было бы… — Омегу? — с легким недоумением уточнил Дамблдор. Геллерт уставился на него как на идиота. — Нет же, альфу! За омегу меня бы максимум выпороли, — ответил он. Альбус моргнул и вдруг закрыл лицо ладонями, горбясь и тихо смеясь. Геллерт непонимающе нахмурился. — Я сказал что-то смешное? — тихо переспросил он. Дамблдор покачал головой, шумно втянул носом воздух и откинулся на спинку дивана, вперив взгляд в низкий потолок. Взгляд его блуждал, ни на чем не задерживаясь, а губы чуть заметно шевелились, словно сиятельный мэтр вдруг решил поупражняться в ментальной арифмантике. — Ничего смешного, Геллерт. Простите мне мою реакцию. Ограничители — отвратительный пережиток прошлого, но просто вы так легко говорите о том, что едва не убили преподавателя, да еще и альфу… Впрочем, я успел почувствовать вашу магию, и даже в подавленном состоянии после зелья Береники ваш уровень впечатляет. Да что там, поражает! Как я уже говорил, никогда не видел ничего подобного. От его слов Геллерт ощутил двоякие чувства: вроде и комплимент, к тому же, от такого сильного альфы, но захотелось отсесть, ощетинившись. О нем опять говорили как о лошади на базаре; будто он был редким, но безвольным товаром, поражающим своим тонким исполнением, но недостойным истинного признания. Цветком, под хрустальным клошем, выставленным лишь для услады глаз. — Я могу остаться? — решительно спросил Геллерт, не собираясь забивать себе голову дурными мыслями. Сейчас важнее было другое. Альбус перестал улыбаться и посерьезнел, прикусывая нижнюю губу. — Пока я решаю, что нам делать дальше, оставайтесь. Но зелье не пейте, прошу. Геллерт опустил ресницы, покрутил забытый бокал в ладонях. — Как мы объясним мой истинный статус вашему супругу? — осторожно уточнил он. — Мы? — хмыкнул Альбус, вновь развеселившись, — Оставьте эту непосильную задачу мне, договорились? Гриндевальд лишь коротко кивнул, облегченно выдыхая. Вести диалог с Эсмондом ему не хотелось совершенно: он не был уверен, что не сорвется и не сотрет наглого омегу в порошок. Вот тогда Альбус Дамблдор точно выгонит его из дома, и придется напасть еще и на него и тогда… Альбус подался навстречу, вырывая его из раздумий, и Геллерт лишь усилием заставил себя не отшатнуться. Мужчина коснулся его волос, отводя прядь ото лба и убирая за ухо. — Не переживайте, мы что-нибудь придумаем, — мягко улыбнулся он. Геллерт не хотел ему верить. Он вообще никому не доверял и не собирался начинать, привыкши полагаться только на свой разум и силу. Покровительство его не интересовало, а за заступничество всегда приходилось чем-то платить. И пусть Дамблдор проявил удивительную выдержку во время эструса, это не являлось истинным показателем его порядочности. Что ему мешает завтра утром выйти из дома и сдать Геллерта властям? В общем-то, ничего. Гриндевальд на его месте так и поступил бы, не став вникать в чужие проблемы и связываться с несовершеннолетней омегой. Он резко поднялся, отступая на пару шагов. Альбус так и остался сидеть с глупо вскинутой рукой, непонимающе глядя. — Я не люблю, когда меня касаются без спроса, — пояснил Геллерт. Дамблдор перевел взгляд на свою ладонь, словно только теперь понял, что потянулся — сам, первым. Ему хватило такта выглядеть смущенным порывом. — Простите, — с виноватой улыбкой промолвил он. — Я запомню. — Извиняться не стоит, — вздохнул Гриндевальд, — Ваша нарочитая вежливость ни к чему. Альбус удивленно приподнял брови. — Но я извинился не поэтому, — и видя непонимание, отразившееся на лице Геллерта, пояснил, — Я сделал вам неприятно, но совсем этого не хотел. Это не попытка как-то вас смутить или задеть, просто у нас, в Британии, у омег более свободные нравы и отношение, соответственно, другое. Геллерт осознал, что против воли загорается скулами. Руки сжались в кулаки вместе с воздушным потоком, пронесшемся по комнате. Бокал треснул об пол, разбиваясь на осколки — не спас даже пушистый ковер; вода плеснулась под ноги, но моментально испарилась от адской взвеси воздушной стихии. — Да как вы!.. — начал он, но Альбус лишь рассмеялся, взмахнув ладонью. — Вы меня не так поняли, Геллерт. О, Мерлин, если я снова извинюсь, вы нападаете? Признаться, Гриндевальд был в одном шаге от этого. Он замер, дыша медленно и на счет, пытаясь упокоить разлившуюся по венам ярость. Альбус осторожно поднялся, вскидывая раскрытые руки. Сделал шаг, другой, замер почти вплотную, потянулся и, не встретив сопротивления, уложил горячие крепкие ладони на чужие плечи. — Присядем? — но наткнувшись на ожесточенно сверкнувший сталью взгляд, поспешил исправиться, — Ну, нет, так нет. Послушайте, Геллерт, я знаю какие традиции бытуют на континенте, но в Британии все немного по-иному. В Хогвартсе, например, альфы, беты и омеги учатся вместе и никого… — …Никогда не насиловали? — закончил за него Геллерт с неприятной усмешкой. Усилившийся запах альфы одновременно тревожил обострившееся после эструса рецепторы и успокаивал. Словно шерстяное одеяло, наброшенное на плечи в ветреный день, он окутывал и согревал, обещая тепло и ласку, стоит лишь довериться, приоткрывшись. Альбус заглянул в его лицо пытливым взглядом; на дне зрачков плескалось что-то очень похожее беспокойство, но Геллерт не желал верить в его искренность. — Я… Я не подумал, — начал Альбус, осекся и коротко прочистил горло, — Кто-то вас?.. — Нет! Конечно, нет! — вывернулся из его мягкой хватки Гриндевальд, отступая, — Я бы убил любого, кто подошел бы ко мне с… этим! Альбус помолчал, склоняя голову. — Ваш учитель? Геллерт сплюнул несколько гадких немецких ругательств и развернулся на каблуках, решительно метнувшись к двери. Дамблдор отреагировал на удивление споро, ловя его у самого порога. Геллерт дернулся, попытался отмахнуться, но вдруг закостенел, а следом беспомощно обмяк, ощутив слабость в коленях. Горячие пальцы Альбуса решительным жестом скользнули ему под волосы и легли на пульсирующий цветок татуировки. Прикосновение обожгло даже через одежду. Геллерт схватил ртом воздух, качнувшись прочь, но Дамблдор перехватил его под грудь, прижимаясь щекой к виску. — Простите снова, клянусь, это в последний раз, но я не хочу, чтоб вы разнесли мне полдома, Геллерт, — хрипло прошептал Альбус, щекоча его скулу свесившейся на грудь рыжеватой косицей. Гриндевальд прикрыл глаза, кусая себя за нижнюю губу до крови, но это не помогло обрести контроля ни над телом, ни над взбесившимися эмоциями. Он даже думать не хотел, как бы ощущалось чужое прикосновение к обнаженной коже — и без того нервы натянулись как канаты, казалось, зудя и пылая. Чужая сила чувствовалась как своя собственная, обволакивая, лишая желания сопротивляться; уговаривая бурю замедлиться, утихнуть. Жаром потянуло за грудиной. Геллерт рвано выдохнул и медленно, по чуть-чуть, заставил себя поднять руку и вцепиться ногтями в запястье Дамблдора. — Никогда так не делайте! — прошипел он, но уже без особого запала, — Слышите? Это неприемлемо! Вы не мой отец, вы не мой опекун, вы не мой… Он не договорил. Вырвался из истончившегося объятия и толкнул дверь кабинета, вылетая в коридор. На этот раз Альбус не стал его останавливать, но Геллерт словно бы ощущал его незримое присутствие весь путь до комнаты. Лишь оказавшись внутри и заперев дверь, для уверенности наложив на нее пару заклятий, он, наконец, почувствовал себя в безопасности. Повалившись на кровать, Гриндевальд зарылся лицом в подушку и глухо закричал, выплескивая злость, боль и бешенство, владеющее им, в этом хриплом надсадном крике. Омежья татуировка мерно пылала под кожей словно жаркое пламя камина. По всем членам разливалась ватная слабость. Не будь он сразу после эструса — напал бы точно, никому не позволив так с собой обращаться! Но от Дамблдора зависел его жизнь. Его будущее. И, что самое главное, будущее Томаша. Геллерт раздраженно дернул ворот рубашки, ослабляя давление, и впился в татуировку ногтями, пытаясь то ли содрать ее ко всем чертям, то ли унять томительный зуд. Одно было неоспоримо: своего Альбус Дамблдор добился. Геллерту больше не хотелось крушить мебель, — теперь хотелось разбить его бесстыжее лицо!