Bloody Kiss

Стоя у окна, Пол не двигался. Джон сидел у стены, уткнувшись в стену. Они не были из тех, кто могли бы сидеть часами без дела, разговоров и музыки. Не были. В стекле отражался лишь слабый силуэт мебели в доме, так как вампиры не могли появляться в отражениях. Тишина была слишком вязкой, будто ее можно было потрогать руками. А они всё чувствовали. Не звук. Не запах. Не движение. Присутствие. Оно было тонким и одновременно давящим, как камень на груди. Пол медленно повернул голову. — Чувствуешь? — Почти шепотом спросил он. — Да. — Не сразу ответил Джон с дрожащими пальцами. Тень в углу комнаты словно отделилась от стены. Сначала это было почти не заметно, простое сгущение темноты. Но затем она начала приобретать форму, мягко, лениво, словно спешить ей было некуда. Она появлялась не резко, не пугающе — наоборот слишком плавно, что странно для весьма загадочной вампирше. Будто она всегда была здесь и просто захотела стать видимой. К слову, она не просто появлялась. Она проявлялась. Первое, что притягивало взгляд, так это волосы. Густые, темно-рыжие, почти медные, но не яркие, скорее глубокие и насыщенные, как огонь, спрятанный под слоем золы. Они мягкими волнами спадали по ее плечам и спине, иногда ловя слабый свет и вспыхивая едва заметным блеском. В них было что-то живое. Они будто двигались чуть медленнее, чем всё остальное, будто не подчинялись законам обычного мира. Её фигура была совсем не хрупкой и худой, как мужчины обычно предпочитают. Она была очень выразительной. Тело было с мягкими, приятно ощутимыми изгибами, не чрезмерными, но такими, от которых невозможно отвести взгляд. Эта фигура отлично подчеркивала ее властность и силу. Линии её силуэта текли плавно, естественно, словно были выверены не природой, а чьим-то слишком внимательным, слишком искусным замыслом. В её осанке не было ни капли неуверенности: только расслабленная, лениво-уверенная власть над собственным телом и пространством вокруг. Чёрная одежда облегала её, как вторая кожа. Ткань была тёмной, поглощающей свет, подчёркивая каждый изгиб, каждое движение. Она не выглядела нарядной — скорее… намеренной. В этом чёрном не было случайности: оно делало её силуэт ещё более чётким, ещё более притягательным, словно она сама была центром этой темноты. Но самое заметное — её глаза. Они не просто блестели. Они ехидно сверкали. Не ярко, не кричаще — а глубоко, затягивающе. В них было что-то, что заставляло задержать взгляд на секунду дольше… потом ещё на одну… и ещё. Они манили, обещали, убеждали, даже тогда, когда она молчала. Казалось, что в этих глазах уже есть ответ на любой вопрос, и этот ответ ты захочешь принять, даже если он будет стоить тебе всего. И лицо… Слишком красивое. Не в обычном смысле — не просто гармоничное или милое, а породистое. В нём было что-то почти нереальное. Чёткие линии, мягкость в нужных местах, лёгкая, едва заметная асимметрия, которая делала её живой, а не идеальной. Губы часто изгибались в лёгкой, играющей улыбке, будто она знала что-то, чего не знали остальные. Она стояла, опираясь плечом о стену, словно наблюдала за ними уже очень давно. Рыжевато-тёмные волосы мягко спадали на плечи, переливаясь в свете ночи. Губы изогнулись в лёгкой, почти ленивой улыбке. Её взгляд… был игривым. Но в глубине был холодным. Настолько холодным, что даже вампиры это чувствовали. — Я уже начала думать, что вы никогда не догадаетесь. — Сказала женщина глубоким голосом. Пол напрягся, а Джон вообще встал. На его лице была ярость, а глаза расширены так, будто он увидел приведение. — Ты… — прошипел он. — Я помню тебя. Это ты всё начала. Вампирша улыбнулась шире, не отрицая и не подтверждая. Просто наслаждаясь этим спектаклем и открытым показом эмоций, что выглядело жалко и слабо со стороны Джона, который всё ещё не понимал этого. — «Начала» — какое грубое слово, — непринужденно произнесла она, отталкиваясь от стены и медленно приближаясь. — Я предпочитаю думать, что я вдохновила. Её шаги были бесшумными. Слишком бесшумными, словно оно парила в воздухе. Она двигалась не как человек. И даже не как вампир. Она двигалась как идея, за которую нельзя зацепиться и невозможно поймать. Пол не смел отводить взгляд, как и Джон. Но в отличии от Леннона, в его глазах было видно влечение, интерес и напряжение… Напряжение не от обиды и не от хаоса, который она устроила; напряжение от странного гипноза, исходящего от ее сногсшибательной красоты. Но как же так? Как можно переводить вину так хладнокровно и грубо? Она прекрасно знает, что не просто «вдохновила» совершать такие поступки, а нагло взяла контроль и заставила жизнь испортиться, управляя всеми, как куклами из её жестокого, спланированного сценария. — думал в хлам разгневанный Джон. Видя обе стороны, — два близких друга, которые, казалось бы, были не разлей вода, показывают такой явный контраст — глаза сверкнули озорством и извращённой интригой. Брови слегка приподнялись, разумеется заинтригованность была совершенно не серьезной, скорее детской и насмехающийся. Перед тем, как Джон начал кричать о своей накопленной недовольности и ненависти, вампирша, будто предугадывая все его следующие действия, останавливает его лёгким и издевающимся смешком. — Ты зол, как Тридцатилетняя война… И столь же бессмыслен… Такая буря эмоций, а величия никакого. — Колко произнесла она, слегка усмехаясь, почти с ностальгией. — Забавно. Я помню, как это выглядело на самом деле. И поверь… ты даже близко не дотягиваешь. Слова не ударили — они впитались. Прошли сквозь кожу, сквозь кости, осели где-то глубоко внутри, там, где обычно прячется гордость. И именно там они начали разъедать. Джон не сразу отреагировал. Его лицо осталось почти неподвижным, только на долю секунды уголок губ дрогнул, словно он собирался усмехнуться… но не смог. Взгляд застыл, будто он на мгновение потерял нить происходящего, а затем резко вернулся обратно. Он привык к силе. Привык к тому, что он источник страха, напряжения, давления. Привык, что его слова ранят, его действия ломают, его присутствие подавляет. Даже когда он сомневался в себе, даже когда чувствовал трещины внутри, снаружи он оставался тем, кто давит, а не тем, кого давят. Она даже не пыталась его сломать. Она просто сравнила. Швырнула этим сравнением в Леннона, как грязь. Его пальцы медленно сжались. Костяшки побелели, но не от ярости — от попытки удержать себя. Удержать лицо. Удержать ту самую хрупкую иллюзию, что он всё ещё контролирует ситуацию. Внутри же что-то надломилось. И именно в этот момент она продолжила. — Брал бы ты пример с Пола, — сказала она легко, почти игриво. — Ему, по крайней мере, интересно больше мои чудесные изгибы. Это было не просто унижение, а сравнение с проигрышем. И оно ударило совсем в другое место. Если раньше он почувствовал себя маленьким — теперь его сделали лишним. Его взгляд резко дёрнулся к Полу. Неосознанно и мгновенно. Словно тело отреагировало быстрее, чем разум успел понять смысл слов. Ревность не пришла постепенно — она вспыхнула. Грубая, жгучая, почти унизительная сама по себе. Она не была благородной или глубокой — она была сырой, животной, неконтролируемой. Даже если это была игра. Даже если это было сказано нарочно. Даже если она просто развлекалась. Это не имело значения. Важно было только то, что в этот момент Джон оказался… вторым. И это ощущение было хуже, чем страх и боль. Потому что где-то глубоко внутри него всегда жила эта мысль — тихая, липкая, неприятная: что Пол лучше, талантливее. Что Пол это тот, на кого смотрят. Что Пол это тот, кого выбирают. В Джоне больше не было той показной уверенности, которой он так любил прикрываться. Теперь там было что-то более открытое, более опасное — смесь злости, уязвлённости и чего-то почти… сломанного. — Ты следила за нами. — Перебил убивающую тишину Пол, сбавляя напряжение и одновременно подчёркивая бестолковость Джона этой резкой сменой разговора и обстановки. — Конечно, — легко ответила она, словно это было очевидно. — А иначе какой в этом смысл? Она остановилась между ними, чуть наклонив голову, рассматривая их так, будто оценивала произведение искусства… Или игрушки. — Вы оба такие… интересные, — продолжила она тихо. — Разные. И одинаковые одновременно. Один — хаос, другой — контроль. Один рушится, другой собирает. Прекрасный баланс. — Мы не твои игрушки. — Сквозь зубы сказал Джон. — Уже нет? — она приподняла бровь. — Как быстро ты вырос. Она подошла ближе к Джону.Слишком близко. Провела пальцами по его щеке, ласково и сексуально. Он даже не отшатнулся, замер от удивления из-за резкого изменения в ее отношении к нему. — Ты был таким удобным, — прошептала она. — Сломанный, голодный, жадный до силы… Ты даже не заметил, как я направляла тебя. Её пальцы скользнули вниз, к его шее, туда, где когда-то был укус. — Ты думал, что учишься контролю сам? Она улыбнулась. — Милый. И тут же отстранилась, словно потеряла интерес. Переключилась. На Пола. Её взгляд стал другим моментально. — А ты… — она медленно подошла к нему. — Ты сюрприз. Пол не двигался. Но внутри всё напряглось. Не от страха, а от предвкушения. Она остановилась перед ним, чуть наклонившись, чтобы их взгляды встретились на одном уровне. — Я не рассчитывала, что ты справишься так быстро. Её голос стал тише и интимнее. — Ты должен был сломаться сильнее… Её пальцы коснулись его подбородка, поднимая лицо чуть выше. — Но ты адаптировался… — протянула она, и в её голосе мелькнуло что-то древнее. — Я уже наблюдала это. После Чёрной смерти, к примеру. Те, кто выживали, очень быстро забывали, кем были раньше. А ты оказался намного сильнее. В её глазах мелькнуло что-то новое. Настоящий интерес и признание. — Это редкость. — Не трогай его. — Фыркнул Джон, резко шагая вперёд. Она даже не повернула головы, но воздух… сжался. И в следующую секунду Джон оказался прижат к стене, будто невидимой силой. Его тело напряглось, но он не мог двинуться. Она скучающе вздохнула. — Я же просила… не мешать. Её внимание снова вернулось к Полу. Как будто Джон перестал существовать. — Видишь ли, — продолжила она, будто читала лекцию, — мне скучно. Она начала медленно обходить его кругом. — Вечность — это ужасно длинное время. Люди думают, что это дар… — она тихо усмехнулась. — Но на самом деле это просто бесконечное повторение. Пол не сразу понял, что именно изменилось. Это было не действие, это было ощущение. То, как она вдруг стала мягче. Теплее. Ближе. Её внимание, ещё мгновение назад полностью сосредоточенное на нём, теперь словно рассеялось — и он впервые почувствовал, как оно… смещается. К Джону. Она повернулась чуть медленнее, чем нужно. Словно нарочно давая Полу время это заметить. Её взгляд скользнул по Джону: оценивающий, соблазнительный, почти игривый. Но в глубине этого взгляда не было ни интереса, ни настоящего влечения. — Всё ещё такой напряжённый… — тихо произнесла она, подходя ближе к Джону. — Ты держишься лучше, чем раньше. Её голос звучал почти ласково. Но в нём пряталась насмешка. Она остановилась рядом с ним, слишком близко для случайности. Её присутствие будто заполнило пространство, вытесняя воздух, заставляя внимание концентрироваться только на ней. Пол не двигался. Он чувствовал, как какие-то иголки мучают его сердце… Она подняла руку и, почти небрежно, коснулась Джона — не как жест привязанности, а как проверку реакции, как если бы проверяла, насколько хорошо работает механизм. Её движения были уверенными, спокойными… лишёнными спешки. — Видишь, — сказала она чуть тише, но так, чтобы Пол слышал каждое слово, — иногда достаточно просто направить внимание в нужную сторону. Её взгляд на мгновение встретился с взглядом Пола. И в нём не было извинения или сомнения, только лишь холодное, почти научное любопытство — наблюдение за тем, как он реагирует. Страдает? Чувствует безразличие? Злится? Терпит? Как меняется внутри, даже если снаружи остаётся неподвижным. Джон напрягся, но сначала не отстранился. И это тоже не ускользнуло от неё. Она слегка улыбнулась — не ему. Ситуации. — Удивительно, как легко вы оба становитесь… предсказуемыми, — произнесла она мягко, почти задумчиво. Пол наконец отвёл взгляд. Он уже понял её игру и намерения. Она играла на его нервах, испытывала его, в каком то роде даже играла, в которой он уже участвует. Всё, чтобы она наблюдала и глумилась. Джон попытался сделать шаг назад, хотел возразить, высказать хоть что-то. Но она легко взмахнула рукой, и невидимая сила остановила его движение. Он не мог даже дышать свободно, словно её присутствие стало плотным барьером, физически сдерживающим его. Пол смотрел на это, и его взгляд невольно упал на Джона. Было совершенно не важно как сильно Пол заставлял себя убедить в том, что ему всё равно — нет. Она ему не безразлична. Он влюблен. Уже. Ну, она же ко мне интерес проявила первее, чем к Джону, да? Джон хотел сказать что-то, резко, почти отчаянно. Потребовать становить это. Но слова застряли.Не потому что он передумал, а потому что не мог. Невидимая сила удерживала его на месте, мягко, но непреклонно. Он чувствовал её, как давление в воздухе, как чужую волю, которая спокойно решила, что его движение сейчас не имеет значения. Пол стоял напротив неё, и в его взгляде было что-то другое, не сопротивление, не раздражение. Там было притяжение. Тёплое, почти болезненно искреннее. Он уже не просто наблюдал за ней, а буквально тянулся к ней, даже не до конца осознавая, насколько сильно. Он смотрел на Пола и вампиршу, и в этом взгляде было слишком много несказанного: напряжение, надежда, страх потерять и желание быть замеченным именно Полом, не кем-то другим, не ею, а только им, но Пол, напротив, уже не выглядел отстранённым или обороняющимся — в его взгляде появилось притяжение, тёплое, искреннее, почти уязвимое, которое Джон узнал слишком хорошо, чтобы перепутать с чем-то ещё, и именно это стало болезненным ударом, потому что это притяжение было направлено не на него. Джон искал в лице Пола хоть какой-то намёк на ответ, на знакомый сигнал, на то, что между ними всё ещё есть то, что он так бережно внутри себя называл чем-то большим, чем дружба, но видел лишь, как внимание Пола постепенно и необратимо смещается к ней — к её спокойствию, её уверенности, её мягкой, но очевидной власти над пространством и над ним самим, и это смещение происходило не резко, а плавно, как будто кто-то аккуратно переставлял фокус его мира, и в какой-то момент Джон осознал, что наблюдает не за временным интересом, а за настоящим чувством, которое зарождается прямо сейчас, на его глазах, и это осознание сжало грудь изнутри сильнее любой злости. Вампирша же оставалась спокойной, почти расслабленной, будто вся сцена была для неё не конфликтом, а хорошо знакомым сценарием, в котором она уже знала каждую реакцию заранее; её внимание к Полу было мягким, чуть более тёплым, чем к остальным, в нём чувствовалась забота, которая выглядела почти настоящей, и именно это делало её особенно опасной, потому что в этом не было грубого давления — только тонкое, постепенное вовлечение, от которого невозможно отстраниться, не заметив, как ты уже внутри; и Джон видел это, понимал это, но всё равно не мог отвести взгляд, потому что в глубине, несмотря на всё происходящее, он всё ещё надеялся на одно, что Пол посмотрит на него так же, как он смотрит на Пола, но этот взгляд больше не возвращался, и в этом было не просто отвержение, а медленное, почти незаметное исчезновение чего-то, что он считал своим. Она слегка склонила голову, словно Джон действительно представлял для неё интерес: не как личность, а как занятный объект наблюдения, и на её губах появилась тонкая, почти лениво-насмешливая улыбка, в которой не было ни злости, ни раздражения, только спокойное, уверенное превосходство; её взгляд скользнул по нему медленно, оценивающе, будто она позволяла себе роскошь разбирать его по частям, и в этой паузе было больше давления, чем в любых прямых словах. — Ты всё ещё пытаешься выглядеть значимым, — произнесла она мягко, почти задумчиво, как будто делилась наблюдением, а не выносила суждение, — это… трогательно, правда. Но ты держишься за это слишком отчаянно, и именно это тебя выдаёт. Её внимание на мгновение перешло к Полу, и это переключение было сделано так естественно, будто Джон уже выпал из уравнения, и именно это было самым болезненным: не резкое игнорирование, а спокойное признание его неважности. — Смотри, — продолжила она, обращаясь уже чуть больше к Полу, но всё ещё говоря так, чтобы Джон слышал каждое слово, — он думает, что его реакция что-то значит. Что его напряжение, его злость или его… чувства делают его сильнее. Но на деле это просто шум. Её взгляд снова вернулся к Джону, и в нём мелькнуло что-то холодное, почти научное, как интерес исследователя к предсказуемому результату. Глаза Маккартни внезапно почувствовалась более мокрыми. Вампирша прижалась к Джону — не в объятии. Пол и сам не мог поверить, что влюбился так быстро, но что удивляло больше, так это то, как сильно он влюбился. Он прекрасно знал, что она форсировала эту привязанность, но с каждой секундой этим чувствам было всё сложнее и сложнее противостоять. Хотелось прогнать паршивца куда подальше и остаться наедине с этой потрясающей женщиной… Ведь то, как она смотрит на Пола даже во время того, как она теряться задом об Джона, громко говорит о том, как Пол все же интересен ей больше… По крайней мере так он себя успокаивал. — Ты, Джон, вроде бы ненавидел меня, а сейчас пускатель слюни, как какой-то грязный, перевозбужденный пёс. — ласково и в то же время дразнящие наблюдала она. — Заткнись! Ты сама знаешь, что контролируешь моими движениями, а я… — А ты? — резко перебила она. — А ты не тратишь ни капли усилий, чтобы противостоять мне. Она лишь выгнулась сильнее, а руки Джона сами по себе соскользнули с её бедер к талии и продолжали вести путь вверх по её телу. Вампирша в этот момент казалась вовсе не таинственной, древней наблюдательной истории — она была злобной дьяволицей, полной похоти, эротикой и эгоизмом. Всё шоу, которое она устраивала перед бедным Полом выглядело слишком правдоподобным, обидным и болезненным… Но в тоже время горячим. Руки Джона, вместо которых Пол отчаянно хотел увидеть свои, сжали её мягкую грудь, а бедра продолжали неистово выдавливаться в ее пышные формы сзади с таким энтузиазмом, будто от этого зависела его жизнь. Заметив хмурость и разочарование, которые Пол уже был не способен прятать, она будто специально начала подбрасывать масла в огонь. Она демонстративно застонала своим сладким и мелодичным голоском — Пол даже моргнуть не успел, они оба уже были полуголые. Она жадно скакала на нём, назло всем видом показывая, что получает от этого слишком много удовольствия. Пальцы Джона начали медленно крутить её соски, не сильно и не слабо — издевательски властно. Полу сразу вспомнилась та же власть, которую Джон имел над ним, когда он ещё был слабым и безнадежным человеком. Шрам от этой травмы зашипел с нависающей обидой, что только сильнее заставило его ревновать. Ведь она, в отличии от Джона, понимает меня, не так ли?.. Но гнусные и тягостные шепоты неуверенности и переживания в голове Пола замолчали, так как стоны и страсть в их действиях только усиливалась. Неужели она и вправду выбрала этого никудышного паразита? — Единственное, что спасает тебя… Джон… Это твоя нелепая и чрезмерная уверенность в себе. — Простонал а она, после чего переключилась на более нормальный тон. — Хотя… Я вообще понятия не имею, что вызывает это самоуважение, с таким то маленьким… Не закончив предложение, она резко выгнулась назад, заставляя Джона кончить и громко простонать со смесью отображения горячей волны удовольствия по всему его телу и досады из-за её унижения касаемо размера мужского достоинства. Она хлестко отстранилась, жадность и похоть пропали в ее холодных глазах, будто от роду там такого не было. Появилось презрение, высокомерие. Но как это понимать? — Ты и вправду заставил меня скучать по Полу. Твои несуразные движения удовлетворить бы могли только фанатку. — Твердо куражилась она. Наблюдая за тем, как чувства лучшего друга пинают на право и на лево, как живодёры несчастную дворнягу, Пол почти сочувственно скривился. Но осознание того, что ему наплевать, било по совести, которую постепенно забирала вампирша… Думал бы он аналогично, если бы Джон не изнасиловал, не травмировал его? Поскольку сейчас, Пол думает далеко не мозгом, а чем то, что находиться ниже. Она намного прекраснее, умнее, красивее, авторитетнее, грациознее… И наконец её взгляд встречается с Маккартни, который словно тысячелетиями ждал, чтобы она бросила этого мерзавца и наконец пришла к нему. — Даже смотреть на тебя приятнее… — Начала она полутоном. — Ты ни разу не вмешался, даже когда твои глаза горели ярко красным. Ты и вправду один из самых интересных мужчин, которых я видела за последние лет так двести. Стойкий, уважительный, достойный, собранный… С каждым прилагательным она приближалась всё сильнее до тех пор, пока не губы не были в сантиметрах от его уха, заставляя его сердце разбухать от счастья. — Ты должен понимать, что всё познается в сравнении… Она говорила почти мечтательным и одновременно поучительным тоном, словно Пол был её другом, которому она жаловалась на проблемы и учила его, как послушного ученика. С этим её руки подползли к поясу, стремясь расстегнуть ремень. — Джон это растяпа. Прямо как в этой песне, которую вы вместе написали. Как же иронично она звучит! Он критиковал в ней того, кем сам являлся… — Рассмеялась она. Пол слегка пошатнулся этим оскорблением в сторону Леннона, но не мог не согласиться с её убедительным, нежным тоном и симпатичной улыбке на её превосходном лице. К тому же, Джон всё-таки заслуживал этого унижения после всего, что он сделал. А она уже тем временем полностью спустила его штаны вместе с надоедливым нижним бельем. В случае с Джоном она долго не ждала и приступила к делу мгновенно, в то время как сейчас она разглядывала член Пола с какой то странной заинтересованностью и восхищением. — Ты во всем лучше него, ты знал это? Даже в таких деталях, как просто быть больше него по размеру. Пол опешил, слегка покраснев от этой причудливой похвалы. Это точно было последним, что он ожидал услышать. Но вся сосредоточенность уплыла к её движениям. Они были даже сексуальнее чем тело. Любой дурак мог бы сказать, что она обладала тысячелетиями опыта. То, как она двигалась было легко и свободно, в добавок ещё и неспеша, красиво, словно она позировала. Но потом, Пола шокировало то, что она не взяла контроль над его телом и дала ему просто прижать её к стене, раздвинуть ноги и вонзиться. Пол был аккуратным и бережным, сохраняя манеры. Он же всё-таки был джентльменом, как ни как. Даже если он осознавал тот факт, что такой женщине, как она, сделать больно практически невозможно. Вампирша наслаждалась каждой секундой, полностью расслабив тело, чтобы хотя бы на полчаса побыть той, о ком заботятся. С его то тактильным обращением, будто она была хрупкой бабочкой, а не могучей вампиршей… Движение его бедер было ритмичным, не слишком быстрым и не слишком медленным — полное олицетворение его собранности. А руки, тем временем, рачительно бродили по её стройному телу и время от времени останавливались на грудях, чтобы уделить время на их ласкание, аналогично с ягодицами. Очень поражала его стойкость и выносливость: дошел до кульминации он только после того, как она была полностью удовлетворена, также как и он. Оба сладко простонали и тяжело дышали. Но даже такая усталость не остановила его от жадных поцелуев и укусов на её шее. — Так и продолжаешь оправдывать мои слова… Как я и говорила: всё познается в сравнении. После того, как Джон никчёмно трахнул меня, Я поняла насколько сильно я по тебе скучала. Как сильно я хотела тебя вместо этого отброса. Это не было просто болью, это было нечто более унизительное, более разъедающее, чем любое физическое страдание, потому что Джон впервые за долгое время ощущал себя не хищником, не тем, кто контролирует, а чем-то вторичным, чем-то оставленным за пределами чужого внимания, и хуже всего было то, что это внимание — всё, чего он хотел было направлено не на него; он видел это в каждом взгляде Пола, в том, как тот смотрел на неё, как замирал, как будто мир сужался до одной единственной точки, и Джон, стоящий рядом, превращался в размытый силуэт, в шум, в помеху, которую можно не замечать, и от этого внутри всё сжималось с такой силой, что становилось трудно дышать, словно его собственная грудная клетка стала слишком тесной для того, что в ней происходило. Он ненавидел её — не просто за то, что она сделала, не за власть, не за насмешки, а за то, как легко она заняла его место, как будто оно никогда ему и не принадлежало, как будто Пол изначально был кем-то, кого можно просто взять, стоит только протянуть руку правильным образом, и это разрушало его изнутри, потому что если это так, значит всё, что было между ним и Полом, всё, что он чувствовал, всё, что он делал, не имело той силы, которую он себе приписывал. Но за этой ненавистью, густой и горячей, как расплавленный металл, скрывалось нечто ещё более опасное: страх, тихий, липкий, неотступный, тот самый, который не кричит, а шепчет, и от этого проникает глубже: страх, что он уже проиграл, что Пол уже не вернётся, что даже если он будет стоять рядом, даже если будет говорить, касаться, держать — это будет не то, не то, что раньше, потому что в голове Пола уже поселилось нечто чужое, нечто, что он не может вырвать силой. И именно в этот момент, когда страх почти начал брать верх, в Джоне щёлкнуло что-то резкое, холодное, почти болезненно ясное, как будто внутри него включился механизм, который раньше он старался не трогать, потому что знал, к чему это ведёт. Если он не может вырвать это чувство силой, значит он сделает это иначе. Он не будет ломать Пола, это он уже понял, слишком хорошо понял, потому что каждый раз, когда он пытался давить, контролировать, подчинять, он только отдалял его, делал из него не союзника, а противника, и сейчас это было последнее, что ему нужно. Нет, это должно быть иначе. Точнее. Тоньше. Он заставит Пола разлюбить её не через запрет, а через разочарование. Он покажет, что она не спасение, не нечто великое и непостижимое, а всего лишь… пустота, красиво упакованная, холодная, бесконечно повторяющаяся. Он даст Полу время увидеть это самому, но при этом будет рядом, всегда рядом, как единственная точка опоры, как единственное место, где есть что-то настоящее, пусть даже болезненное. Он посмотрел на Пола, и в этом взгляде больше не было той открытой, почти отчаянной мольбы, которая была раньше; вместо этого там появилась сосредоточенность, тяжёлая, почти пугающая, как у человека, который принял решение и больше не собирается от него отступать. Он не будет умолять. Не будет делить. Не будет проигрывать. Пол не станет чьей-то игрушкой, не станет чьим-то развлечением, не пока Джон ещё способен что-то с этим сделать. И если для этого ему придётся стать терпеливым, холодным, расчётливым; если придётся ждать, притворяться, даже отступать — он сделает это. Потому что в отличие от неё, в отличие от её скуки, его чувство не исчезнет. Оно может искривиться, стать жёстче, опаснее, но не исчезнет. Джона переполняло всё сразу — ревность, густая и жгучая, как яд, который не убивает сразу, а медленно разъедает изнутри; любовь, от которой невозможно было избавиться, сколько бы боли она ни приносила; и отчаянное, почти болезненное желание вернуть то, что он считал своим, вернуть Пола не как трофей, не как победу, а как единственное, что удерживало его от окончательного падения в ту пустоту, в которую он сам себя загнал; он смотрел на него и чувствовал, как внутри всё ломается и собирается заново, как будто каждая эмоция тянула в свою сторону, не давая ни покоя, ни ясности, и в этом хаосе было только одно, что оставалось неизменным: он не отпустит, не отступит, не позволит никому, даже ей, вырвать Пола из его жизни, потому что без него всё теряло смысл, превращалось в бессмысленный шум, в холодное существование без цели, и если раньше в его чувствах было что-то мягкое, почти наивное, то теперь оно стало другим, более тёмным, более упрямым, почти одержимым, и в этой одержимости уже не было сомнений, только тихая, пугающая решимость довести всё до конца, какой бы ценой это ни обернулось.