Bloody Kiss

Пустота наступила не сразу, она не обрушилась внезапно, не разорвала пространство громким отсутствием, а медленно вползла в него, как холодный туман, заполняя каждую щель, каждую мысль, каждое ощущение, пока не стало невозможно сделать вдох без этого липкого, навязчивого чувства нехватки чего-то важного, чего-то, что ещё недавно было здесь, рядом, почти осязаемо, почти неотделимо от самого Пола; он не мог точно определить, чего именно лишился, но его тело знало это раньше разума, реагируя странной, беспокойной энергией, которая не находила выхода, заставляя его двигаться без цели, ходить из угла в угол, замирать на месте, словно прислушиваясь к чему-то, что больше не звучало, но всё ещё эхом отдавалось где-то глубоко внутри него. Каждое движение было чуть резче, чем нужно, каждое дыхание — чуть глубже, будто он пытался заполнить собой то пространство, которое осталось после неё, и это было бесполезно, потому что её отсутствие ощущалось не как пустое место, а как вырванная часть, как будто из него самого что-то аккуратно извлекли, оставив только странную, тянущую боль, которая не проходила и не усиливалась, а просто существовала, не давая забыть о себе ни на секунду. Мысли путались, возвращаясь к ней снова и снова, не как к воспоминанию, а как к необходимости, как к чему-то, что должно было быть рядом по праву, и от этого становилось только хуже, потому что в этом не было логики, не было выбора, только притяжение, почти физическое, почти болезненное, заставляющее его невольно искать её в каждой тени, в каждом колебании воздуха, в каждом едва уловимом запахе, который хоть на мгновение мог показаться знакомым. Раздражение росло вместе с этим чувством, накладываясь на него, искажая его, превращая в нечто более резкое, более угловатое, потому что Пол начинал осознавать собственную зависимость и не мог с этим смириться, не мог принять тот факт, что его мысли, его чувства, его внимание так легко были смещены, направлены, захвачены кем-то другим, и это злило его почти так же сильно, как и сама пустота, потому что в этом была слабость, а слабость он не переносил; он останавливался, резко, почти с усилием, будто пытаясь поймать себя на месте, заставить остановиться не только тело, но и этот бесконечный поток внутри, но это не помогало, потому что тишина только усиливала всё, делала каждую мысль громче, каждое ощущение — отчётливее, и в этой тишине её отсутствие становилось почти присутствием, навязчивым, неотступным, не дающим уйти дальше, не позволяющим просто забыть и двигаться вперёд. Он не называл это тоской, не позволял себе таких слов, но в том, как он сжимал пальцы, как напрягались его плечи, как взгляд снова и снова возвращался к пустоте, где её уже не было, было слишком много от этого, чтобы это можно было отрицать, и самое неприятное заключалось в том, что вместе с этим в нём начинало рождаться нечто ещё более тревожное — тихое, почти незаметное сомнение, едва различимое на фоне всего остального, но уже существующее, уже пустившее корни, потому что чем дольше он оставался в этом состоянии, тем отчётливее становился вопрос, который он пока не решался сформулировать до конца, но который уже нельзя было полностью заглушить. Пол не сразу понял, что именно в нём сломалось в тот момент, когда она исчезла, не оставив после себя ни следа, ни запаха, ни даже той тонкой, едва уловимой тени присутствия, которая раньше наполняла пространство вокруг неё. Сначала это было похоже на растерянность, на обычную человеческую потерю, но очень быстро это чувство переросло во что-то более вязкое, более тяжёлое, почти болезненно навязчивое. Мысли о ней не просто приходили — они вгрызались в сознание, вытесняя всё остальное, и чем больше он пытался ухватиться за рациональность, тем сильнее ускользала от него логика. Он не мог позволить себе даже на мгновение подумать о том, что она ушла по собственной воле. Это было невозможно. Неправильно. Противоестественно. Мир должен был подстроиться под объяснение, в котором она оставалась безупречной, желанной, недосягаемой и, главное, не виновной ни в чём. Он искал причины вокруг, цепляясь за любую деталь, за любой намёк, который можно было бы превратить в оправдание. Виноваты были обстоятельства, виноват был этот новый, чужой мир, в котором он оказался, виновата была сама природа вампирского существования, которая якобы разлучила их. Виноват был Джон — тихо, глубоко, почти неосознанно, но эта мысль возвращалась снова и снова, как заноза под кожей. Возможно, он что-то сделал. Возможно, он спугнул её. Возможно, его присутствие, его чувства, его слабость разрушили то хрупкое равновесие, которое удерживало её рядом. Пол не произносил этого вслух, но внутри него выстраивалась целая система обвинений, сложная и изощрённая, где каждый элемент реальности искажал истину в пользу одного-единственного вывода: она не могла уйти просто так. И чем сильнее становилась эта убеждённость, тем глубже он погружался в отрицание. Любая мысль, которая хоть на секунду касалась идеи, что она могла играть с ним, что её чувства могли быть не такими чистыми и искренними, как он хотел верить, мгновенно отбрасывалась, словно что-то внутри него резко перекрывало доступ к этим рассуждениям. Это было почти физическое ощущение — как будто невидимая рука мягко, но настойчиво направляла его мысли в нужную сторону, не позволяя им отклоняться. Он не замечал этого контроля, не осознавал его природу, но подчинялся ему без сопротивления. В его сознании она оставалась идеальной, почти возвышенной фигурой, чья власть над ним казалась не только естественной, но и заслуженной. И в этой искажённой, заколдованной логике не оставалось места для Джона. Всё хорошее, что когда-то связывало их, словно поблекло, утратило значимость, стало чем-то далёким и неважным. Любая попытка вспомнить тепло, доверие или даже простую близость наталкивалась на глухую стену безразличия. Джон был рядом, но как будто находился по ту сторону стекла, не имея возможности достучаться. Пол видел его, слышал, но не чувствовал. Его присутствие не приносило утешения, не вызывало отклика, а иногда даже раздражало, как назойливый шум, отвлекающий от единственно важной мысли — от неё. И всё это происходило так незаметно, так плавно, что Пол искренне считал эти чувства своими. Он не видел в них ничего навязанного, ничего чужого. Наоборот, ему казалось, что именно сейчас он наконец-то понимает, что для него по-настоящему важно. Его привязанность, его почти болезненное восхищение, его неспособность усомниться в ней — всё это казалось ему проявлением глубины его собственной души, а не результатом чужого вмешательства. И в этом заключалась самая опасная часть её магии: она не ломала его, не подавляла, а лишь незаметно направляла, позволяя ему самому выстраивать ту реальность, в которой она всегда оставалась безупречной, а все остальные — второстепенными и легко заменимыми. Джон чувствовал это почти физически, как будто в груди у него медленно и методично проворачивали ржавый нож, не давая ни зажить, ни окончательно разорваться. Ревность не приходила вспышками — она текла непрерывно, густо, отравляя каждую мысль, каждое воспоминание, каждое мгновение, проведённое рядом с Полом, который теперь смотрел куда-то сквозь него, мимо него, туда, где уже не было ни реальности, ни здравого смысла, а только её образ, созданный чужой волей и укреплённый чем-то куда более тёмным, чем простое влечение. Джон видел это. Он не просто догадывался — он понимал, чувствовал, как эта связь неестественна, как она слишком гладко вросла в сознание Пола, вытеснив всё остальное, как будто его самого никогда и не существовало в той жизни, где раньше было место для них двоих. И от этого понимания становилось только хуже. Потому что вместе с яростью приходило осознание собственной вины. Он прокручивал в голове каждое своё действие, каждое слово, каждый жест, насилие, которым он когда-то ломал Пола, подчинял, давил, унижал, убеждая себя, что это сила, что это власть, что это единственный способ удержать его рядом. Теперь же это выглядело иначе. Теперь это было похоже на тщательно выстроенную ловушку, в которую он сам же и загнал того, кого хотел удержать. И самое страшное было в том, что он начинал подозревать — это не были полностью его решения. Эти вспышки жестокости, эти моменты, когда он терял контроль, когда наслаждался страхом Пола — они ощущались чужими, как будто кто-то незаметно подталкивал его, усиливал худшие стороны, доводил их до крайности, наблюдая за результатом с холодным интересом. Она. Мысль о ней вызывала у Джона не просто злость — это было что-то более глубокое, почти первобытное. Ненависть, смешанная с бессилием. Он начинал видеть цепочку, понимать, как всё было устроено: сначала он сам — сломанный, ведомый, поддающийся инстинктам, затем Пол, которого нужно было оттолкнуть, напугать, заставить отвернуться, чтобы освободить место для неё. Чтобы, когда она появится, он уже был готов ненавидеть Джона, был готов искать утешение в другом источнике, более мягком, более «идеальном». Она не просто вмешалась, она выстроила всё это, как сложную партию, где каждый их шаг был предсказан заранее. И Джон, со всей своей гордостью, со всей своей уверенностью в собственной силе, оказался всего лишь фигурой, которую передвинули туда, куда было нужно. Это унижало сильнее всего. Не то, что Пол выбрал не его. А то, что у Пола даже не было настоящего выбора. И всё же, несмотря на эту ярость, несмотря на желание разорвать всё вокруг, в нём оставалось нечто гораздо более упрямое и опасное — любовь. Она не исчезла, не ослабла, наоборот, стала болезненно острой, почти отчаянной. Он смотрел на Пола и видел не того холодного, отстранённого вампира, каким тот становился, а того самого человека, которого он когда-то знал, которого он сломал, которого он теперь, возможно, окончательно терял. И мысль о том, что это не конец, что это ещё можно изменить, начинала медленно укореняться в его сознании, вытесняя хаос. Джон не был глупым. Он знал, что силой здесь ничего не добиться. Он уже попробовал и проиграл. Прямое давление, агрессия, контроль: всё это только оттолкнуло Пола дальше, прямо в её руки. Значит, нужен был другой путь. Более тонкий. Более опасный. Такой, где он сам перестанет быть угрозой и станет… чем-то другим. Напоминанием. Тенью прошлого, которая не исчезает, сколько бы её ни пытались стереть. Он должен был вернуть доверие, не требуя его. Вернуть тепло, не навязывая его. Он должен был заставить Пола почувствовать разницу между тем, что навязано, и тем, что было настоящим. И где-то глубоко внутри него уже начинал складываться план. Не чёткий, не до конца оформленный, но достаточно ясный в своей сути: он не будет бороться с ней напрямую. Он будет разбирать её влияние изнутри, медленно, терпеливо, шаг за шагом, находя трещины в той идеальной картине, которую она создала. Он будет ждать, наблюдать, говорить ровно столько, сколько нужно, и молчать тогда, когда слова только навредят. Он будет рядом, даже если Пол этого не хочет, даже если он его отталкивает. Потому что в отличие от неё, Джон не игрался. Он собирался вернуть его. Её магия, или что-то в этом роде, действовала на Джона уже меньше ведь он становился более сильным с каждым опытом… Пол оказался в её ловушке. Если для Пола её отсутствие стало невыносимой ломкой, а для Джона точкой отсчёта для холодного, выверенного плана, то для неё самой это было лишь лёгкое, ленивое движение рукой, как если бы она отложила книгу, которая на время перестала её развлекать. Она наблюдала издалека, не спеша возвращаться, позволяя времени сделать за неё большую часть работы, ведь ничто не укрепляет чувства сильнее, чем внезапное отсутствие. В тени, скрытая от их восприятия, она чувствовала, как Пол медленно разрушается без неё, как его мысли зацикливаются, как его разум, уже однажды подчинённый, сам продолжает достраивать её образ, доводя его до совершенства, которого в реальности даже не существовало. Это забавляло её. В этом было нечто почти художественное: наблюдать, как созданная ею иллюзия начинает жить собственной жизнью, как её влияние укореняется настолько глубоко, что больше не требует её постоянного присутствия. И всё же, за этой лёгкой, почти игривой жестокостью скрывалось нечто большее, чем просто скука. Пол оказался интереснее, чем она предполагала. Его сопротивление, его внутренняя сила, его способность всё ещё где-то на глубине оставаться собой, всё это делало игру не просто развлечением, а чем-то, что начинало вызывать в ней слабый, едва заметный отклик, который она не спешила называть чувством, но который уже нельзя было полностью игнорировать. Именно поэтому она не уничтожила его сразу, не сломала окончательно, не превратила в послушную тень. Ей было важно, чтобы он оставался живым, чтобы он продолжал бороться, пусть даже бессознательно. Потому что только так он мог продолжать её удивлять. — Мне не нравится, что ты молчишь, — тихо произнёс Джон, не отрывая от него взгляда, стараясь удержать голос ровным. — Ты думаешь, если будешь сидеть так, будто меня здесь нет, это что-то изменит? Пол чуть повёл головой, словно слова дошли до него с опозданием, и медленно перевёл взгляд на Джона. — Ты не понимаешь, — сказал он спокойно, почти равнодушно. — Ты вообще ничего не понимаешь. Джон усмехнулся, но в этой усмешке не было ни капли веселья. — Конечно, удобно так думать, да, — ответил он, слегка наклоняясь вперёд. — Если я ничего не понимаю, значит, ты можешь не объяснять. Значит, можно просто сидеть и… ждать её, да? Пол резко отвёл взгляд, и на секунду в его лице мелькнуло раздражение. — Не смей говорить о ней так, — тихо, но жёстко сказал он. — Ты ведёшь себя, как влюбленный подросток, который, во первых, не в состоянии контролировать эмоции, а во вторых, пытается видеть вещи, которых нет. — Я сказал не смей говорить так о ней! Рот закрой! Ты не имеешь права! — А ты имеешь? — сразу ответил Джон, и голос его стал ниже. — Ты имеешь право сидеть здесь и делать вид, что она — единственное, что имеет значение? Как будто всё остальное просто… исчезло? — Она не исчезла, — перебил Пол, и в его голосе появилась твёрдость. — Она не могла просто уйти. Что-то случилось. Джон на секунду закрыл глаза, будто сдерживая резкость, и медленно выдохнул. — Пол… — начал он осторожнее. — Что может случиться с древней вампиршей… Ты слышишь себя? Ты правда думаешь, что она… просто жертва обстоятельств? — Да, — резко ответил Пол, слишком быстро. — Именно так. — И ни на секунду не допускаешь, что она могла уйти сама? — тихо добавил Джон. Пол напрягся, едва заметно, но этого было достаточно. — Нет, — наконец сказал он, и это прозвучало как запрет. — Это не она. Джон усмехнулся снова, но уже устало. — Конечно… — пробормотал он. — Не она. Это кто угодно, только не она. — Ты опять начинаешь, — холодно сказал Пол. — Если ты хочешь сказать, что она… что она играла со мной, можешь даже не пытаться. — Я ничего не хочу сказать, — быстро ответил Джон, поднимая руки. — Я просто пытаюсь понять, почему ты готов обвинить кого угодно — даже меня — но только не её. — Потому что она не такая, — резко сказал Пол, и в его голосе прозвучала почти ярость. — Ты её не знаешь. — Я знаю достаточно, — тихо, но жёстко ответил Джон, — чтобы видеть, что с тобой происходит. — И что же? — с вызовом спросил Пол, наклоняясь вперёд. — Давай, скажи. — Ты не видишь ничего, кроме неё, — сказал Джон медленно. — Ты не слышишь, не думаешь. Ты даже не сомневаешься. Это не похоже на тебя, Пол. Пол замер на секунду, и в его взгляде мелькнуло сомнение, но затем исчезло. — Может быть, я просто наконец понимаю, что для меня важно, — сказал он тише, но упрямо. Джон покачал головой. — Нет, — тихо ответил он. — Ты не понимаешь. Ты просто… не можешь сейчас думать иначе. Пол нахмурился, и в его взгляде появилась подозрительность. — Что ты имеешь в виду? — Ничего, — быстро сказал Джон, отводя взгляд. — Просто… забудь. — Нет, не забуду, — жёстко сказал Пол. — Ты что-то знаешь. — Я знаю только то, что ты сейчас не похож на себя, — сказал Джон, снова глядя на него. — И мне это не нравится. Пол смотрел на него долго, слишком долго. — Она вернётся, — наконец сказал он, уже тише. — Она не могла просто исчезнуть. Джон сделал паузу. — А если нет? — тихо спросил он. Пол ничего не ответил. Тишина повисла тяжёлым слоем между ними, словно воздух сам устал от напряжения и отказался двигаться дальше. Пол всё ещё стоял с тем же упрямым выражением, взгляд его был острым, почти обвиняющим, но где-то глубже в нём уже начинала тлеть усталость от спора, от собственных мыслей, от невозможности доказать то, во что он так отчаянно хотел верить. Джон смотрел на него ещё секунду, словно собирался продолжить, словно слова уже стояли у него на языке, но вдруг что-то в нём резко оборвалось. Он отвёл взгляд, провёл рукой по лицу, будто стирая с него остатки эмоций, и когда снова заговорил, его голос был уже другим: ровнее, спокойнее, почти деловым. — Нам нужно подумать о группе, — сказал он, будто разговор до этого вообще не существовал. — Мы не можем просто исчезнуть. Пол нахмурился сильнее, почти с раздражением. — Серьёзно? — его голос стал холоднее. — Вот сейчас ты решил об этом поговорить? Джон даже не посмотрел на него. — Да, сейчас, — спокойно ответил он. — Потому что если мы не начнём думать об этом сейчас, потом будет поздно. — Мне плевать на это сейчас, — резко сказал Пол, отворачиваясь. — Есть вещи поважнее. — Нет, — тихо, но твёрдо перебил Джон. — Нет, Пол. Ты можешь делать вид, что есть, но это не отменяет того, что происходит вокруг. Мы не какие-то… отшельники, которых никто не заметит. Мы это мы. Леннон и Маккартни. Пол усмехнулся коротко, но без юмора. — И что? — бросил он. — Предлагаешь выйти на сцену и сыграть, как будто всё нормально? — Я предлагаю не разрушать всё окончательно, — ответил Джон, наконец поднимая взгляд на него. — Потому что это единственное, что у нас осталось, что ещё… настоящее. Пол замолчал, но напряжение в его плечах не исчезло. — Настоящее, — повторил он тихо, с едва заметной горечью. — Ты серьёзно сейчас это говоришь? — Да, — спокойно сказал Джон. — Потому что это то, что не зависит от… всего этого. Он не произнёс её имя, но оно всё равно повисло между ними. Пол отвёл взгляд, снова уходя куда-то в свои мысли, и на секунду показалось, что разговор снова ускользнёт, растворится, как все предыдущие попытки. Но Джон не остановился. — Если мы пропадём, — продолжил он, уже более размеренно, почти рассуждая вслух, — начнутся вопросы. Пресса, менеджеры, люди… Ты знаешь, как это работает. Это не то, что можно просто… выключить. Пол тяжело выдохнул, всё ещё не глядя на него. — Ты опять про это, — пробормотал он. — Про менеджмент, про людей… Как будто это имеет значение. — Имеет, — спокойно ответил Джон. — Потому что это даёт нам прикрытие. Пол чуть повернул голову, взгляд его стал менее острым, больше задумчивым. — Прикрытие? — переспросил он. — Да, — кивнул Джон. — Если мы остаёмся теми, кем нас знают, никто не будет копать глубже. Никто не будет задавать лишних вопросов. Мы просто… продолжаем. Пол молчал, и на этот раз это молчание было другим. Не глухим, не отталкивающим, а скорее напряжённым, но размышляющим. — А если не получится? — наконец тихо спросил он. — Если… что-то пойдёт не так? — Тогда будем разбираться, — ответил Джон без колебаний. — Но это лучше, чем сидеть здесь и ждать. Пол чуть поморщился, будто последнее слово задело его, напомнило о том, о чём он старался не думать. — Я не просто жду, — тихо сказал он, но уже без прежней резкости. — Я знаю, — мягче ответил Джон, и это было почти правдой. — Но это не отменяет остального. Снова повисла пауза, но теперь она уже не давила так сильно. Пол провёл рукой по волосам, словно пытаясь привести мысли в порядок. — И что ты предлагаешь? — спросил он наконец, чуть тише, почти устало. Джон едва заметно выдохнул, как будто ждал этого момента. — Сначала — ничего резкого, — сказал он. — Не исчезаем, не отменяем всё подряд. Держим видимость. Появляемся там, где нужно. Даём понять, что всё под контролем. Пол слушал, и в его лице постепенно исчезала та жёсткость, которая была раньше. Он всё ещё думал о ней — это было видно — но теперь эти мысли уже не перекрывали всё остальное полностью. — А Джордж и Ринго? — спросил он, и в голосе его появилась привычная, почти человеческая нотка. — Им ничего не нужно знать, — ответил Джон. — По крайней мере сейчас. Чем меньше людей в этом замешано, тем лучше. Пол кивнул медленно, как будто примеряя это решение на себя. — Ну да, — пробормотал он. Джон внимательно смотрел на него, стараясь не выдать облегчения. — Мы справимся, — добавил он тише. Пол поднял на него взгляд, и в этот раз в нём уже не было той холодной отстранённости. Там всё ещё была усталость, тень боли, и где-то глубоко, всё та же привязанность к ней, но рядом с этим появилось что-то ещё, более знакомое. — Надеюсь, — сказал он тихо. И впервые за долгое время между ними не было ощущения, что они стоят по разные стороны. Комната всё ещё хранила остатки прежнего напряжения, но теперь оно уже не было таким острым, не резало, а скорее лежало где-то на дне, тяжёлым осадком, который никуда не делся, но перестал душить. Разговор о группе будто дал им обоим передышку, тонкую, хрупкую возможность говорить, не задевая самые болезненные точки напрямую. И всё же тишина, которая наступила после, не была пустой. Она была наполнена тем, что оставалось несказанным. Джон сидел чуть в стороне, опустив взгляд, и впервые за долгое время в его позе не было ни напряжённой уверенности, ни попытки казаться сильнее, чем он есть. Плечи его были чуть опущены, пальцы лениво переплетались, словно он не знал, куда деть руки, и это простое, почти человеческое жестовое беспокойство делало его каким-то… другим. Не тем, кто давил, контролировал, навязывал, а тем, кто остался после всего этого. — Знаешь… — начал он тихо, будто не был до конца уверен, стоит ли вообще говорить. Пол поднял на него взгляд, уже без прежней резкости, но всё ещё настороженно, словно ожидал подвоха. — Что? — спросил он, коротко, но не холодно. Джон усмехнулся едва заметно, но эта усмешка была больше про себя, чем про что-то внешнее. — Я, наверное, должен был сказать это раньше, — продолжил он, не глядя на Пола. — Но… тогда я бы всё равно сказал это не так. Пол нахмурился чуть сильнее, не понимая, к чему он ведёт, но не перебивая. — Я был… — Джон замолчал на секунду, будто подбирая слово, но ни одно не казалось достаточно точным. — Я был ужасен, Пол. — Я знаю, — наконец сказал он, но в его голосе не было злости. Скорее констатация. Джон кивнул, будто и не ожидал другого ответа. — Да, — тихо согласился он. — Жалеешь? — переспросил он, будто проверяя, насколько это искренне. Джон выдержал его взгляд. — Да, — сказал он. — Потому что это был ты. Пол нахмурился, не до конца понимая. — В смысле? Джон чуть качнул головой, как будто это было очевидно. — Потому что это ты, Пол, — повторил он тише.— Не кто-то. Не просто… человек. Ты. В этих словах не было пафоса, но было что-то личное, почти болезненное. Пол отвёл взгляд, и в его лице на мгновение мелькнула растерянность, словно он не знал, что с этим делать. — Я… — начал Джон, но замолчал, будто не решаясь сказать дальше. Пол снова посмотрел на него. — Что? Джон на секунду закрыл глаза, а когда открыл, в его взгляде было то, что он обычно скрывал. — Я люблю тебя, — сказал он тихо. — Я не был просто «ужасным», Пол… — голос его сорвался, и он тихо усмехнулся, но в этом звуке не было ни капли веселья. — Я был… — Не надо, — перебил Пол, даже не глядя на него. — Не надо делать вид, что ты сейчас что-то «раскрываешь». Я всё помню. Джон замер. Эти слова прозвучали спокойно, почти холодно, но в них было что-то гораздо хуже крика. — Пол, я… — Нет. — Он перебил его резко, но без повышения голоса. — Я помню всё. Каждую секунду. Не надо мне объяснять, что ты сделал. Тишина повисла между ними, натянутая до предела. — Я помню, как ты смотрел на меня. — Продолжил Пол уже медленнее. — Как будто я был… чем-то. Не человеком. Не другом. Даже не жертвой. Чем-то, что тебе просто… можно. Джон опустил взгляд. — Я помню, как ты остановился… на секунду. — Голос Пола дрогнул, но он удержал себя. — Ты ведь остановился. Я это видел. Ты посмотрел на меня… и у тебя был выбор. Джон сжал кулаки. — И ты выбрал продолжить. Эти слова ударили сильнее любого крика. — Пол, я не… — Не что? — Он наконец поднял глаза. — Не понимал? Не контролировал? Не знал? Он шагнул ближе. — Ты знал. Ты всегда знал больше, чем говорил. Джон тяжело выдохнул. — Я знал достаточно, чтобы остановиться, — признался он тихо. — Но не сделал этого. — Вот именно. Пол отвернулся, словно не мог больше на него смотреть. — И самое отвратительное… — он усмехнулся, но это была пустая, сломанная усмешка. — Ты потом лежал рядом. Как будто ничего не произошло. Как будто я… не был сломан. Джон резко поднял голову. — Я думал, ты спишь… — Я не спал. — Отрезал Пол. — Я просто не мог пошевелиться. Молчание стало тяжёлым, удушающим. — Я слышал, как ты дышал. — Продолжил Пол. — Чувствовал, как ты… спокойно лежишь рядом. Как будто ты получил всё, что хотел. Джон сделал шаг назад, будто его ударили. — Это не так… — его голос сорвался. — Это было не так, Пол. — А как это было? — тихо спросил Пол, и в этом спокойствии было больше боли, чем в любом крике. — Объясни мне. Джон провёл рукой по волосам, нервно, почти отчаянно. — Я… я потерял контроль. Но не полностью. Я… — он запнулся. — Я чувствовал, что делаю. И именно это… самое ужасное. Пол молчал. — Мне нравилось, что ты рядом. Что ты… не можешь уйти. — Джон говорил всё тише. — Это не была просто жажда. Это было… желание удержать тебя. — Удержать? — Пол тихо усмехнулся. — Так ты это называешь? Джон закрыл глаза на секунду. — Нет. Это было насилие. И я это знаю. Слова повисли в воздухе. — Я выбрал себя. — Продолжил он, уже без оправданий. — Я выбрал силу, контроль… вместо тебя. И я не остановился, потому что не хотел останавливаться. Пол сжал челюсть. — И ты ещё говоришь, что любишь меня? Джон посмотрел на него, и в этом взгляде было что-то отчаянное, почти сломанное. — Да. — После этого? — Именно после этого. — Голос Джона стал твёрже. — Потому что только сейчас я понимаю, что это вообще значит. Пол покачал головой. — Ты понимаешь, что ты сделал? Не просто физически. Ты… сломал что-то во мне. Ты заставил меня сомневаться в каждом воспоминании о тебе. Он сделал шаг назад. — Я не могу понять, где ты настоящий. Там, когда мы смеялись? Или там, когда ты… — не договорил он. Джон стиснул зубы. — Я был настоящим в обоих случаях. И это кошмар. Тишина. — Я не могу это исправить, — продолжил Джон. — Я не могу вернуть тебя в тот момент до… всего этого. Но я не буду врать тебе и говорить, что это была «не я». Это был я. Полностью. Пол опустил взгляд. — Тогда зачем ты вообще сейчас это говоришь? — Потому что ты должен это услышать от меня, а не от своих мыслей. — Ответил Джон. — И потому что я не хочу больше контролировать тебя через ложь. Он сделал осторожный шаг ближе. — Если ты ненавидишь меня — это справедливо. Если ты уйдёшь — я не остановлю. Пауза. — Но если есть хоть крошечный шанс… что ты тоже хоть немного любишь меня… Джон слегка скривился и закрыл глаза от стыда. По нему можно было понять, что он пожалел о сказанном из-за того, как глупо и почти сказочно оно звучало. Эти слова звучали почти нелепо после всего, что произошло, после всей этой грязи, боли, крови. Но именно поэтому они и резали сильнее. Пол медленно поднял взгляд на Джона, и в его глазах не было ни насмешки, ни злости. Скорее озадаченность и усталость. — Ты правда думаешь, что всё ещё можно свести к «люблю — не люблю»? — тихо спросил он. Джон молчал. Он стоял, будто пойманный на месте преступления, и эта короткая гримаса, проскользнувшая по его лицу после собственных слов, всё ещё не исчезла полностью. — Я не знаю, что я чувствую. — Продолжил Пол, опуская взгляд. — Я правда не знаю. И дело даже не в тебе. Он провёл рукой по лицу, будто пытаясь стереть с себя что-то невидимое. — Она… — слово прозвучало почти автоматически, почти мягко, и это не ускользнуло от Джона, глаза которого видно расширились. — Она всё перемешала. Джон сжал челюсть, но промолчал. — Я думаю о ней — и у меня в голове как будто… пустота там, где должно быть что-то плохое. — Пол нахмурился. — Я понимаю, что должен злиться. Должен видеть, что она сделала. Но не могу. Он поднял глаза. — Это не нормально. — Конечно не нормально. — Глухо ответил Джон. — Это она. Пол кивнул, но без уверенности. — И вот в этом всём… — он чуть развёл руками. — Где тут место для «люблю»? Тишина. Джон наконец сделал шаг вперёд, осторожно, словно проверяя, не оттолкнёт ли его Пол. — Не знаю. — Честно сказал он. — Может, его и нет. Пол слабо усмехнулся. — Отличный ответ. — Но я знаю, что чувствую. — Джон посмотрел прямо на него. — И это не исчезло. Даже после того, как я всё испортил. Пол отвёл взгляд. — Ты не «всё испортил», Джон. — Тихо сказал он. — Ты… сделал что-то, после чего уже сложно вернуться назад. Это не одно и то же. Джон будто на секунду перестал дышать. — Я понимаю. — Нет. — Пол покачал головой. — Ты понимаешь словами. Но не до конца. Он сделал паузу. — Когда я смотрю на тебя… — начал он, но замолчал, будто подбирая слова. — Я вижу сразу всё. И то, каким ты был. И то, что ты сделал. И то, как ты сейчас стоишь передо мной и… пытаешься. Он тихо выдохнул. — И я не знаю, что с этим делать. Джон не двигался. — Я не прошу, чтобы ты знал. — Сказал он. — Я просто… хочу быть рядом, пока ты пытаешься это понять. Пол резко поднял на него взгляд. — Рядом? После всего? — Да. — И ты думаешь, что это честно? Джон остолбенел. — Честно? — По отношению ко мне. — Пол нахмурился. — Ты уже однажды решил за меня. Решил, что можешь делать со мной всё, что хочешь. А теперь хочешь просто… остаться рядом? Как будто это твоё право? Слова попали точно в цель. Джон опустил взгляд. — Нет. — Тихо сказал он. — Это не моё право. Пауза. — Тогда что это? Он поднял глаза снова, и в этот раз в них была странная смесь упрямства и уязвимости. — Выбор. Но уже не мой. Если ты скажешь уйти — я уйду. — Продолжил Джон. — Не потому что хочу. А потому что ты этого хочешь. Тишина снова растянулась. Пол смотрел на него долго. Очень долго. Как будто пытался найти в нём что-то — или наоборот, убедиться, что этого больше нет. — А если я скажу остаться… — тихо произнёс он. Джон напрягся. — Тогда я останусь. — И ничего не будешь требовать? — Ничего. — Даже… — Пол запнулся, но всё же договорил. — Даже если я не смогу… чувствовать к тебе то, что раньше? Джон сжал губы, но кивнул. — Даже так. Пол отвёл взгляд, будто ему стало тяжело это слышать. — Это звучит… неправдоподобно. — Я знаю. — Ты не такой, Джон. Лёгкая тень улыбки мелькнула на его лице, но в ней не было радости. — Был не такой. Пауза. — А сейчас? Джон посмотрел на него прямо. — Сейчас я тот, кто уже потерял тебя один раз. Тишина. — И не хочу терять второй. Эти слова прозвучали тихо, но в них не было ни давления, ни требования. Только усталое, почти болезненное признание. Пол медленно вдохнул. — Я не могу обещать тебе ничего. — Я и не прошу. — Я могу… — он запнулся. — Сорваться. Сказать что-то. Уйти. Вернуться. Не понимать, что чувствую. — Я понимаю. — И ты не имеешь права злиться на это. Джон кивнул. — Не имею. Пол посмотрел на него ещё раз. Дольше, чем раньше. — Тогда… — он сделал короткую паузу. — Останься. Джон не сдвинулся с места сразу. Словно проверял, не послышалось ли ему. — Правда? — Не задавай глупых вопросов. — Тихо сказал Пол, но уже без той жёсткости. — Просто… не лезь ко мне сейчас. Джон держался из последних сил, стараясь не двигаться, не говорить, не рушить то шаткое равновесие, которое только что возникло между ними, но внутри него уже всё кипело — ревность, страх, злость на себя, на неё, на Пола, на всё сразу, и в какой-то момент он просто не выдержал, резко выдохнул, словно это было единственное, что удерживало его от срыва, и шагнул вперёд, нарушая ту дистанцию, о которой Пол просил буквально минуту назад. — Ты правда думаешь, что я поверю в это твоё «я не знаю»? — его голос был тихим, но в нём уже чувствовался нажим, острый, цепляющий. — Серьёзно, Пол? Он не дал тому сразу ответить, но на этот раз Пол не остался неподвижным — его плечи едва заметно напряглись, пальцы сжались, будто он пытался удержать внутри себя что-то, что вот-вот вырвется наружу. — Я не «делаю вид»… — тихо начал Пол, но Джон перебил его, будто боялся услышать этот ответ до конца. — Ты говоришь, что запутался, что у тебя в голове каша… — он усмехнулся коротко, нервно. — А сам смотришь на неё так, будто она для тебя — единственное, что вообще имеет смысл. Джон шагнул ближе. Слишком близко. Пол на секунду отвёл взгляд, и это было не равнодушие — это было усилие. Усилие не сорваться, не ответить сразу резко, не закричать. — Это не так… — сказал он, но голос прозвучал слабее, чем он хотел. — Тогда что это? — резко бросил Джон. — Объясни мне. Пол провёл рукой по волосам, явно раздражённо, нервно. — Я сам пытаюсь это понять! — вырвалось у него. — Ты думаешь, мне это нравится? Думаешь, я хочу так реагировать? Его голос уже не был спокойным, в нём появилась трещина, живая, болезненная. Джон замер на долю секунды, но тут же снова пошёл вперёд. — И не надо мне сейчас говорить про её магию. — Его взгляд стал жёстче. — Да, она повлияла. Да, она всё перекрутила. Но это не делает тебя пустым. Это не делает тебя кем-то, у кого нет выбора. — Я не говорил, что у меня нет выбора! — резко ответил Пол, делая шаг навстречу, почти не замечая этого. — Я сказал, что я не понимаю, что происходит! Теперь между ними почти не осталось расстояния. — Ты всё ещё выбираешь, Пол. — продолжил Джон, не отступая. — Просто тебе удобнее притворяться, что это не так. — Да не притворяюсь я! — вспыхнул Пол, и в его голосе уже было раздражение, смешанное с чем-то более уязвимым. — Я… — он запнулся, будто слова застряли. — Я просто не могу нормально думать, когда речь о ней! Пауза. — И меня это бесит не меньше, чем тебя! — добавил он тише, но с нажимом. Джон смотрел на него пристально. — Тогда почему ты защищаешь это? — спросил он почти шёпотом. Пол нахмурился, явно не ожидая такого поворота. — Я не защищаю… — Защищаешь. — перебил Джон. — Каждый раз, когда ты говоришь о ней, ты звучишь так, будто… будто она не сделала ничего плохого. Пол резко отвёл взгляд, и на этот раз это было заметно. — Потому что… — он замолчал, сжимая зубы. — Потому что я не могу думать о ней плохо. Эти слова прозвучали глухо, почти с досадой на самого себя. — Но это не значит, что это правда. Пол поднял на него взгляд — уже не спокойный, а напряжённый, живой, с чем-то болезненным внутри. — Я знаю. — прошипел Пол. — И это, чёрт возьми, не помогает. Эти слова прозвучали почти срывающимся голосом. Джон на секунду замер, но потом снова подался вперёд, не давая этому моменту стать мягче. — Тогда перестань делать вид, что это сильнее тебя. — сказал он тихо, но жёстко. — Потому что ты сейчас стоишь и ведёшь себя так, будто у тебя вообще нет своих чувств. — Они есть! — резко ответил Пол. — Просто они… — он запнулся, раздражённо выдохнул. — Они все перемешаны! Джон наклонился ближе, почти вплотную. — И всё равно ты тянешься к ней. — выдохнул он. — Даже сейчас. А ко мне? Тон прозвучал почти опасно. Пол будто побледнел. — Я… — он не договорил. И этого оказалось достаточно. Джон сорвался. Он резко наклонился вперёд и поцеловал его. Не осторожно, не мягко, а с тем же упрямством и давлением, с каким только что говорил, будто это был не просто жест, а попытка вытянуть из него ответ, выбить его, заставить почувствовать что-то ясное среди этого хаоса. Пол вздрогнул от неожиданности и это было заметно, но он не отстранился. Наоборот, его пальцы на мгновение сжались сильнее, дыхание сбилось, и в этом движении было не согласие и не отказ, а борьба. Настоящая, живая, внутренняя. Он мог оттолкнуть. Мог отвернуться. Но не сделал ни того, ни другого. И это отсутствие сопротивления было не пустым, оно было наполнено сомнением, чувствами, которые он сам не мог разобрать, и именно это сбило Джона сильнее всего, ломая его напор, делая поцелуй менее жёстким прямо в процессе, превращая его из давления во что-то более неровное, почти растерянное, будто он вдруг понял, что дело уже не в победе, а в том, что Пол действительно чувствует что-то в ответ, даже если сам этого не понимает. А сам оцелуй вышел осторожным, почти неуверенным, будто оба боялись спугнуть этот момент. Джон приблизился первым, с той самой настойчивостью, за которой скрывалась отчаянная просьба, а не сила, и когда их губы встретились, в этом не было ни прежней грубости, ни жажды, только напряжённая смесь боли, вины и чего-то слишком настоящего, чтобы это игнорировать. Пол не отстранился; наоборот, сначала замер, словно проверяя, имеет ли он право на это, а затем чуть подался навстречу, отвечая тихо, почти робко. Поцелуй тянулся медленно, вязко, как будто время вокруг них стало тяжелее, и в каждом едва заметном движении чувствовалась вся их запутанная история, всё разрушенное, всё несказанное и то хрупкое, что всё ещё отказывалось умирать.