Бомж-насильник

Элой уговаривал себя, что не может испугаться и убежать из-за какого-то одинокого силуэта в мрачном переулке. Нужно идти уверенно. И всё будет хорошо. Маргиналы — как собаки — чувствуют страх. Нужно просто пройти уверенно, не выглядеть жертвой, испуганной сучкой. Человек — темный силуэт — шел медленно, будто у него больные ноги. В руках — белый полиэтиленовый пакет, но вроде бы пустой. Почему-то это напрягло Элоя. Когда силуэт приблизился, Элой разглядел: неопрятная рваная одежда, характерная для бродяг, и борода. Он распознал только это. И боялся увидеть глаза, не искал их, не смотрел. С бродячими собаками нельзя встречаться взглядами. Элой старался вообще больше не пялиться на человека, так как понял, что это действительно маргинал. В груди зарождался холод. Но Элой продолжал источать уверенность. И чем меньше он вглядывался в фигуру путника, тем уверенней становился. Потому не вглядывался. Но ощущал. И все же видел тень, очертания человека на периферии взгляда. И эта тень уже была совсем близко. Зловоние. Перегар. Но не только. Элой будто бы шел мимо общественного туалета и мусорной свалки одновременно. Он чуть не закашлял, но слишком боялся издавать звуки, не желал привлекать к себе излишнего внимания. «Я прохожий. Просто прохожий», — посылал мысленные волны Элой. Поравнявшись, Элой аж весь сжался, лишь бы не задеть плечом. Но совсем уходить с дороги, делать резкие движения, он понимал, тоже не стоит. У собаки может сработать охотничий инстинкт. Холод в груди, кажется, достиг апогея, когда бездомный оказался за спиной, за пределами видимости. «Сейчас, сейчас, сейчас, — покрывался по́том Элой. — Если сейчас ничего не произойдет, то всё будет хорошо, я вернусь домой — и всё будет хорошо…» Он сделал шагов пять. Ничего. Тишина. Можно расслабиться? Но Элой не мог. Потому что запах. Вонь… Она никуда не делась. Она будто бы прилипла к Элою. Будто бы перекинулась на него… Элой не успел толком задуматься, как сначала рядом, прямо за спиной раздался шелест, а буквально в следующую секунду в горло врезалась удавка. Элой догадался как-то сразу, с особым ужасом и осознанием: удавкой служил смятый полиэтиленовый пакет. «Нет, я не вернусь домой…» — пронеслась чудовищная мысль, из горла вырвался вскрик. Но давление удавкой усилилось — и Элой поперхнулся и хрипел, пока его буквально волочили за собой. Световые пятна — звезды, луна, фонари вдали — плясали перед глазами и словно превращались в акварельные капли: сливались друг с другом и с преобладающей чернотой неба, земли, деревьев. По лицу захлестали ветки. Зловонный запах усиливался. Элой, кажется, вымотался и перестал хрипеть, но он не был уверен, ему или напавшему принадлежали тяжелое дыхание и тонкий, как у страдающих от легочных заболеваний, свист. Когда Элой уже решил, что теряет сознание, умирая от удушья, — шея вдруг освободилась от удавки. Элой сразу вдохнул как можно больше воздуха — и задышал, всё вдыхая и выдыхая, часто, много и шумно. Он полностью сосредоточился на дыхании, лишь на краю сознания отмечая, что валяется в грязи. Его затащили куда-то. За разбитым окном тусклый фонарь слабо освещал пространство. Элой машинально потянулся к шее, но его руки грубо заломили за спину и связали шуршащим материалом — видимо, тем же пакетом, которым недавно душили. Зловонный человек тяжело дышал. Постепенно приходящий в себя Элой вдруг увидел лицо мужчины. Игра светотени искажала черты. Он нагибался к Элою, лежащему на спине, на неудобно связанных за спиной руках, и держал сверкающее лезвие заточки, испугавшее до чертиков. — Будешь вести себя хорошо, — сказал мужчина немного неразборчиво: возможно, он был пьян или у него не хватало зубов. Или, скорее всего, и то, и другое, и, может, даже что-то еще. Элой быстро закивал. Он будет вести себя хорошо. Он не хочет умирать. Не здесь, в заброшенной постройке, среди мусора, в грязи. Не от этой жуткой заточки в руках маргинала. И тот привязал запястья рук Элоя так, что теперь он, стоя на коленях, обнимал металлический стояк, тянущийся от пола до потолка. Под коленями Элоя оказался тонкий грязный матрас, на котором бездомный, вероятно, спал. Элой часто дышал и боялся. Он понятия не имел, что с ним будет. Может, этот человек так голоден, что хочет его съесть? Но не сразу, а растянуть удовольствие, сохраняя свежесть, оставляя жертву в живых. Нет, Элой такого не выдержит. Он просто умрет от ужаса и болевого шока, когда от него отрежут хотя бы небольшой кусочек. Между тем, мужик встал сзади, тоже на колени, и сильно прижался, вынуждая впечататься в холодный металлический стояк. Элой подумал о грязных пьяницах, пропойцах, которые толкаются в общественном транспорте в час пик. Только от этого пропойцы еще пахло мочой, свалкой и канализацией. Элоя затошнило, он неприязненно скривился. — Не нравится, мальчик? — невнятно прошепелявил мужик. Элой с трудом понимал его речь, прилагая большие усилия к разгадыванию. Оттого что руки Элоя были подняты вверх, его футболка задралась, открывая беспрепятственный доступ к голой коже, чем мужик и воспользовался, начав гладить живот грязными, невероятно шершавыми, словно наждачная бумага, ладонями. — Не нравлюсь я тебе? — всё спрашивал мужик, лаская живот и потирая пах о бедро Элоя. Элой же дар речи потерял, не зная, как быть. Сказать, что всё хорошо и всё нравится? Это значит дать разрешение этому бомжу продолжать и даже позволить зайти дальше? А если он не поверит, ожидая другой, более очевидный ответ, а потом разозлится? При этом ответ «не нравится» может повлечь точно такие же последствия. Так что Элой не знал, чего желал услышать мужчина, но не хотел быть съеденным заживо, поэтому терзался сомнениями, брезгливо сжимался и сильно потел от страха. — А ты мне нравишься. Такой чистенький, — прошепелявил бомж в ухо, пачкая слюной, брызгающей изо рта, когда он говорил, и обдавая зловонным дыханием, будто прямо из мусорного бака. Элоя затошнило сильнее, он отвернулся. Шершавая рука поднялась еще выше, начав бесцеремонно гладить грудь, периодически сжимая плоть, щипая. — Такой хорошенький, — нашептывал мужик, со всё бо́льшим придыханием. Частота его вдохов и выдохов увеличилась. Он начал не только тереться о бедра, но и толкать, бить, хлопать. Это было так мерзко и унизительно, что Элой уже был готов заплакать, как маленький ребенок. И сдерживался только из-за страха перед жестокой и мучительной смертью. — Пожалуйста… — всё же прошептал он очень тихо, зажмурившись. Он не был уверен, кого именно и о чем умоляет, но слова вырвались сами собой от сильного испуга. — Да, конечно… — бормотал мужик сзади, щекоча бородой шею, настойчиво ища ухо и брызгая в него слюной. — Я о тебе позабочусь… — Мужик вдруг схватил этими своими толстыми жесткими пальцами сосок и сжал. Элой ахнул и дернулся, непроизвольно сильно брыкнув бедрами назад, вызывая пошлый стон у мужика. И тот начал сильнее толкаться в ответ. — Почему у тебя такие маленькие сисечки?.. Элой сглотнул. И униженно выдавил: — Потому что я муж… — осекся и исправился: — м-мальчик. — Да, мальчик, — простонал мужик. И вдруг вторая его рука очутилась у Элоя между ног, сильно сжимая промежность и вызывая хныканье. — У тебя есть кое-что другое, верно? Ужас, этот человек разговаривал с Элоем, как с ребенком. Это напрягало. Но и Элой тоже почему-то нечаянно влился в эту игру, назвав себя мальчиком, а не мужчиной. — Пожалуйста, я… — начал было Элой в панике, но он не знал, что конкретно хотел сказать, к тому же мужик быстро перебил. — Да, тебе хорошо, да?.. — говорил он сжимая между ног, сжимая грудь и вынуждая толкаться назад, подальше от грубой руки между ног, навстречу толчкам паха мужика. — Да… Продолжай. Молодец… — шепеляво, еле разборчиво, шептал он, хотя Элой ничего не хотел продолжать, он просто уворачивался как мог от домогательств, но с учетом ограниченных возможностей для маневров он мог немного. Вдруг рука скользнула под пояс джинсов и под трусы. Элой вскричал в протесте. Но остановить уже ничего не мог: грубые пальцы, хоть и стесненные одеждой, вовсю мяли нежную плоть там, в промежности. Ну, член и мошонку. Это было ужасно. Элой хныкал. Жалко и пораженчески. Он вдруг вспомнил, как дрочил на порно с насилием и представлял себя в роли жертвы. Но он никогда не думал, чтобы претворить подобное в жизнь. В жизни это было мерзко, противно, вонюче и тошнотворно. Однако он всё равно не мог никуда деть свое влечение к подобному насилию, к тому, чтобы чувствовать себя слабой и безвольной жертвой. Поэтому какая-то часть его, декадентская и мазохистская, наслаждалась происходящим. Даже вонью и грязью. Особенно вонью и грязью. Какая-то часть его вынуждала кровь стремиться к паху. И эта часть становилась всё больше, занимала всё больше места и пространства. Что-то нашептывало отпустить эту часть на волю, позволить ей поглотить его, отдаться ей и отпустить все ограничения и тормоза. Просто получить удовольствие. Потому что когда еще выпадет такая возможность? То есть… Бомжей и насильников, конечно, полно, но обычно Элой делает всё, чтобы их избегать и держаться подальше. Но тут уже поздно. Его поймали, принудили, связали, угрожают жизни… Всё равно ничего не поделаешь. Он уже здесь, в этой ситуации. Так, может, вместо того, чтобы страдать и причинять себе еще больше боли и страданий, просто расслабиться, плыть по течению и хоть раз в жизни реализовать самые потаенные фантазии? К тому же он всё равно не сможет написать заявление в полицию, поэтому в чем вообще смысл сопротивляться? Особенно если он умрет. Разве не лучше напоследок спустить тормоза и оттянуться по полной? Так Элой нечаянно искушал сам себя, неожиданно работая сообща с насильником, пока тот теребил уже весьма напряженный член и толкался и терся о бедра сзади, продолжая сжимать грудь и пощипывать соски. Элой не выдержал и громко простонал. Не от боли. А пошло, вульгарно, от стыда, смущения и возбуждения. Мужика это обрадовало. — Да… Тебе нравится? Тебе хорошо? Да, я чувствую. Пора снимать штанишки, — сказал он и отстранился, убрав руки отовсюду. Элой выдохнул. Дышать стало чуточку легче, когда ухо и лицо не обдавало зловонным, смрадным потоком. Мужик схватился за пояс джинсов Элоя и начал дергать вниз. Так как джинсы сидели свободно, то сползали по бедрам и без расстегивания молнии и пуговицы. Мужик успешно стянул джинсы вместе с трусами до колен. Элоя охватила странная смесь ощущений: от смущения и страха до предвкушения и возбуждения. Он опять тихонько простонал, невольно подбадривая насильника. Тот погладил оголенную задницу — с таким сладострастием и восхищением, будто перед ним были слитки золота. — Да… — бормотал он сзади. — Какой хорошенький и чистенький. Элой промычал и прохныкал. От унижения. И от досады: ему это нравится, нравится и само это чувство унижения, и само унижение. Мужик гладил, гладил ягодицы, а потом обхватил и раздвинул их и долго молча смотрел. Слышно было дыхание — тяжелеющее, частое. — Какая дырочка… — кажется, беззубо проговорил он с восторгом и радостью, заплевывая ягодицы, которые разглядывал. Он коснулся пальцем са́мого потаенного места Элоя, и тот дернулся — никто никогда не касался его там, место было очень нежным и чувствительным. — Мм… Всё хорошо, — проговорил мужик, потирая анус грязным грубым пальцем. Элой постепенно привыкал и успокаивался. — Молодец, хорошая дырочка, хороший мальчик, я насажу эту дырочку, эту чистую хорошую дырочку, на свой грязный хуй… — бормотал он без пауз, и Элой с трудом понимал его. Мужик гладил анус всё настойчивее и грубее, слегка вдавливая, продавливая, но не проникая внутрь, не прикладывая достаточно усилий, чтобы проткнуться во вход. Будто играл с анусом и с собой, своим вожделением, растягивая удовольствие и напряжение момента. Элой беспокоился. Никто никогда раньше… Никто другой никогда не использовал его анус. И вдруг он осознал, что, по всей вероятности, его первым мужчиной будет этот бомж-насильник. Как только Элою пришло это в голову, он непроизвольно, громко и вульгарно простонал. — Да, деточка, да, хороший мальчик, у меня грязный хуй для тебя, я никогда не моюсь, знаешь?.. — тараторил, глотая буквы, бомж, не прекращая тереть анус. Элой отчаянно хныкал, кусая губы и пытаясь хоть чуть-чуть сдержать рвущуюся наружу похоть. — Я вставлю в твою чистую маленькую дырочку свой грязный хуй, да? Ты будешь сжимать его, о, я чувствую, какая у тебя крепкая и сильная дырочка, ты хорошо сожмешь, хороший мальчик, не так ли? Мужик гладил, тер, обводил, надавливал пальцем… И при этом прислонялся пахом к бедру и терся, шепча свои пошлости и похабщину как ненормальный. Элой тоже немного сходил с ума. Ему было противно ощущать, представлять, как грязные пальцы мужлана натирают его там, где никто раньше не касался. И еще омерзительней было представить рисуемую насильником картину того, как он сунет свой немытый грязный член внутрь Элоя без колебаний и препятствий… Он это сделает; Элой теперь не сомневался, что его тут изнасилуют. Как минимум. Изнасилуют по-настоящему, взаправду. Анально. Грязный немытый бомж. Элой потерялся в хаосе мыслей, чувств и ощущений. Он не мог уже на чем-то сконцентрироваться как следует, поэтому, в основном, лишь хныкал и мычал. Вдруг мужик — совершенно неожиданно для Элоя в этот миг, когда он потерялся в своих переживаниях и уже устал ожидать неизбежного, — ткнул палец внутрь с громким «да!..». Элой вскричал, подобравшись, пытаясь отстранить зад вместе с проткнутым анусом, но из-за столба, к которому был привязан, и стоящего слишком близко бомжа, удерживающего одной рукой, некуда было деться. — Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста… — причитал испуганно Элой, весь сжимаясь от ужаса. Сжимался и анус — увы, только на радость насильнику. — Да, такой тесный хороший мальчик, да… Мужик тыкал свой палец внутрь, вдавливая. Не то чтобы Элой никогда не ощущал вхождение предмета внутрь анального отверстия… Но когда это был мозолистый грубый толстый палец бомжа, это было морально не очень комфортно. Элой даже рядом с бомжом не хотел бы проходить, садиться на место, где сидел бомж, и уж тем более хотя бы на секунду прикоснуться к нему. Но тут бомж всовывал свой грязный палец внутрь Элоя. — Пожалуйста… — всё хныкал он и уже был на грани отчаяния и слез. Но мужик неумолимо вставил толстый палец внутрь, костяшками впечатавшись в ягодицы. Элой тяжело дышал, переводя дух. Бомж медлил и, судя по всему, опять любовался — в этот раз тем, как дырочка Элоя поглотила палец. — Нагнись посильнее! — нетерпеливо потребовал бомж, грубо надавливая на спину Элоя, одновременно притягивая его бедра к себе. В конце концов пинками Элой понял, чего от него хотят, и, спустив руки по железному стояку, прижался грудью к матрасу, а зад выпятил повыше. Это была, пожалуй, самая унизительная поза, которую он когда-либо принимал. И он делал это перед опустившимся бомжом. Выходит, в эту минуту Элой был еще ниже, еще более опустившийся. Одной рукой раскрывая ягодицы пошире, бомж приставил член к анусу и сразу начал вталкивать. К неожиданности Элоя это не было так больно, как он предполагал. Член бомжа был немногим толще его пальца. И стало понятно, почему он так настойчиво тычками заставлял Элоя выпятить зад как можно сильнее: длиной члена этот насильник тоже не мог похвастаться. У него был не очень длинный член. Как только Элой понял, что он думает об этом с некоторой толикой разочарования, то разозлился на себя, ведь на самом деле ему повезло, что член небольшой. Всунув, бомж обхватил двумя руками бедра Элоя и начал толкаться. Правда, при этом он практически не отлипался от задницы Элоя, чтобы член не выскальзывал. Так что фрикциями это можно было назвать с натяжкой, но всё же Элой ощущал внутри небольшое скольжение члена вонючего и грязного бомжа. Мужик стонал очень громко, периодически что-то бормоча, ненормальные пошлости и вульгарности, он то говорил ласково, то оскорбительно, и Элой не мог укротить самого себя — и возбуждался. Член внутри тоже постепенно вроде бы становился покрепче и поощутимее, но ненамного. Элой сжимался внутри, и это заставляло бомжа кричать сильнее, ругаться сильнее и двигаться яростней, остервенело. — Да-а! Чистая сучка, как тебе мой грязный хуй, хороший мальчик? Ах! Ах! Я выебу из тебя всё, я сделаю тебя грязной сучкой, чувствуешь, чувствуешь, как мой грязный вонючий хуй чистится об тебя внутри? Знаешь, в скольких дырках мой хуй побывал до тебя?.. — Элой простонал сокрушенно, отчаянно и сладко. — Ммм, да, ты был хорошим мальчиком, да?.. Получай мой хуй в награду, получай его, сука!.. Он становился агрессивнее, бил бедрами грубее. На всю постройку раздавались пошлые шлепки плоти о плоть. Элой ныл, стонал, постанывал, хныкал. Ему было жарко, глаза все-таки увлажнились, из открытого рта потекли слюни. Элой крепко обхватывал предплечьями железный стояк, чтобы удерживаться на месте, и старался не биться головой о железо. Элой действительно чувствовал себя такой дешевкой. Такой испачканной, опущенной дешевкой. Он чувствовал себя шлюхой, дающей бомжу, причем за так, естественно, ведь у бомжей нет денег. Элой уже, кажется, почти привык к запаху. Запах беспокоил меньше всего. Бомж прислонялся к заду Элоя и одной частью тела был внутри, так что, чего уж там, Элой уже и сам весь пропах этой вонью. Он с ужасом думал, что никогда не отмоется от вот этого всего. Бомж иногда толкался ритмично, иногда хаотично и бешено. В какой-то момент он так ускорился, что его тяжелое частое дыхание даже стало заглушать шлепки, и он наконец заткнулся, перестал бормотать. Элой думал, что бомж заканчивает и скоро кончит — причем вряд ли перед этим вытащит член. Элой с ужасом осознавал, что скоро сперма этого немытого грязного мужика окажется внутри. Но, бурно побив бедрами и членом, он вдруг приостановился и перевел дух. — Да, сучка, да… — продолжил он бормотать, но уже устало, изнуренно. После этого мужик начал бить бедрами иначе: отстранялся, замирал — и тут же сильно, очень грубо толкал, пинал. В таком ритме и темпе он продолжал трахать Элоя. Было больно, но не столько от члена внутри, сколько от хлопков плоти по ягодицам. Элой дышал с открытым ртом, стоная в такт ударам, и, с одной стороны, во рту сохло, с другой — слюна непроизвольно вытекала из уголка рта. — Так тебе, чистая сучка, так тебе, сучка… — приговаривал бомж, ударяя. В один из таких ударов он прижался тесно и плотно со вскриком, за которым последовал шумный, громкий возглас-выдох. Элой почувствовал внутри щекочущие струйки тепла — и прохныкал от отвращения и брезгливости. Бомж кончил в него, кончил внутрь. Бомж. Хорошо хотя бы, что не глубоко, что член был слишком коротким, чтобы кончить глубоко. Элой обрадовался, что всё наконец закончилось, но при этом и испугался: что будет дальше? Теперь он не был нужен этому страшному, жуткому человеку. Теперь этот сумасшедший мог сделать что угодно. Элой замер в той позе, в положении и состоянии, в которых его оставили, испуганно вжал голову в плечи и ждал, очень внимательно ко всему прислушиваясь. Мужик шелестел, видимо, вставая. Может, что-то еще делал, Элой не понимал. Но мужик некоторое время не обращал внимание на Элоя… А может, наоборот, обращал слишком пристальное. Может, опять любовался тем, что сделал, тем, как разрушил Элоя? Элой попытался сильно и несколько раз напрячь мышцы ануса, проверяя, смотрит ли бомж. В анусе было странное непривычное ощущение. Как будто он всё равно немного открыт и кольцо не смыкается полностью. Осталось фантомное ощущение члена внутри. Как будто грязный член бомжа всё еще замер внутри. Однако при этом и ощущалось какое-то томительное опустошение. Бомж промычал и тяжело вздохнул. В следующее мгновение Элой дрогнул, почувствовав палец — палец у бомжа был гораздо грубее члена, — и бомж начал тыкать туда. — Да, хороший мальчик, любит дядину сперму, не так ли?.. Хочет оставить дядиной спермы в себе побольше. Мальчик нуждается в грязной дядиной сперме, — приговаривая, судя по всему, он заталкивал вытекающую из неплотно закрытого ануса сперму. Элой чувствовал, как течет одинокая сбежавшая струйка по промежности и мошонке. «Дядя»? Элой сглотнул от беспокойства. Вдруг мужик всунул палец грубо и резко до предела и сказал, пригнувшись к Элою, наваливаясь на спину, прижимая, придавливая: — Держи это крепче внутри, понял? Держи дядину сперму внутри. Элой кивнул с испугом. А потом кивнул еще несколько раз. Мужик выдернул палец и встал. Затем схватился за футболку и потянул, вынуждая Элоя приподниматься. Неуклюже, но Элой вернулся в прежнее положение: встал вертикально на колени перед столбом. Мужик же подошел сбоку. Элой посмотрел на его грязные штаны, все в пятнах, в том числе и белесых. Штаны были спущены, и прямо перед носом Элоя появился вялый член, блестящий на свету, еще покрытый спермой. — Соси дядин член, — сказал бомж. Элой округлил глаза. Нет, нет, нет… Он не был готов к такому. Он не был готов коснуться губами, языком, взять в рот этот жуткий грязный сморщенный отросток… Это было ужасно. Мерзко, противно, гадко, ужасно, ужасно… — Соси, — настойчиво повторил мужик, игнорируя панику, наверняка отпечатавшуюся на лице Элоя. — Я не могу заправить в штаны такой грязный хуй. Хороший мальчик должен почистить за собой. — Н-нет, пожалуйста… — шокированно пробормотал Элой, не отрывая глаз от тошнотворного висячего члена. Перед Элоем снова сверкнула заточка, и Элой, мигом вспомнив, где и в какой ситуации находится, затараторил: — Не надо, не надо, не надо!.. Я буду сосать! Я буду сосать! Пожалуйста, — умолял он. — Тогда соси. — Хорошо, хорошо… Хорошо. Я буду. Да. Да. Элой медленно приближал лицо к члену. Вонь усиливалась. Слезы из глаз потекли просто непроизвольно. Коснувшись губами кончика, Элой весь задрожал от ужаса. Помедлив немного, привыкая, он начал по чуть-чуть насаживать рот на член, при этом стараясь касаться только губами. Язык Элой держал подальше. Язык испуганно забился поглубже и в сторону. В общем и целом, Элой, конечно, лишь имитировал, что берёт в рот. Но и этого хватало, чтобы почувствовать рвотные позывы. Это было так противно и гадко, что Элой всё не мог заставить себя перестать дрожать и лить слезы. Элой думал уже, что приноровился немного, просто двигая, сжимая губы на члене, делать вид, что сосет, но вдруг получил затрещину, от которой всё засверкало перед глазами — и Элой выпустил член. — Я сказал, соси. Соси как шлюхи сосут. Лижи языком. Вычисти языком грязный дядин член дочиста. Иначе… — Он продемонстрировал заточку. Элой, снова очень испугавшись, закивал; практически уже не думая и не анализируя, взял в рот целиком и начал насасывать, втягивая щеки. Он также вовсю вылизывал языком этот вялый отросток. Это было мерзко и отвратно, жутко тошнило, Элой боролся со спазмами, понимая, что если его вырвет, то он не почистит, а испачкает, а значит, его могут просто убить, просто убить на месте. Эта заточка может пырнуть прямо в глаз. Элой этого очень не хотел. Поэтому старался. Сначала он пытался не проникать языком под крайнюю плоть, но потом, с надеждой и верой, что если он всё сделает прилежно и добросовестно, то его точно не убьют, он все-таки вычистил тщательно как только мог, в том числе под крайней плотью, — под радостные поощрительные хмыканья бомжа и приговаривания о том, какая Элой хорошая сученька для своего любимого дяди. Когда всё было сделано, Элой отстранился неуверенно, глядя снизу вверх, гадая, хорошо ли, по оценкам мужика, он справился или ему опять влепят затрещину. Но мужик остался доволен. Он заправил член. Потом нагнулся и нащупал в кармане джинсов Элоя деньги. Совсем немного. — Пойду отойду. Сиди жди, — приказал мужик. — Только попробуй удрать, сука. Найду и зарежу, — пригрозил он. И, будто Элой уже помышляет о побеге или даже пытается освободиться, вдруг отвесил сильный пинок по ягодицам. Элой вскрикнул, уворачиваясь от возможного второго удара, но второго не последовало: мужик уходил куда-то с деньгами Элоя. Элой замер, не зная, что делать и как быть. Ждать или попытаться освободиться? Рассудив, что было бы глупо не попытаться, Элой начал немного дергать руками, высвобождая запястья. Ведь это был всего лишь полиэтиленовый пакет. Было больно, скрученный в жгут пакет давил на нежную кожу. Элой попытался немного помочь пальцами. Он даже дотянулся и попытался зубами, вгрызаясь в полиэтилен и откусывая кусочки. В целом, он действовал очень нервно и хаотично. Из-за страха и стресса. Так или иначе — пакет поддался и слетел с запястий, освобождая руки. Элой радостно победоносно выдохнул. У него получилось! Получилось освободиться! Осталось только незаметно свалить, сбежать и никогда больше не ходить этой дорогой. Возможно, даже никогда не выходить на улицу! Элой был готов на всё, лишь бы больше никогда не встретиться с этим жутким психом. Элой поднялся на затекших ногах, с трудом удерживая равновесие, натянул джинсы и поторопился, кое-как шагая, чувствуя на ягодицах и между ними, внутри в анусе, непривычные ощущения. Казалось, что-то течет изнутри. Вероятно, сперма. Так сильно его порвать пальцем или таким маленьким членом не могли. Он вышел из заброшенной постройки и огляделся. Было темно, лишь то тут, то там виднелись вдали тусклые фонари. Элой был дезориентирован и плохо понимал, где конкретно находится, где та дорога, по которой он шел, поэтому направился куда угодно, лишь бы сбежать. Он старался держаться кустов и растительности, но из-за светлых джинсов и белой футболки он, скорее всего, совсем не сливался с темнотой. Оказавшись за несколько шагов от строения и почувствовав вкус свободы и свежести, Элой вдохнул полной грудью и выдохнул. И в этот миг совсем близко послышался уже знакомый голос, пославший мурашки по всему телу: — Моя сученька пытается сбежать от своего дяди. Разве так поступают хорошие мальчики? Сердце упало, анус испуганно сжался, всё еще храня следы недавнего надругательства, и Элой ускорился, побежал. Но оглушительный взрыв в голове остановил его, подкосил и завалил прямо на землю — так, что Элой даже не успел сообразить подставить руки. Отрешенно Элой подумал, что вот теперь, после торможения всем телом о землю, футболка точно не белая. Когда Элой поднимался, превозмогая легкое головокружение, что-то влетело в него, в бедро, потом в живот. Элой упал снова. Что-то ударило в затылок, Элой инстинктивно закрывал голову руками, но удары всё равно болезненно взрывались где-то прямо в мозгах. Избитый Элой почувствовал, как его хватают за пояс джинсов и тащат, волокут по земле. Потом вместо джинсов схватили за футболку, Элой слышал, как она трещит. И слышал ругань нападавшего, но совсем не понимал слов, лишь понимал, что человек ругается и очень зол. Элоя волокли по земле, словно он был мешком с мусором. Поначалу Элой пытался хвататься за землю хотя бы в поисках устойчивости, если не в жажде притормозить, но вскоре отговорил себя от бесплодного бессмысленного занятия: только пачкался и руки царапал. К тому же в конечном итоге земля под Элоем сменилась более твердой и грубой поверхностью, поэтому царапать по ней ногтями уже совсем не хотелось. И на финише похититель швырнул Элоя, как тряпку или неверную жену, на тот самый, уже виденный ранее грязный продавленный матрас. И мужик снова начал бить Элоя своими стоптанными ботинками куда попало, оскорбляя и ругаясь. Элой защищался и уворачивался, молил о пощаде. В конце концов мужик остановился — видимо, потому что запыхался. Пытаясь отдышаться, он открыл бутылку какого-то стрёмного напитка и начал хлебать оттуда, словно бедуин после нескольких дней блужданий по пустыне наконец набрел на вожделенный оазис. Элой, оставленный на боку в позе эмбриона, тоже часто дышал, но тише, боясь любым звуком или лишним движением спровоцировать агрессию. — Снимай штаны, — попив, вдруг сказал вонючий мужик, и нагнулся к Элою, блеснув лезвием заточки. В лицо Элою ударило амбре какого-то жуткого бодяжного алкоголя, и стало ясно, что́ пил бомж. Ну, приблизительно. У человека были нелады с головой, а теперь он еще выпил. Лучше ему не перечить. К тому же он уже видел Элоя без штанов и даже опробовал Элоя внутри. Так что он начал снимать джинсы. Неуклюже, кое-как стянув с себя джинсы, он откинул их в сторону и, не зная, что делать дальше, в трусах и футболке, сидел на матрасе, подтянув колени и положив на них предплечья. — Видишь, что это? — Мужик помахал деревянной палкой перед глазами Элоя. Элой испуганно кивнул. Палка — не просто ветка дерева, а обработанная, как, например, мебельная деталь, но она была вся будто бы искусана собаками. Возможно, она действительно была искусана собаками. — Я буду лупить тебя этим. Как собачью суку. — Нет, пожалуйста! — попросил Элой. — Не надо бить. Я буду хорошо себя вести. Правда. Обещаю. Я… я больше… не сбегу. Обещаю! — Ложись на живот, — сказал тот так, будто и не слышал Элоя вовсе. Будто это у Элоя проблемы с дикцией, а не у мужика. Хотя возможно, Элой действительно слишком тихо и неуверенно лепетал, как маленький мальчик. Элой — крайне испуганный и избитый — начал медленно менять позу, при этом, правда, продолжал просить: — Пожалуйста, не надо, не бейте меня, пожалуйста, я не буду убегать, пожалуйста… В конце концов он лег на живот, как ему и сказали, и сцепил руки перед собой, боясь и нервничая, лежа на этом засаленном, жутко вонючем матрасе, к которому боялся прислониться лицом, даже краем подбородка. Мужик подошел и, недовольно пыхтя, начал стягивать, дергая, трусы с Элоя. Он бы, конечно, возражал, если бы его спросили. Его не спрашивали. И вскоре к жуткому матрасу плотно прижимался и член Элоя. — Приподними зад, — потребовал бомж, ткнув в бедро. — И раздвинь ноги. Приподними зад и раздвинь ноги. Элой вынужден был подчиниться. — Я буду наказывать тебя, потому что ты плохо себя повел, был плохой сучкой и сбежал, за это… — Он хлопнул по оголенным ягодицам этой палкой со всего маху, и Элой вскричал, дернувшись. Он немного завалился, спасаясь от ожога удара, но, вспомнив заточку, быстро вернулся в прежнее положение, причитая: — Пожалуйста, не надо, не бейте меня… Я… просто соскучился, я искал вас, я думал, меня бросили… — напропалую врал он, подставляя зад под очередной удар, — и вопреки мольбе, получил второй раз. Снова дернулся, снова вскричал, снова умолял, но вернулся в нужную позу. Второй удар хорошо попал по мошонке. Было больно, но и странным образом… немного и приятно. Мазохистски приятно. Это возбудило Элоя, горячая кровь поступала в пах. — Ты лживая сучка, — ругался бомж. — Я сказал ждать. Ты обязан был ждать! — сопроводил он очередным болезненным ударом, отлично попавшим по мошонке. Элой стонал, чувствуя, как наливается его член. Бомж бил и бил, Элой отпрядывал и снова быстро подставлял себя обратно, стонал и хныкал, но покорно и послушно терпел экзекуцию. Все-таки он действительно был виноват. Но в какой-то момент конец палки уперся в анус, всё еще приоткрытый после недавнего совокупления. Элой замер, напрягся, но, когда мужик без промедления начал надавливать, впихивая палку внутрь, закричал и попытался хотя бы чуть-чуть, невзначай отстраниться. Палка не была особенно толстой, какой могла бы быть палка. Ненамного толще уже влезавшего ранее члена бомжа. Но всё равно побольше, потолще. К тому же палка была длиннее и могла проникнуть гораздо глубже. Как бы Элой ни отползал, мужик толкал палку всё напористее. В конце концов Элой перестал отползать и просто сосредоточился на претерпевании боли и ощущениях. Элой скривился и при этом пытался расслабить анус, чтобы прошло легче и менее болезненно. — Да, так, — приговаривал бомж. — Нравится тебе? Я вижу, как нравится тебе, как твоя испачканная моей спермой дыра принимает хорошо, как легко. Да, вот так, вот так, — совал он всё глубже и глубже. Наконец уткнулся. Немного подергал из стороны в сторону, пытаясь толкнуть еще глубже. Элой хныкал, скулил от боли. Но несмотря на боль, Элой также осознал, что ему… хорошо внутри. Он чувствовал себя таким… полным. Наполненным. И член окреп, хотелось потереться о матрас и уже было не очень важно, насколько тот грязен. Всё вокруг было грязным, Элой тоже. Бомж крутил, раскручивал палку, толкал туда-сюда. Иногда казалось, что он долбит одним концом палки внутрь для того, чтобы избить Элоя еще и внутри. — Я буду так тебя выгуливать. Как свою сучку. На палке в твоей жопе. Буду поворачивать тебя и нагибать палкой изнутри. — Он немного потыкал в глубине Элоя, вызывая хныканье. — Кто ты для своего дяди, сучка? — Я… я сучка, — прошептал Элой и выдохнул: — Я дядина сучка! М! Элой сжал бедра, пытаясь ненароком потереть член и немного подвигал бедрами вверх и вниз, катаясь анусом на палке. — Да, вот так, теперь ты моя грязная сучка. Больше не чистая. Грязная и опущенная свинья. — Да!.. — проныл Элой, кусая губы. Было так жарко, он потел и терял рассудок от боли и степени разврата. Избитый, униженный, изнасилованный, оскорбленный, он был в плену у бомжа-насильника, в плену обстоятельств, в плену удовольствия. Порочного горького удовольствия. Оставив палку внутри, бомж толкнул Элоя, заставляя перевернуться на спину, теперь членом вверх. Бомж нашел остатки пакета, которым связывал недавно руки Элою. Но уже не было необходимости связывать руки: Элой никуда не собирался убегать, слишком запуганный и слишком возбужденный. Так что вместо рук бомж начал связывать… член и мошонку Элоя у основания. Со всё еще глубоко воткнутой в себя палкой, Элой стонал от удовольствия. — Вот как сучке нравится, грязной опущенной хрюшке, хорошая сучка, хороший мальчик, — приговаривал он, связывая шуршащие остатки пакета, но особо не трогая член — только в той мере, в которой нужно, чтобы перевязать основание. Элой хныкал, полностью отдавшись бомжу, ситуации и удовольствию. Этот мужик знал, что делать. Не нужно было ни о чем думать. Закончив, мужик наконец обратил больше внимания на нужды члена и похлопал его играючи. Элой простонал сквозь прикушенную губу. — Встань на колени, — нетерпеливо руководил мужик, и Элой быстро и послушно начал подниматься. Его снова поставили на колени у столба, только в этот раз у Элоя не были связаны руки и он просто прислонялся к столбу плечом. Край палки, всё еще торчащей из задницы, упирался в матрас. Элой мог, немного опускаясь бедрами, насаживаться, словно на кол. Он мог немного потрахать сам себя, двигая бедрами. Это, конечно, не сравнится с остервенелыми тычками бомжа, но зато менее болезненно, можно было двигаться медленно, плавно, невзначай, легонько покачиваться словно на волнах. Мужик взял свое пойло и сделал пару глотков. Спустив штаны, он плеснул на стоячий окрепший член. И с таким, будто политым сиропом, членом он подошел к Элою. — Бери в рот хуй и соси. Элой, обрадовавшись, что в этот раз член хоть едва, но продезинфицирован, припал, быстро беря в рот целиком. Но алкоголь был жутким. Отвратным. Элой поперхнулся и, закашляв, начал тут же отстраняться. Мужик схватил за макушку и притянул к себе, прижав к паху, вдавив нос Элоя так, что тот подумал, что нос сломается. Элой кашлял и страдал от спазмов на этом пропитанном спиртом члене, задыхался и не мог толком вдохнуть — даже через нос. Воняло ужасно, и от этого только подташнивало еще больше. Элой весь кряхтел и извивался в захвате бомжа. И крутил бедрами на палке, чувствуя, как дрожит набухший член. Никогда еще Элою не доводилось испытывать ничего подобного. Он будто бы умирал, но это было опьяняюще и возбуждающе. Элой мог бы кончить, наверное, если бы бомж не выпустил его, позволив надышаться и откашляться как следует. Но не прошло и минуты, а ему в рот уже настойчиво снова толкали член, покрытый слюной Элоя. Ничего не оставалось, как снова взять в рот и начать сосать — в этот раз уже основательно и тщательно. Элой сжимал губы, втягивал щеки, качал головой и причмокивал, крутя языком и исследуя языком всё, что только мог. Мужик очень громко стонал, и это позволяло Элою понять, что он успешно и хорошо справляется с задачей — с задачей быть хорошей соской, хорошей грязной соской. Это немного смущало — если посмотреть со стороны и задуматься. Но Элой выбрал не задумываться, а делать, что говорят, плыть по течению, по указке и получать удовольствие. Такое Элою, очевидно, всегда удавалось лучше: неудачная попытка побега — лишнее тому подтверждение. Если бы Элой выбрал неподчинение, бунт и протест, то, скорее всего, уже был бы мертв. И всё равно с ним бы делали всё то же самое, только он этого уже не почувствовал бы и не смог бы насладиться. Так что Элой верил, что сделал правильный выбор, и с каждой секундой — с каждым стоном — убеждался всё больше. Насасывая член бомжа, Элой не забывал и о своем удовольствии: продолжал покачиваться на любезно оставленной в нем палке. Отстраняясь от члена, чтобы подышать, Элой также не забывал и сладострастно прохныкать, лишний раз демонстрируя, как ему хорошо и какая он хорошая сучка для дяди: и тогда, может, дядя будет к нему добр?.. С этой заботливо воткнутой в анус палкой, Элой был таким полным, таким наполненным, и казалось, что больше ничто не имеет значение. Только его собственный стоячий член, распираемое от наполненности отверстие и член бомжа во рту. Элой постоянно сжимал анус и не мог остановиться. Ему нужно было чувствовать эту полноту. Чувствовать, что она там есть, что она никуда не исчезает и что с ней ничего нельзя поделать — ни вытолкнуть, ни протолкнуть. Эта беспомощность порождала покорность и расслабленность, не было нужды думать и переживать, от Элоя ничего не зависело. Он был просто дыркой. Дыркой для веселья бомжа, у которого так мало радостей и забав в жизни. В эти мгновения Элой был счастлив его развлечь, счастлив быть развлечением, счастлив быть одноразовой игрушкой для бомжа… И был счастлив получать от этого удовольствие. — Мне так хорошо, дядя, — решил он поделиться счастьем с тем, кто подарил ему эти радость и удовольствие. — Да, молодец, хороший мальчик, — задыхался и шепелявил мужик, обхватывая большой рукой затылок Элоя. — Ты же благодарный мальчик… тебе нужно отблагодарить дядю… — бормотал он. Элой решил, что должен сосать еще лучше, и уже настроился, придумывая новые трюки языком и ртом, но мужик вдруг отстранился. Повернулся. И… нагнулся. Бомж со спущенными штанами, стоя спиной к Элою, нагнулся — и перед Элоем показались самые мерзкие ягодицы, какие он только видел в своей жизни: грязные, в рытвинах, темных пятнах то ли грязи, то ли пигментации. Мужик раздвинул эти ягодицы перед Элоем, расщелина была густо покрыта волосами и, конечно, там было мерзко, сыровато и жутко пахло. Как бы Элой ни был возбужден и ни стремился быть хорошим благодарным мальчиком, он просто не мог не скривиться. — Давай, отблагодари хорошенько своего дядю, — сказал бомж. — Покажи, какой ты хороший мальчик и где твое место. Прохныкав и покачавшись на палке, идеально заполняющей анус, Элой простонал и закатил глаза от удовольствия. Скривившись, благо дядя не видел, Элой приближал губы к темной дыре. «Пожалуйста…» — думал он неопределенно, но вслух ничего, кроме хныков и стонов не просачивалось. Элой смог. Он сделал это. Прижался губами. Он прижался губами и некоторое время привыкал к ощущениям и запахам. — Давай же, — нетерпеливо торопил бомж. — Давай целуй и соси мой грязный зад как послушная хорошая сучка. — М-да… — пробормотал Элой, не отрывая губ от ануса. И начал целовать анус, шевеля губами и причмокивая. Приспособившись и ко вкусу, Элой рискнул приспособить и язык. Сначала слегка, осторожно полизывая и понимая, что в целом терпимо, он начал действовать активнее: выделяя больше слюны, он смачивал дыру, посасывал, лизал, очень много лизал — по окружности и во все стороны. Иногда он проводил языком по всей расщелине: от яиц и выше. Дышал и стонал в эту дырку. Мужик бормотал пошлости, только подзадоривая и возбуждая Элоя, но не отвращая. Этот поезд, мчащийся к обрыву, было уже не остановить. — Да, да, да… Вот ты кто на самом деле, — бормотал дядя. — Грязная сосалка грязных задниц, вот где твое место, где тебе хорошо, где ты полезен, только так ты можешь быть полезным, хороший мальчик… Вычищать грязные хуи и задницы, вот для чего ты жил и учился — чтобы быть хорошим мальчиком. Мужик стонал. Элой рискнул проявить инициативу и взял в руку член бомжа и начал ему дрочить. К счастью, это не разозлило дядю, а даже понравилось ему — он почти кричал от удовольствия. Элой прыгал на палке, целовал анус бомжа взасос, изучая вход языком, дрочил член бомжа одной рукой, другой рукой аккуратно поглаживал свой перевязанный член. В какой-то момент бомж в острой нужде потребовал: — В рот! Бери мой хуй в рот! Элой догадался, что мужик уже близок к тому, чтобы кончить, поэтому быстро, извернувшись, просунул голову ему между ног и обхватил губами член — тут же в рот сплевывалась сперма, горькая и противная, но Элой высасывал до капельки и сглатывал, не отстраняя рта, дыша через нос. Мужик кричал, кончая. Кричал от экстаза. Элой явно хорошо постарался. Хорошо постарался быть хорошей шлюхой. Он поспешил выпрямиться, пока его не задушили. Кончив до конца, бомж тоже выпрямился и повернулся к Элою. — Отлично, ты хороший мальчик, — похлопал бомж Элоя, стоящего на коленях с анусом на палке, словно послушную собачку. Элой демонстративно подпрыгивал на палке, надеясь, что дядя поймет намек и поможет и Элою получить удовольствие. Но бомж, так и не заправив свой член, уже вяловатый, надавил на спину Элоя, вынуждая того сильнее нагнуться вперед, отчего пришлось, соответственно, приподнять зад, а это означало, что, к сожалению, палка перестала упираться в матрас и давить на анус. Она стала медленно выскальзывать, как Элой ни пытался ее удержать сокращениями мышц, но, казалось, это только выталкивает, а не заталкивает. Однако всё не продлилось долго: мужик резко выдернул палку — и Элой вскричал. Казалось, будто из него внутренности вывалились, а не палка. А потом наступило какое-то чувство разочаровывающего опустошения. Элою нужна была эта палка внутри! Ему нужно было хоть что-то! Бомж нашел свою бутылку с пойлом и трусы Элоя. Элой, медленно выпрямляясь, но всё еще покорной сучкой на коленях, украдкой следил за тем, что делает мужик. Тот тщательно смочил хлопковые белые трусы Элоя пойлом. Хоть выжимай. Но мужик не выжимал. Поставив ногу на спину Элоя и вынуждая того всё-таки снова нагнуться и выставить зад, мужик коснулся ануса трусами — в общем-то, теперь это, скорее, была смоченная тряпка. Элой зашипел: видимо, там все-таки были небольшие трещины из-за грубого обращения. Элой думал, может, мужик хочет протереть и продезинфицировать промежность?.. Как заботливо. Однако тот вдруг начал заталкивать проспиртованную тряпку внутрь. Элой кричал от саднящей боли. Это щипало до ужаса! Причем внутри! Элой схватился рукой за железный столб-стояк в поисках утешения и поддержки. Элой терпел, пока мужик засовывал. Теперь Элой думал, что, может, мужик хочет продезинфицировать… чуть поглубже? И действительно, в какой-то момент, затолкав тряпку как затычку, он остановился. Однако в следующее мгновение что-то еще стало тыкаться в анус. Элой знал что. Он узнал, ведь так много времени уже провел с этой штукой внутри. Палка. Бомж совал внутрь палку. Прямо туда, где была проспиртованная тряпка. Он толкал и толкал — и Элой чувствовал, как щипать начинает всё глубже и глубже. Тряпка проталкивалась внутрь и глубоко. И не просто проталкивалась — нет, она именно заталкивалась туда внутрь. Мужик умышленно использовал палку, чтобы затолкать мокрые трусы Элоя поглубже. Элой хныкал, даже иногда верещал, когда жгло особенно сильно, и дергался, но следил, чтобы зад и анус находились в полном распоряжении бомжа, чтобы не разозлить его. Как только тот вытащил палку — Элой понял, что тряпка осталась внутри. Хорошо внутри. Элой хныкал, сжимал бедра. Так щипало. Так щипало! Еще он с ужасом осознавал, что в него, в его анус затолкали мокрую ткань — затолкали глубоко. Возможно, даже туда, куда не проникла несгибаемая палка. Но у тряпки не было проблем с изгибами. Элой опустился на матрас грудью, извиваясь от ощущений внутри. От боли, смешанной с мазохистским удовольствием. Боль, унижение, отчаяние… Как это возбуждало. Член был напряжен до невозможности. Элой терся им о матрас, уже даже вообще не думая о грязи и вони. Это уже вообще не имело никакого значения. Только член и полные семени яйца. Бомж рядом радовался тому, что сделал с Элоем, до какого состояния довел: хохотал, наблюдая за невыносимыми мучениями. Элою только и оставалось, как какой-то жалкой сучке, беспрестанно повторять: — Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста… Бомж кинул в него его же джинсы и сказал: — Натягивай. Элой, не вставая, начал быстро натягивать штанины. Когда он попытался застегнуть ширинку, бомж категорично отказал: — Нет. На колени, сука! — скомандовал мужик, и Элой, надеющийся, что ему помогут освободиться, тяжело и часто дыша, с вульгарными хныканьями, покорно выполнил приказ, кое-как превозмогая боль и неподатливость тела. Бомж нагнулся, сунул руку в джинсы, нащупал красный опухший член и вытащил наружу через расстегнутую ширинку. Снова выпрямившись, бомж взял в руки свой маленький вялый член и попытался похлопать по губам Элоя, но это было не так эффектно, как могло бы с большим и эрегированным членом. Но вскоре стало понятно, что мужик лишь хотел привлечь внимание, отвлечь от внутреннего пожара, от внутренних происшествий Элоя, от проспиртованной тряпки глубоко внутри. — Хороший мальчик, твой дядя много выпил сегодня, и мне нужно справить нужду. Открой рот. — З-зачем? — напрягся Элой. — Я поссу на тебя, как положено. Ты теперь грязная сучка, хороший нужник, такой хороший мальчик существует, чтобы приносить пользу — и помогать дяде расслабиться и стать почище. — Пожалуйста, не писайте на меня!.. — жалко попросил Элой. Но на него уже полилось… по волосам, лицу, губам, на грудь… на член. На член было почти приятно. Элой зажмурился, чтобы не попало в глаза. Это было ужасно. Ужасно унизительно, порочно, оскорбительно. На Элоя справлял нужду бомж. Элой был хуже угла за мусоркой, куда мочатся собаки и бездомные. Элой мог бы кончить только от этого, прямо сию секунду, если бы его член не был перевязан. — Пожалуйста… — пробормотал Элой от отчаяния — и часть вонючей мочи попала в рот. Элой сглотнул. Когда мужик закончил, наконец заправив свой член, на кончике которого блестели капли, то сказал: — Да… Какой молодец, какой хороший мальчик, придешь сюда завтра, понял? — Пожалуйста… — прохныкал Элой. — Понял меня?! — Да, да, — испуганно затараторил Элой, испугавшись, что огорчит и разозлит дядю. — Я приду завтра. Он придет завтра. Ему только нужно… Очень нужно… Ему нужно освободиться, расслабиться, кончить. Ему нужно разрешение, нужно позволение — и он взорвется, наконец достигнув пика. — Встань и натяни свои штанишки, застегни их. — Но… — Делай, как сказал дядя, сучка. Элой с трудом поднялся и неохотно, но обреченно застегнул ширинку. Та очевидно выпирала из-за стоячего члена. Хотелось расплакаться от отчаяния. Внутри ощущалось инородное тело: саднило уже не так сильно, но всё равно этот тяжелый комок засел внутри и хорошо чувствовался. Элой извивался, кривился, пытаясь получше ощутить то, что внутри. Он не знал, как будет извлекать эту тряпку, но это было неважно в данную минуту. В данную минуту ему просто очень нужно было кончить. Очень нужно было. Ради этого он был готов принять в анус что угодно в любом количестве — и ничего не важно. Ничего не важно. И он придет завтра. Он обязательно придет завтра. Потому что он хороший мальчик и должен. Мужик просунул руку под пояс джинсов и схватился за горячий нуждающийся член. Элой вскричал со стонами: — Да!.. Да!.. Пожалуйста, дядя!.. Пожалуйста, дядя!.. — Изо рта даже слюна потекла. Или это были остатки мочи, льющейся с волос, он уже не был уверен. Ни в чем не был уверен. Мужик начал дергать перевязь из полиэтилена. Это было больно, Элой вскрикивал, но довольно быстро бандаж ослаб, и Элой позволил себе взорваться, громко закричав: казалось, что сперма залила все джинсы внутри. Элой трясся, удерживаясь за руку бомжа в своих штанах. Сперма сливалась и сливалась. Элой кричал и кричал. — Придешь сюда завтра, — повторил мужик. Элой кивал. — Да, да, я приду завтра, я приду завтра… Мужик убрал руку, Элой на негнущихся ногах, еле переставляя ноги, держась за стены, кусты, деревья, шагал… шагал куда-то. Куда, в каком направлении идти, он не знал, он знал точно только одно: он придет завтра.