Ad aeternum

Крис оставил ребят далеко позади. Периметр зачищен — остался лишь этот, душащий запахом мокрого железа и пыли, тупик. За отряд он не волновался — Джилл и Пирс присмотрят за личным составом. Невероятно, после очередной изнурительной мясорубки он чувствует, как кожу на скулах тянет улыбка. Если бы не они, Крис давно плюнул бы на все. Это — бесконечная война. Бездонная клоака, откуда каждый день выскакивают чертовы монстры, порожденные не природой. Людьми. И Крис Редфилд давно не знает, кто страшнее — убитый им минуты назад зараженный, или неизвестный ему человек в белом халате, что сотворил под заказ для другого человеко-монстра чудовищное оружие. Коммуникатор пискнул. Джилл. Волнуется. И скулы вновь тянет улыбка. Крис коротко обещает вернуться как можно скорее. Делает шаг вперед, щурится — прибор ночного зрения часом раньше разлетелся от удара зомби — и видит, а потом и слышит. Шорох. Тяжелое дыхание. Всхлипы — тонкие, жалкие. Детские? Крис поднял поднял автомат и включил подствольный фонарь. В пятне белого света — женщина, прикрывающая собой маленького ребенка. Девчонка или мальчишка — не поймешь. Крис сжал зубы и прищурился, до рези в глазах. Вдруг они не заражены? Место глухое, спрятались, отсиделись…        Крис не знал, что его, профи с опытом, обмануло, сбило с толку, запутало. Возможно, перемазанное грязью лицо женщины, совсем молодой, такой нежной и хрупкой. Возможно, заплаканное, серое личико ребенка и маленькая ручка, вцепившаяся в плечо женщины. Возможно, звуки показались тихим плачем в ответ на его вопрос. Он сделал шаг ближе, он опустил автомат, он протянул руку, он просил успокоиться, не плакать и говорил, что все будет хорошо. Он пропустил момент, когда из тоненького голоса ребенка стали исчезать человеческие нотки. Пропустил явный признак заражения в глазах женщины, спутал, решил, просто раздражение, просто… Он слишком поздно увидел вторую руку женщины, искривленную, текущую гноем из десятка ран, а потом… потом завис, глядя на ребенка. Глупо и непрофессионально. Жалость. Он подумал, что им еще можно помочь — антидот, лекарство — все, что угодно, только чтобы не делать то, что он должен. Эти мысли мелькнули каруселью за секунду, а потом…        Скрюченные ногти мелькнули в сантиметре от лица, а потом… Его оглушили выстрелы. Один. Два. Каждому по пуле. А потом — еще раз. Один. Два. Контрольные. В головы. Он видел такое сотню раз, но сейчас он сам не понял, почему вскрикнул «Нет! Нет, твою мать!» Может, их было можно спасти. Обернулся в бешенстве — на себя, на весь мир, на людей-монстров. И застыл. Это не Джилл, и не Пирс.        — Леон? — прохрипел Крис. И Кеннеди ему показался человеком-монстром. — Крис, — этот холодный ровный тон. В сумраке лицо Кеннеди походило на лик со средневекового портрета, как с той выставки, на которую его затащила Клэр. Готика, вспомнилось ему. Ни капли не «хорошенький», как проговорилась Клэр в легком подпитии. Тогда Крису показалось, что сестра немного запала на Леона. Он был бы рад счастью сестры, но сейчас он смотрит в глаза Кеннеди и хочет рявкнуть Клэр, чтобы держалась от этого человека подальше. Взгляд — такой же, как на портрете мертвого человека, написанном рукой мертвого художника. Остановившиеся зрачки и отстраненный взгляд в пространство, навсегда застывший во времени. Крису показалось, что он — единственный, кто жив здесь, ведь в Леоне Кеннеди не было жизни. Бледное, безэмоциональное лицо в обрамлении светлых волос. Все остальное — черное. Черная водолазка, черный бронежилет, черные брюки, черные перчатки — Леон сливался с душной пустотой этого тупика. Лишь белое лицо, кончики пальцев в обрезанных перчатках, сжимающие пистолет, и прозрачные глаза. Куда смотрит — на Криса или на тела? Тела…        Крис машинально оглянулся и отвернулся, сжав кулаки. Его накрыло бешенство. Он зол на себя — за жалость, за неосторожность, за надежду, а еще… Крис вдруг резко возненавидел Кенннеди — за отрешенное спокойствие, за бледное, отретушированное тенью лицо, за поджатые губы. За отсутствие сомнений и жалости, за бесчеловечность, за… Да черт его знает, Крис был просто зол на весь мир сейчас. — Какого хера, Леон?! — вопросов много. Например, что здесь делает агент DSO. Это — дело BSAA, а не очередные секретики агента Кеннеди с его полномочиями и зеленым светом почти на все действия, что посчитает нужным. Крис стеснялся сам себя, не признавал, но на самом деле вопрос связан не с появлением Леона, а с выстрелами. Крис знал, что Кеннеди поступил правильно, а он обосрался. Но, твою мать, этот лед в глазах, эта выдержка, эта… да Леон словно не живой. Слишком бледный, слишком гладколицый, слишком холодный — по сравнению с ним, с Крисом, в котором кипит так много. И это — женщина и ребенок, все же, откуда такое… Бесчувствие. Это хочется назвать казнью. А чертов Кеннеди будто знает, что терзает сейчас Криса. — Заражение необратимо, — Крис слышит ровную, даже абсурдно ленивую в данной ситуации речь, когда они оба — стоят над трупами, когда там, сверху — кровь, тела, там бойня, через которую прошел Крис с ребятами и не может успокоиться, несмотря на весь опыт. А тут появляется кавалерия без страха и упрека и смотрит на него немигающим стеклянным взглядом, как на стену за его спиной. — Она заразила бы тебя, Крис, — заканчивает Леон, без эмоций, словно робот. А Криса несет. Он не может смотреть на тела и ужасается, что прозрачные глаза напротив не меняют выражения — Леон смотрит на него также, как на трупы женщины и ребенка. Криса накрывает. — А меня бы ты тоже пристрелил? — низко рокочет Крис с искренней злостью. Он хочет, чтобы Кеннеди… ожил. Он хочет обменяться колкостями, даже парой ударов, пусть так, а потом перевести дух и понять, что они оба — просто люди, не машины для выполнения задач. Крис получает в ответ… да нихуя. Лишь приподнятая оскорбительно вежливым вопросом бровь и: — Я пристрелил бы тебя при отсутствии альтернативы. Я выполняю свой долг. Как и ты, — и страшно не услышать в этих словах упрека, удивления его наездом или сомнения. Это — лекция. Это — бесчувствие. О, Крис знает, как выгорают люди в их работе. Но это… Он не знает, чем кончился бы их разговор, если бы не ровная фраза: — Тебе пора, Крис, — Леон убирает пистолет. — Ваша миссия окончена. Крис хочет разбить это гладкое лицо, даже дергается, но коммуникатор в ухе противно пищит. Конечно. Приказ сворачиваться и уходить. Агент Кеннеди, конечно, в курсе всего заранее. Крис выдыхает и успокаивается лишь тогда, когда слышит следующий вызов — Пирс. И голос Джилл на заднем плане. Его ждут. За него волнуются. У Криса Редфилда есть команда. Его… друзья? Да. Друзья, за которых он отдаст жизнь. Крис уходит, оставляя темную фигуру с белеющим в полумраке тонким ликом готической картины. Лишь на выходе из здания, когда они, пересмеиваясь на отходняках, планируют забежать вечерком в бар и расслабиться, он думает о Кеннеди. Есть ли хоть кто-то у Леона? Ведь Клэр, Крис знал точно, также редко видится с Кеннеди, а образ того юного полицейского истерся, пропал, Клэр сама признавалась ему как-то, что с таким Леоном ей тяжело. Что такой Леон на встречах с ней будто — актер, играющий молодого человека, встреченного ею считанные годы назад. И этот актер знает, что нещадно фальшивит, но ему — все равно, и это пугает. Что Клэр никак не может собраться с силами и поговорить с Леоном, предложить помощь — ведь тот словно чувствует и морозит ее взглядом, стоит ей открыть рот… что… — Капитан! — Пирс белозубо скалится ему в лицо и Крис откидывает прилипшее к нему чужое бесчувствие прочь. Скорее бы сбросить с себя сбрую да пропустить по стаканчику, забыть это дерьмо хотя бы на пару часов.        Гулкий шаг Криса затих и Леон остался один. Честнее — он и был один, с самого начала. Он будто существовал в тюрьме с стеклянными стенами, которые невозможно разбить. Он знал, что делает хуже, но не мог оторвать взгляд от скрюченных тел на полу. Он видит каждую деталь — капли крови, заплывший красным белок пустого глаза, скрюченную руку, милые сережки в ушах и смешную детскую футболку с супергероем… Не спасти. Леон Кеннеди никого не может спасти, лишь убивать, уничтожать… ликвидировать. Он просто делает то, чему обучен так хорошо. Леон не в обиде на Криса — за эти взгляды, за тон, за упрек в глазах. Капитан Редфилд не первый и не последний, кто осуждает агента Кеннеди. Леон вспоминает цитату из прочитанной еще в школе книги. «Его будут судить его за убийство, но пошлют на смертную казнь только за то, что он не плакал на похоронах матери». Он был любознательным мальчишкой. Это было давно. Сейчас Леон читает лишь инструкции и приказы. Леон и рад был бы ответить злостью, возмущением, ударить кулаком по стене, крикнуть: — Твою мать, у меня не было другого выхода! — и Крис понял бы, согласился, даже пробурчал «спасибо»… Леон не может. Остатки его прежнего заперты слишком глубоко и не могут проломить вечную мерзлоту, сковавшую тело и разум. Он думает, что плага спряталась ядовитым комком в теле, и теперь его сердце навсегда оплетено черной паутиной бесчувственного паразита. Он знает, что это ложь. С ним случилось дурное, он заболел, он изменился… даже в Испании, будучи уже опытным агентом, он не потерял умение ужасаться очередному кошмарному порождению злой человеческой воли, а сейчас… Леон моргнул, пытаясь стереть в памяти красное, сделал пару шагов в полутьме и уперся лбом в прохладный металл, которым были обшиты стены помещения. В нос ударил запах ржавчины и пыли, но он хоть немного перекрывает животный запах крови. Он знает, что периметр зачищен, опасности нет и он может позволить короткую передышку. Леон закрыл глаза. — Спокойно, Кеннеди, — качнул головой, притираясь сильнее к прохладе. — Спокойно. Выдохни. Вдох-выдох. Вдох-выдох. — Спокойно, новичок… — его голос исчез пустым эхом в темноте, а потом вернулся, но уже иным. — Спокойно, Леон, — его губы едва шевельнулись, но слова прозвучали четко и уверенно. Хриплый, низкий, с вибрирующими властными нотками — голос мертвеца отражается эхом в его голове. Забавно. Старики лучше помнят события многолетней давности, чем вчерашний день. Леон — не старик, но живет также. Память подкидывает яркие кадры прошлого и стирает сегодняшнее утро. Память нещадно цензурирует его жизнь и кажется, что он родился на обочине дороги, в дождливую ночь осени, и первое, что увидел, открыв глаза — заправка на въезде в мертвый город. Там и он умер, а потом — вернулся из мертвых, уже в армии, стоя на плацу в ряду других рекрутов. Невозможно сбежать из царства мертвых безнаказанно, и в его душе навсегда остался этот зов пустоты, черная воронка, водоворот, неумолимый Мальстрем из рассказа По, прочитанного в детстве. Тогда, в армии, был голос, что заглушал настырный шепот бездны, а теперь… Зов пустоты все громче и громче.        Леон простоял долгие минуты, упираясь лбом в стену. Вспомнил указания мертвеца. Как раньше, послушный каждому слову, подышал, расслабил плечи, выкинул «лишнее дерьмо из головы» — и пришел в себя. У нас боевая задача, принцесса. Мы ее выполним. А потом ты сможешь поплакать мне в плечо. Рекрут Кеннеди не мог позволить себе плакать и до армии. А вот пристроиться к мощному плечу и задремать на обратном пути с задания мог. Конечно, не он был инициатором, но очевидный намек в виде тяжеленной руки на шее взъерошенного после первой спецоперации новичка сработал идеально. — А ну иди сюда, цыпленок. Не трясись. Ты молодец.        Леон прощупал пазы в металле — скрытый замок был где-то здесь. Бинго. Нажал и часть стены сдвинулась с тихим шорохом. Он протиснулся в узкое пространство, оставляя двух мертвецов за спиной, а третий — третий всегда рядом. Раньше новичок ходил след в след и смотрел в широкую спину, а теперь мертвец преследует его и Леон почти чувствует горячие пальцы, сжимающие его плечи. Через десяток метров — маленькая комнатка. Тут все просто — флешки, документы, пара пробирок в защищенном контейнере. Забрать информацию. Зачистить помещение. Уничтожить… Уничтожить все. Он вышел из комплекса через час, легко обходя трупы. Скоро приедет команда медиков — забирать тела для дальнейшего изучения. У Криса хорошая команда, справились. А у агента Кеннеди — свои цели, поставленные куратором. Сегодняшней вспышки могло бы не случиться. Все эти люди остались бы людьми и счастливо жили. Просто один из проектов аффилированной с правительством компании вышел из-под контроля. Этакая маленькая Амбрелла, что трудилась на благо родины, ошиблась. Снова. А агент Кеннеди должен уничтожить доказательства связи, ставшей порочной. Знала бы Клэр, что так горит в Террасейф, чем занимается Леон Кеннеди. Она не узнает. Никто не узнает. Леон один носит в себе это знание свинцом в сердце.        Он прищурился, будто вампир на дневном свету. Вот-вот сгорит да останется обугленным искривленным скелетом-деревом на ветру. Он помнит взрыв, который видел из окна маленького мотеля, где они прятались с Шерри — тогда он не знал точно, просто почувствовал, что город, подаривший ему ночь дождливого кошмара, испепелило этим вихрем огня и раскаленного воздуха… живые и мертвые превратились в пепел за секунду, даже не успев понять… Отличная смерть, думает сегодня агент Кеннеди, удивляясь ужасу и неприятию того усталого мальчишки в грязной полицейской форме. Юный глупенький мальчишка. Как давно это было... рациональное шепчет ему: не так и давно, Леон, всего лишь восемь лет, это ничто... но он качает головой и заканчивает нелепый спор с собой. Это было очень давно.        Где-то вдали слышался гул машин, над головой медленно плыл самолет и Леон уверен, что там, высоко, в иллюминаторы смотрят люди и улыбаются, предвкушая отпуск или встречу с родными. Он моргнул, приходя в себя. Наушник в ухе настырно пищал взволнованным голосом, но голос мертвеца в голове был громче. — Задача выполнена, командир, — и его голос звучит совсем как тогда. Словно он еще не обстрелянный новичок, с бушующим адреналином в крови, истово жаждущий одобрения от… — Леон, тебя плохо слышно, — Ханниган, судя по звукам, щелкала клавишами, пытаясь отладить связь. — Все в порядке, Ингрид, — он возвращается в пустое настоящее. — Конец связи.        Леон уходит быстрым шагом и лишь у мотоцикла останавливается, вскидывает руку через грудь и сжимает плечо с тем самым шрамом. Леон старается делать, как делал он. Крепко, больно, так, что вечером, переодеваясь ко сну, рекрут Кеннеди видел четкие багровые пятна, иногда — синеющие метками спустя день-два. Тогда он долго смотрел на эти метки в мутном зеркале душевой в казарме. Леон стыдился болезненно счастливой улыбки на измученном тренировками и вылазками в поле лице. Сегодня — агенту Кеннеди не стыдно за улыбку, скривившую на мгновение сухие губы. Просто суррогат, обманка, игра с самим собой. Леон садится на мотоцикл и через десять минут его дурманит скорость. Быстрее, еще быстрее, еще и еще… самоубийственно прекрасно и маняще. Агент Кеннеди оставляет всякую осторожность и разметка трассы превращается в одну мутную линию. Он старается, но не может убежать — ни от шепота бездны, ни от цепких пальцев мертвеца на своих плечах.        Офис DSO, как обычно, оглушил его суетой, стуком каблуков по коридорам и разговорами. Кофемашины, автоматы со снеками и кулеры Леон справедливо считал опасными для себя. Это — точки напряженности, где тебе могут не просто кивнуть, а задать вопрос, попытаться рассказать о себе, еще почище — пригласить на чашку кофе или рюмочку после работы. Поэтому он, лавируя с наработанной годами практикой, ловко проскользнул мимо групп коллег с чашками кофе, стаканчиками воды или шоколадками — главное, вовремя отвернуться, посмотреть на часы, в пол, в сторону, не встретиться глазами. Тогда есть шанс отделаться простым «привет». Сегодня Леону везет. Он сдал полученную информацию и контейнер с биоактивным веществом, просидел минут пятнадцать в маленьком кабинете и напечатал отчет лаконичными стандартными фразами. Все. Хотел было потянуться вальяжно, как любой удовлетворенный работой человек в конце тяжелого трудового дня, но остановил себя. Он один сейчас и врать ни к чему. Он давно не испытывает удовлетворения от работы. Его трудоголизм развернулся к нему уродливой рожей и злорадно ухмыляется в усталое лицо. Со стороны кажется, что Леон — исполнительный и ответственный. Он на хорошем счету и обласкан руководством. Считается, что агент Кеннеди — человек долга. На самом деле агент Кеннеди — трус. Он боится. Он боится пустоты. Он боится, что без работы шепот бездны оглушит его навсегда.        Сигнал рабочего телефона вырвал его из оцепенения. Ингрид просит заглянуть. — И чашку кофе, если можно. Сегодня сумасшедший день, — жалуется Ханниган. Леон вздыхает. Через пятнадцать минут он появляется в крыле поддержки. Он знает, что в тупичке между вторым и третьим этажом есть тихое местечко с кофемашиной, про которую большинство коллег забывает. Там толкутся молчаливые сисадмины и технари. Кивок, еще кивок, привет — сквозь зубы. Уф.        — О, спасибо, — Ингрид сняла очки и потерла переносицу. — Ты меня спас. Сердце кольнуло горькой иронией. Спас… Ну хоть кого-то. Хоть так. Он вполуха послушал ворчание Ингрид на переработки. Наверное, она ждала слов поддержки — ведь агент Кеннеди и сам мистер Переработка. Мистер Мне-не-нужен-отпуск. Но Леон молчал, слепо уставившись в мерцающие мониторы, не способный к простейшей коммуникации. Он, блядь, как гнилое трухлявое полено, что пытаются разжечь жалким огоньком спички. — Леон… — Ингрид помялась. — Зайди к психологу. С чего это вдруг? Леон неделю назад сдал все формальные тесты. — Понимаешь… твои гонки… Твою мать. Ну конечно. Помимо теней прошлого за агентом Кеннеди следит работодатель, как за ценным специалистом. Поди убьется просто так, а не погибнет героем на задании. По опыту Леон знает — лучше сходить. Все равно не отстанут. За эти семь лет, после Раккун-сити — сначала в армии, теперь в DSO его периодически пытались не лечить, нет, такое слово к нему неприменимо, — корректировать поведение. Словно он не видит в глазах допущенных к его файлам лиц настороженность с мерзкой жалостишкой. Да, собачка немного нервная, но мы постараемся. Леон называл это коротким «дрессировка». Безрезультатно. Хотя нет. Выдрессировать его получилось. Только одному человеку, чей мертвый голос эхом звучит в голосе. Просто рядом был человек, который понимал, учил и… В виски стукнуло болью, как всегда, когда его мысли сворачивали на территорию потерь и разочарований. Он попрощался с Ингрид и пошел к медикам.        Новенькая. Молодая да участливая. Пройдет год-другой, и запал делать добрые дела отпустит. — Вы хотите поговорить о чем-либо? Нет. — Есть ли то, что вас тревожит? Нет. Нет. Нет. Нет. По крайней мере хороший мальчик Леон Кеннеди научился врать. Интересно, а его он сейчас смог бы обмануть? Тогда — были пара-тройка жалких попыток, окончившиеся полнейшим фиаско. Он подавил улыбку, вспомнив, как получал за ложь. Как командир наказал его — словом, потом делом, тогда это казалось оскорбительным, обидным, злым… Не очень-то приятно, когда тебя при всем отряде хватают за волосы и тащат, как паршивого щенка, потому что ты проспал построение, отрубившись лишь на утро… А потом майор вытряс из него признание… а еще они разговаривали. Они много чего делали вместе. Он поморщился. — У вас все? — да, он знает, как сейчас звучит его голос. — Я превысил скорость потому, что торопился. Трасса пустая. Угрозы для гражданских не было. Кстати, я и сейчас тороплюсь. Прошу более меня не беспокоить вне рамок стандартных тестов. Леон вышел, оставив растерянную, искренне огорченную молодую женщину заполнять очередной отчет касательно поведения агента Кеннеди. Плюс его кабальной работы — черта с два его уволят и за большее. На самом деле Леону абсолютно некуда спешить. Вечер и ночь пройдут, как обычно. Пройдут в борьбе с шепотом бездны, в ожидании утра, когда он получит очередной приказ делать то, что умеет так хорошо.        Бар придется менять. Леон выбрал это место по простому принципу — тихо, малолюдно, непопулярно. Но второй вечер подряд ему мешают тянуть любимый виски и разглядывать свое мутное отражение в стекле за барной стойкой. Там, на полках, пылились бутылки с красивыми названиями. Напитки, которые в этом месте в жизни не подавались. Просто интерьер. Его стандартную медитацию убитого службой человека бестактно нарушают живые люди — нормальные, обычные люди, слегка навеселе после плодотворного рабочего дня. Сначала скучающая дама попыталась завести разговор о погоде. Леон промычал нечто невнятное и его оставили в покое. А потом… Леон моргнул, прогоняя морок. Показалось, что в кривом отражении напротив он видит не себя. Он видит высокий мощный силуэт, что так впечатлял его. Видит мерцающее тенями грубое лицо с чертами хищника. Он видит приведение. Криво усмехнулся и чокнулся с отражением. Немудрено. Они раньше выбирались на пару в бар. Посидеть. Поболтать. Помолчать. А теперь Леон который год молчит — уже наедине с собой и с фантомом. Почему из всех мертвых является именно он? Мать и отец растворились в памяти тусклым воспоминанием о потере чего-то теплого и уютного. Они не тревожат визитами его сны, не мелькают в отражении витрин. Луис Серра, мать Шерри и еще десяток-другой ушедших становятся выцветшими картинками, а недавно Леон завис на долгие полчаса, пытаясь вспомнить имя и лицо лейтенанта из полицейского участка Раккуна. Мертвецы уходят навсегда или возвращаются чудовищами. Но не он. Он возвращается таким же, каким был, подтверждая наивные мыслишки новичка о том, что сама смерть не властна над командиром. Леон не пугается и не пытается прогнать иллюзию. Привык. Краем глаза он видит движение. Он не поднимает взгляд, просто отмечает скрип высокого табурета рядом. Видит чужое колено и бедро. Проработанные мышцы видны даже сквозь свободные джинсы. Сосед — мощного сложения, типажа Редфилда, даже больше, похож на… Леон отхлебывает виски и слышит вопрос. В принципе, если не обращать внимания на мелочи, можно представить… — Плохой день? — иллюзия очаровывает. Леон знает, что увлекаться нельзя, но слишком устал вытаскивать себя в серое настоящее из яркого прошлого. — Как обычно, — тихо отвечает, вглядываясь в медовые подтеки виски в опустевшем стакане. Первый раз, когда он открыл рот для легкой беседы в этом баре. Клэр, мягко журившая его за замкнутость, порадовалась бы. Но сам Леон отлично понимает, что это — очередной симптом болезни, сжирающей его душу. Через минуту перед ним появляется новый стакан. Надо бы поднять голову да поблагодарить соседа, но Леон не хочет ломать свою фантазию. Хочется расслабиться и представить, что этих лет не было. Отмотать время назад, лет на пять — и вот он, двадцатитрехлетний мальчишка, сидит с командиром после очередной вылазки, в военном баре… — Спасибо, — он едва шевелит губами, чокается с соседом и все так же смотрит строго вниз. Лишь обращает внимание на чужие пальцы — широкие, с массивными суставами, а еще выступающие костяшки. В принципе, похоже. Он кратко отвечает на стандартные вопросы. — Один, — подтверждает и думает, что человек рядом не знает, что скрывается под простым ответом на банальное — ты здесь с кем-то? — Нет, — на самом деле он ждет, не признаваясь себе, ждет мертвеца — но вряд ли стоит об этом рассказывать чужому человеку за стаканом. Человек вроде бы теряется от скупых ответов, не располагающих к общению, от отсутствия вопросов, но не отступает. Из той же породы — хищников, что чуют за милю истекающую кровью жертву, знают, сколько удовольствия получат, насладившись беспомощностью в глазах. Он тоже чуял, но не делал больнее, чем необходимо. Боль лечит боль, Кеннеди. Терпи. А у этого — уже не получится.        Леон не слушает, но слышит — если обращать внимание на смысл слов, иллюзия распадется кислотой, а так — просто голос. Грубый, настойчивый — с агентом Кеннеди никто не позволяет себе так разговаривать сейчас, а тогда — он был совсем не против, нет. Он давно перебрал норму, а незнакомец не перестает его угощать. Зрение туманится, и Леон способен лишь вяло отметить, что мощное бедро притирается все ближе, а их колени почти соприкасаются. — Мне нравится, что ты молчаливый, — рокочет над ним хриплый бас. Леон лениво отмечает вальяжные ноты, самодовольство — и откидывает прочь. Командир не был самодоволен, никогда. Властный, жесткий, суровый, но… — Предпочитаю словам действия… — куда его несет? Решил переиграть сценку из прошлого? Сказать, сделать так, как боялся тогда? Над ухом довольно хмыкают. Чужое колено втыкается в его бедро, а сосед влажно, отвратительно интимно, дышит в шею. Главное, не поднимать голову — иначе он… ударит, проблюется, а потом начнет хохотать… — Прогуляемся? — ему становится тревожно. Это притирающееся к нему бедро намекает на… Разве ему это нужно? Почему именно сейчас? Разве был мужчина, которым Леон интересовался так? В висок вновь стреляет болью. Эта мысль попыталась увести его на опасную территорию. Сработал предохранитель, острой иглой в череп. Леону становится все равно.        Он позволяет поднять себя и обхватить за талию. Хватка незнакомца крепкая и от тяжести руки вновь накрывает иллюзия. Воспоминания, как командир пару-тройку раз тащил размякшего от выпивки и нервов первых спецопераций новичка на себе. Он фыркает под нос — а вдруг агента Кеннеди так пошло простецки напоил враг? Сейчас его уведут в уголок, скрутят, увезут, будут пытать. Убьют. Убьют… странно не испытывать страха от этой мысли.        Леон не сопротивляется, лишь кидает последний взгляд в мутное стекло напротив. И спотыкается, замирает встревоженной зверушкой. Он вновь видит призрака — нет, это не незнакомец рядом. Он видит фантом далеко за их спинами, быстро мелькнувшее отражение, такое реальное… Сердце пронзает острая вспышка пьяной надежды — он дергается, слышит удивленное замечание, вертит головой — нет, ничего. Стены, столы и столики плавают в алкогольной круговерти. Пара завсегдатаев по углам. Показалось. Леон пугается боли разочарования, такой искренней, словно он и вправду верит, что мертвецы возвращаются к живым не отвратительными монстрами, а такими, как были при жизни. Его ведут к выходу, а призрак словно будит в нем стыд и здравый смысл. Какого хера ты делаешь, новичок? — Отвези меня домой… — он способен лишь на мычание. Кеннеди, ты жалок. Эта просьба — не чужому рядом. Он просит мертвеца о помощи, как тогда… Иллюзия на грани распада. Командир никогда не хихикал так мерзко, пришептывая: — Да, малыш, сейчас… поедем домой… ко мне… Командир был грубо заботлив, всю дорогу, лишь: — Ты пьешь только со мной, Кеннеди. Я присмотрю за тобой, — ему было так спокойно. Не мерзко от себя, как сейчас.        Он уже на улице, по-совиному щурится на маячащие мутно-желтыми пятнами фонари. Его откровенно лапают за задницу и алчно дышат в ухо. Удивительное приключение. Его никогда не лапал мужчина, даже и с женщинами опыта совсем немного. В армии были попытки, скорее стандартные армейские шуточки над посторонним, но быстро прекратились. Кое-кто, кому не лежится спокойно в могиле, решил, что так шутить с новичком нельзя. Посторонним… Забавно. Который месяц Леон чувствует себя таким в жизни. Посторонний… Иллюзия разбилась острыми осколками, но Леон уже не способен к действию. Даже мысль, что ему завтра на службу, не способна сломать эту невесть откуда взявшуюся беспомощность. — Не убегай, малыш, — он получает увесистый удар по заднице. Человек чувствует себя хозяином положения и хозяином самого Леона. — Сейчас вызову такси. Леон остается там, где поставили, тупо уставившись на витрину бара. Человек в отражении пошатывается, сутулится — отвратительно, Кеннеди. Что будет дальше, представляешь? Ты едешь с незнакомым человеком в обхарканный отель. Вряд ли тебя пригласят домой, в уютный домик на окраине, с милыми занавесками, ковриками «Добро пожаловать» и геранью на окне. Что ты будешь делать в этом отеле? Вряд ли смотреть суперкубок по телевизору или обсуждать новости политики. Эта лапа на твоей заднице не дает тебе и шанса на нормальное человеческое. Ты — никто. Тебя просто хотят использовать. Тебя это устраивает. Также, как устраивает быть агентом, бессловесным оружием в руках системы. Какая разница, как, кто и во имя чего тебя будет использовать? Ради великой цели или ради личного физического удовлетворения... неважно. Иного ты не заслуживаешь. Эта мысль не вызвала боли.        Леон пьяно хихикнул, представив лицо командира. О, он помнит эту хищную морду зверя, изрезанную узором шрама от брови до подбородка. — Меня напоил незнакомый человек и увез в мотель. Я даже не видел его лица, а он выебал меня, сэр. Командир не шевельнул бы и бровью. Лишь поджатые губы скривила бы многообещающая ухмылка. — Готовься к тренировке, новичок. Рекрут Кеннеди не раз получал свое наказание в стенах заброшенного склада на военной базе… Но даже корчась от боли в ногах майора Леон не признается, почему позволил себя напоить и выебать именно этому здоровому, грубому в словах и жестах человеку. Потому что незнакомец напоминает… Леон зябко ведет плечами и встряхивает волосами, пытаясь вынырнуть из фантазии в реальность. Себе он тоже не признается.        Мутное пятно за ним отходит на обочину дороги. А потом — Леон не знает, что случилось. Он вновь видит призрака за спиной. Или у него просто двоится в глазах и большая фигура незнакомца из бара разделяется на две. Фигуры в отражении сталкиваются. Он слышит тихий шум, мат? Короткую перепалку? Одна тень в отражении крючится, падает на колени перед второй — высокой, широкоплечей, стремительной. Леон отчего-то боится повернуться и рассмотреть галлюцинации поближе. Он просто закрывает глаза. Ты трус, Кеннеди. А потом — тишина и одиночество. Он наконец поворачивается — никого нет. Лишь пустая улица в желтых пятнах света. Агент Кеннеди снова один. Или нет?        Леон медленно бредет вдоль домов. На свежем воздухе его чуть отпускает. Он видит освещенные окна. За каждым — маленькая жизнь. Ужинает семья. Мать укладывает ребенка спать. Парочка сидит, обнявшись, и смотрит фильм. Леон проходит мимо жизни в одиночку. Но сейчас ему кажется, что за ним неотступно следит тяжелый взгляд мертвеца. Я присмотрю за тобой. Леон останавливается у своего дома и оглядывается. Никого. Сегодня вечером тяжелые руки трупа на его плечах ощущаются как никогда отчетливо. — Джек… — шепчет он в пустоту.