Ad aeternum

Леон решает не отдыхать, разворачивается, оттолкивается ногами от стенки бассейна и идет на очередную, черт знает какую по счету, дорожку. После истории с баром он откинул многомесячную привычку пропускать стаканчик после работы и ударился в спорт. Он стал хорошим мальчиком. Он изменил расписание дня. Ранний подъем-пробежка-офис DSO-спортзал-бассейн-квартира-сон. После физических нагрузок с последним проблем особых не было. Леон возвращался измочаленной тряпкой, падал в мятое гнездо из простыней и одеял, и отрубался трупом. Командир был бы доволен всем, кроме незаправленной которую неделю кровати. Командир доволен… Леон давно бросил попытки избавиться от этого мерила собственных действий. Хроническое и неизлечимое. Призрак утихомирился или стал лучше прятаться. Леон лишь пару раз видел фантом, далеко, среди деревьев в парке, там, где неяркие утренние лучи не могут пробиться сквозь кроны деревьев. Или это просто игра светотени, или его работодатель схватил сезонное обострение и решил проследить за своим агентом, навесив хвост — да, кого-то из тех, кому он кивает на проходной или встречает в коридоре… такова жизнь. Вопросы безопасности. Леон лишь поправил наушники, сделал музыку погромче и побежал своей дорогой.        Кроль. Он должен работать идеально. Захват воды с высоким локтем. Длинный мощный гребок. Ноги, Кеннеди, ноги. Следи за дыханием. Выдох в воду, чтобы не тратить доли секунды на поверхности. Вдох и снова под воду. Он порядком вымотался, но не собирается сдаваться. Ритм, Кеннеди, держи ритм — внутренний голос вновь окрасился властными уверенными нотками мертвеца. А потом Леон видит в подсвеченной голубизной воде зыбкую тень. Словно кто-то стоит на самом краю бассейна. Он ничего толком не видит в короткий момент вздоха — просто свет, бурлящая вода, снова погружение в воду и тень, плывущая по кафелю. Это может быть кто угодно. Администратор, уборщик, любитель поздних заплывов, как и сам Леон, но его сердце пропускает удар, а плечи сводит так, что он теряет ритм и позорно делает пару-тройку хаотичных гребков, то ли хочет нырнуть глубже, то ли остановиться, вынырнуть и посмотреть. Леон решает не обращать внимания. Дорожка. Разворот. Еще дорожка. Тень. Леон уверен, что это — не человек. Человек не может так быстро передвигаться — то справа, то слева, то маячит зыбким отражением прямо перед ним. Когда Леон разворачивается от стены, отталкиваясь ногой, их пляшущие силуэты на дне бассейна сливаются воедино.        Наконец он выдыхается окончательно и повисает на бортике. Он не крутит головой, не оглядывается, но чувствует затылком тяжелый взгляд. Знакомое до боли ощущение — рекрут Кеннеди когда-то вжимал голову в плечи, когда ловил на себе такие взгляды от старшего инструктора Краузера. Леон подтягивается на руках и ступает на прохладный кафель. Стаскивает шапочку и очки, взгляд — строго перед собой, на пустую стену в переливах отражения воды. Главное, не смотреть влево, туда, где мутной громадой маячит призрак темным пятном на сетчатке глаза. Он застывает на мгновение и кожа покрывается мурашками. Кажется, что его вздымающиеся после заплыва плечи, мокрую спину, лопатки, задницу, бедра и икры сканирует рентгеном: — Достаточно ли ты хорош, новичок? Леон знает, что в отличной форме и позволяет себе секунды кокетства с призраком, ведь он уже не тот зажатый мальчишка с тонкой шеей и опущенными плечами, торчавший недоразумением в ряду профессиональных солдат. Сегодня он в отличном настроении и милостиво дарит мертвецу возможность полюбоваться на полуобнаженное тело. — Прошу вас, сэр. Оцените меня, сэр. Вы сами говорили, я — ваш лучший ученик. А еще он говорил: Только не задирай нос, цыпленок… Леон разминает руки, заводит за спину в замок, выгибается дугой, откидываясь назад, влево-вправо… легко балансирует на одной ноге, растягивая мышцы икры и бедра. Позже отработанным жестом массирует простреленное далекой дождливой ночью плечо. Сейчас мышцы ноют лишь фантомной болью, но Леон копирует каждое движение своего инструктора, до красных пятен от каждого пальца на мокрой коже, навсегда отмеченной первым пулевым ранением. Он уверен, что призрак понимает намек. Ты помнишь? И я — помню. Я помню все… Интересно, какое было бы лицо у командира, покажи Леон подобную гимнастику тогда? Когда они оба были живы… Леон оглядывается лишь у двери — бассейн пустой. Но ему кажется, что дальняя дверь в подсобное помещение закрылась мгновение назад.        Он проходит по пустой раздевалке к душевым кабинам. Он специально пришел поздно, ведь вечером его коллеги уже дома, с семьями. Агенту Кеннеди некуда и не к кому спешить. Он один в этом спортивном комплексе, что принадлежит DSO, так сказал администратор на пункте пропуска. Леон закрыл за собой дверцу душа и уставился в мутное стекло. Горячая вода выгнала мурашки с его кожи, но не озноб из костей. Но он расслабился, запрокинул голову и подставил лицо под бьющие сверху струи. Твою мать, а ведь в армии он мечтал о уединении. А сейчас он улыбается, вспоминая те дни.        Он был неуместным. Странным, неловким, замкнутым, молчаливым, мрачным. Слишком молодым, слишком тихим, слишком худым. Тогда он был либо слишком, либо недостаточно для армии по мнению всех, кроме его кураторов в Вашингтоне и еще одного человека. Тогда он долго зависал у шкафчика в предбаннике общего душа, пытаясь выгадать момент, когда основная масса разойдется. Придумывал себе дела — складывал по десятку раз футболку или брюки, прежде чем стащить с себя белье и шмыгнуть в уголок, но все равно получал свою порцию солдатских шуточек. Майор Краузер, почтивший внезапным визитом душевую солдатской казармы, нависает над ним широкоплечей громадиной, отлитой из мускулов и шрамов. Леон, с полчаса мучающий футболку в потных ладонях, вжался в шкафчик с единственной для того времени мыслью: Я что-то не так сделал? Опять? Но майор окинул его ледяным взглядом с искрами темного веселья и подошел ближе, едва ли не касаясь грудью плеча новичка. Все накаченные в изматывающих тренировках мускулы Леона моментально превратились в нечто худенькое и детское — сравнении с этим. — Хочешь подрочить в одиночестве, Кеннеди? Иди, я покараулю. Народ разбежался из душевой во мгновение ока. — Вы не будете подсматривать, сэр? — сделал робкую попытку пошутить Леон, стараясь сойти со своего в простом солдатском юморе, и моментально пожалел — тебе еще расти и расти, Кеннеди. — А ты хочешь этого, новичок? — это прозвучало так… серьезно? И этот пристальный взгляд. Леон ушел мыться с пламенеющими щеками, сам не понимая, от чего. Он стоял в углу, под еле живым напором воды и рассматривал казенный кафель цвета «детского дерьма», как говорил майор. Он боялся оглянуться, но по хребту кожу стянуло мурашками. Словно он чувствовал тяжелый хищный взгляд, гуляющий между лопаток и вниз. Совсем как сегодня.        Леон не удивляется и не беспокоится, когда обнаруживает пятнадцатью минутами позже, что вещи в шкафчике лежат иначе. Здесь нет чужих, здесь охрана и кодовые замки, здесь камеры и датчики, но его футболка, которую он оставил болтаться смятой тряпкой на вешалке, аккуратно расправлена. А еще штанина джинсов… Ерунда. Просто он не запомнил свои же действия, вот и все. Рутина. Так бывает. — Спасибо, что не украл мои трусы, извращенец, — все-таки ворчит Леон, влезая в нижнее белье.        Бывает… Последняя миссия заняла неделю. Агент Кеннеди возвращается с очередным успехом в ликвидации последствий. Такая работа — Леон ничего не может предотвратить, лишь ликвидировать, зачищать и устранять. Миссия выжгла из Леона живое и на пороге квартиры он чувствует себя мертвецом, с облегчением заползающим в свой склеп из неуютного мира живых. Квартира встречает пустотой, пыльным зеркалом и спертым воздухом. Леон идет к балкону пустить немного кислорода в эту кунсткамеру, но внезапно останавливается. Странно. Ему чудится знакомый запах. Его грудь глубоко вздымается, пока мозг пытается разобраться и убедить хозяина, что это галлюцинация. Интересный букет. Жженый чернослив — так Леон называл этот запах, а потом и вкус. Он помнит этот запах. Этот запах идет комплектом к аромату односолодового виски.        Леон прекрасно знает, кто мог позволить себе расслабиться вечером, раскурить сигариллу, отхлебнуть виски — а потом распекать новичка, вызванного в кабинет после тяжелого тренировочного дня. Леон Кеннеди стоял, как школьник, смотрел в пол или на календарь на стене, а старший инструктор Краузер смотрел на него и медленно постукивал пальцами по столу с очередной статистикой печальных достижений рекрута Кеннеди.        Губы Леона вновь кривит ностальгическая улыбка. Он вспоминает.        Как поддался импульсу и купил в военторге эти чертовы сигариллы, как сопливый подросток в попытке подражать кумиру. Как его, спрятавшегося от лишних глаз за коробками да ящиками у хозблока на базе, мистическим образом нашел майор Джек Краузер, как раз тогда, когда Леону стало дурно. Мощная фигура майора появилась на горизонте именно тогда, когда рекрут Кеннеди, согнувшись в три погибели, пытался сдержать тошноту и лающий кашель. Если бы сознание Леона не было настроено на командира уже тогда, как радиоприемник на нужную частоту, он вряд ли почуял бы этот неслышный шаг огромного хищника. Но майор Краузер уже с полгода занимается новичком так плотно, что у Леона сами собой возникли вымуштрованные до автоматизма рефлексы, завязанные на командира. Правда, они забавно мутировали. Сначала эти рефлексы толкали новичка прятаться от чертовой Немизиды в красном берете куда подальше, а потом… потом заставляли убиваться на площадке или стрельбище в сверхурочное время, лишь бы заслужить один-единственный одобрительный взгляд. Люди не врали насчет преподавательского таланта майора Краузера. Да, сэр. Так точно, сэр. Будет сделано, сэр… Леон сдерживает очередной порыв тошноты и ныряет за груду пустой тары — ящики, коробки… твою мать, это почти также страшно и безнадежно, как прятаться от неумолимых шагов Тирана в полицейском участке RPD.        — Кен-не-ди-и-и… выходи-и-и-и… Он опускает голову, упирается лбом в колени, пытается сглотнуть… — Кен-не-ди-и-и… где спрятался маленький мальчик? — мурлыкает зверь. — Может быть, здесь? — Леон слышит, как деревянный ящик разбивается о стену. — Или здесь? Леон слышит звон. Очень смешно. Майор перевернул жестяное ведро в насмешливой имитации поисков: — И здесь нет… — комично-расстроенно тянет майор. — Куда же пропал мой малыш? Леону было плохо, но «мой» осело липкой кляксой где-то глубоко в душе. — Нашел! — звучит злорадное над макушкой, но Леону уже все равно. Так случилось, что Леон наблевал на ботинки своему инструктору, когда здоровая ручища трясла его, как ссаного кота. Просто майор Краузер решил устроить внеплановую тренировку-пытку именно для рекрута Кеннеди, а тот посмел не оказаться на месте в казарме, где искал его майор, в свое свободное время, кстати. Непростительный смертный грех, незамаливаемый, без права на индульгенцию. Позже Леон отлеживался в кабинете Джека Краузера, на узкой койке для отдыха на суточном дежурстве. Подушка приятно пахла теми же сигариллами, легким парфюмом и чем-то сильным… уверенным… хищным… — Глупый мальчишка, — звучало в тишине. — Дурачок. Стук клавиш. — Ты жив, дурачок? — раздраженный его молчанием удар по клавишам. — Не слышу. Леон подтверждает мычанием, уткнувшись носом в подушку. Жив… Тогда он действительно чувствовал себя живым. Не счастливым, не беззаботным, не увлеченным. Усталым, одиноким, измотанным, но… живым. Не таким, как сейчас. — А с чего тебе вдруг захотелось покурить сигариллы, новичок? Леон краснел, как институтка, — ведь на базе был лишь один человек с такими вкусами. И он сидел сейчас перед ним. Не стоило и надеяться, что майор Краузер не провел для себя хотя бы одну параллель.        Сегодня Леон стоит в пустой комнате и слабо улыбается. Он может вспомнить еще с десяток-другой подобных историй. А потом они с Джеком… подружились? Нет. Дружба между командиром и подчиненным невозможна. Просто они были близки. Близки настолько, что… Его голову сковало горячим обручем. Тот случай он вспоминать не любит. Леон проходит быстрым шагом через комнату и распахивает балкон. Он пытается изгнать призрачный запах кубинского табака и виски и воспоминания. Наивно и безрезультатно. Странно спокойное время. Леон радуется, что нет смертей и очередных вспышек вирусов, а агент Кеннеди — не знает, что с собой делать, его попеременно терзают тоска, скука, тревога и предвкушение. Леона, просто Леона, в нем все меньше, а агента Кеннеди — все больше. Он сидит в кабинете, заполняя бесконечные формуляры и анкеты. Он доводит себя до судорог, убиваясь в спортзале. Он очень хочет заглянуть в абсолютно любой затхлый бар с заплеванной стойкой и напиться от души, но заставляет себя проезжать мимо, вспоминая укоряющий взгляд глубоко посаженных глаз фантома в отражении витрины. Желание выпить или спрыгнуть с крыши особенно сильно, когда он задыхается в ненавистном костюме с галстуком, сидя на очередной межведомственной конференции по борьбе с биотерроризмом. Через три ряда от него сидят представители BSAA. Леон ловит на себе пристальный взгляд Криса Редфилда. Когда они виделись с Клэр последний раз? Вроде месяца два назад, а Леон не может вспомнить, что он говорил тогда, что рассказывала ему Клэр? Память стирает ненужное из настоящего — освобождает место для потерянного навсегда. До начала этой мучительной встречи к нему подошел Адам Бенфорд. — Сюрприз, Леон, — Леон не любит сюрпризы, а Бенфорд улыбается во весь рот, что тем более настораживает. Или ты просто одичал, Кеннеди. Бенфорд показывает ему телефон и Леон долгие пару минут смотрит на видео. Девочка-подросток в окружении подружек отмечает какой-то праздник. Смех, музыка, дечачьи разговоры, шутки. Классическая сцена с тортиком и свечами. Леон не понимает. — Это по работе? — мысли агента Кеннеди последний год работают строго в одном направлении. — О… — странно, чиновник высокого уровня теряется от простого вопроса. — Я должен был догадаться, что ты не узнаешь… это Шерри Биркин… Ах вот как. — Изоляция снята, — Леон пытается радоваться за Шерри, но смотрит на абсолютно незнакомого ему подростка. — Я могу поговорить с Симмонсом. Ты не хочешь увидеться с…? — Спасибо. Не стоит, — перебивает Леон. Потом Леон пожалеет, но сейчас он говорит искренне, первое, что приходит в голову самым честным и окончательным «нет». А ведь еще пять лет назад он писал запросы на встречу и получал пощечиной: «Необходимости в вашей личной встрече с объектом Ш.Б. нет». Леон был уверен, что в документах и он проходит утилитарным «объектом Л.С.К.» Тогда это его задевало, сейчас — ему все равно. — Мы все просто пешки, Леон, —Джек не отказывал себе в удовольствии прочитать краткую лекцию новичку после тренировки, вытирая кровавые сопли или разминая сведенные мышцы — У нас есть только мы, — твердые пальцы изгоняли мерзкую дрожь из перегретых мышц и Леону хотелось верить, что так будет всегда. Только мы. Бенфорд удивляется отчужденности в его голосе, потом вглядывается в лицо с беспокойством, возможно даже с виной в глазах, хочет сказать что-то, но начинается доклад спикера и Леон спасен. Наконец пытка заканчивается и агент Кеннеди, как всегда, первый, кто выходит из помещения. Он идет по коридору быстрым, слишком быстрым шагом и говорит себе, что «Леон!» в спину обращено к какому-то другому Леону. Крис догоняет его и хлопает по плечу. Ладонь капитана Редфилда тоже тяжелая, но Леон раздраженно ведет плечом, избавляя себя от лишних прикосновений. Это — не то. — Крис… — в его голосе нет вопроса. Крис поджимает губы, играет желваками, вроде бы и говорить не хочет, но надо. Причина? Конечно, Клэр. Леон хочет сказать, что завтра вечером занят, но у него еще есть остатки совести. Клэр нужна помощь и Леон, конечно, не откажет.        В квартире Клэр его ждал сюрприз. Действо готовилось долго, а Леон уходит через десять минут. Он мог бы оправдаться, что синие с золотистым буквы: «С днем рождения, Леон» напомнили ему «Добро пожаловать, Леон!» в офисе RPD. Прости, Клэр, пси-хо-трав-ма. Но это вранье. Леон почти переболел. Никаких острых вспышек, как раньше, в армии, лишь привычная тяжесть за грудиной, а может, это психосоматика от отвратительной щекотки плаги из Испании, а может… Теперь у агента Кеннеди достаточно воспоминаний, что давят на затылок и мешают вздохнуть полной грудью. Тогда Джек усадил его на табурет перед собой, плеснул виски из командирских запасов и приказал рассказать все тайны, кроме тех «за которые нас обоих не расстреляют, Кеннеди». Эти буквы, голубеющие в жуткой полутьме залитого кровью офиса отпечатались в памяти ядовитым плевком в лицо от судьбы. Новичка ждали коллеги, приготовили милый сюрприз, а он опоздал на праздник, и убивает их выстрелом в голову, чтобы спасти свою жизнь. Леон попытался рассказать. Он опускал глаза, сжимал кулаки, заикался, исходил холодным потом, а в ответ получил… Хриплый смех. Да, майор Краузер расхохотался, чуть ни не до слез, и продолжил за него историю: — Из темноты появляются трупы твоих коллег с шариками и тортиком, приволакивая ножки и размахивая ручками, — Джек утирает уголок глаза и ржет дальше, — и мычат: Дооооброоо пожааааааалооооовааааать, Лееееооооннн… Леон тогда онемел, потерялся, потом — разозлился, а майор сжал его плечо стальными пальцами, взглянул так остро, серьезно, контрпунктом кривящимся в ухмылке губам: — Добро пожаловать в армию, новичок. И Леон улыбнулся в ответ впервые за месяцы.        Сегодня Леон молча смотрит на Клэр. Она сделала макияж и выглядит непривычно. На голове — полосатая блестящая шапочка. За ней — Ингрид. Дальше — Джилл, Пирс, Ребекка, парочка знакомых из Террасейф, позади — возвышается Крис. Маленький стол, закуски, шампанское, шарики. — Спасибо, — он видит, как на лицах застывают улыбки. Его тон — морозящий сквозняк теплым днем, но он ничего не может с собой сделать, и теперь уже его губы кривит усмешка. Клэр начинает говорить, извиняется, ведь его день рожденья был три недели назад, но… — Не надо, Клэр, — и она замолкает. Всем становится очевидно неуютно. Прежний Леон улыбнулся бы и поблагодарил, ведь Клэр просто хочет помочь, растормошить его, сделать приятно, а нынешний… Нынешний Леон живет прошлым. Он смотрит на напряженные лица с неискренними улыбками и ярко вспоминает далекое. Он, восьмилетний мальчишка, в приюте. Год назад он остался один — и сейчас он один, забился в уголок и делает вид, что собирает пазл. В комнату влетает волонтер, яркая молодая женщина с пушистыми волосами в рыжину. Она часто приходила — женщина-вихрь, женщина-энергия, женщина-я-помогу-тебе! Она знает каждого ребенка по имени и искренне переживает за всех. Сегодня она не одна — с ней ее друзья-знакомые-спонсоры. Сегодняшний Леон четко понимает то, что почувствовал тогда ребенком. Эти люди не хотят здесь быть. Их участливые лица — маски. Просто они не могут отказать женщине, горящей благими делами, да и отказывать в посещении сироток — некрасиво. Дети обступают гостей гомонящей стайкой и начинается раздача подарков. Леон видит, как женщина толкает в бок мужчину и кивает на него, сидящего в своем углу в попытке потеряться на фоне стен. Мужчина направляется к нему, а Леон просто хочет вжаться в холодный пол и исчезнуть. — Как тебя зовут, малыш? — мужчина сидит перед ним на корточках. — Никак, — тихо шепчет Леон и понимает, что его не слушают. Просто принято спрашивать имя, вот и все. — А меня зовут… — да, имя «никак» совсем не смущает человека. Его имя — просто фоновый шум. Впрочем, это взаимно. В руки суют игрушку-развивашку для малышни лет пяти, а то и младше. — Мне уже восемь… — зачем-то говорит Леон и игрушка падает на пол. Но человек победно улыбается и чувством выполненного долга уходит. Леон остается сидеть в углу бездомным зверьком, которого решили походя потрепать по загривку, и забыли через секунду.        Леон усмехается яркой картинке прошлого. — Никогда так больше не делай, Клэр, — спокойно говорит он. — Продолжайте без меня, — и уходит, не обращая внимания ни на растерянные глаза, ни на тискающие блестящую коробочку женские пальцы. Он настолько оскотинился, что не может выдавить из себя стандартно-вежливое «сожалею, у меня сегодня масса дел», «весьма польщен» или «Клэр, обещаю, в следующий раз непременно…» Люди молчат. Леон знает, что ему в спину вонзаются укоризненные взгляды. Это неплохо — есть надежда, что повторения не будет. — Я же говорил тебе… на хрена ты… — это он слышит уже на лестнице. Слушай брата, Клэр.        У каждого есть коробка с ненужными вещами, успокаивает себя Леон. Его сокровища лежат на дне шкафа. Он не знает, зачем сегодня он достал эту коробку. Кажется, что вещицы лежат иначе, словно чьи-то пальцы перебирали одну за одной, рассматривали, укладывали в новом порядке. Глупость, просто он давно сюда не заглядывал. Он смотрит на полицейский значок с надписью RPD и откладывает в сторону. Он осторожно разворачивает измаранное цензурой первое письмо от Шерри. Сейчас она пишет ему короткие письма на рабочую почту, ведь личной у агента Кеннеди нет, а тогда, на военную базу, спецпочта привозила маленькие квадратики, подписанные детским почерком. Леон помнит маленькую курносую девчушку, но не может вспомнить лицо незнакомого подростка с видео Бенфорда. Леон вертит в пальцах брелок с милым медвежонком, подарок ядовитой женщины. Она помогала и использовала его. Сейчас он не чувствует ни благодарности, ни злости. Просто они идут по жизни разными путями. Леон видит тусклый блеск и его подрагивающие пальцы обвивает грубая металлическая цепочка. На ней — два армейских жетона. На одном выбито его имя, группа крови, номер и вероисповедание. Леон давно не верит в бога, но тогда, заполняя анкету, написал «Католик». Второй жетон — подарок от командира. Имя — Jack Krauser. Номер. Атеист. Кстати, у них одинаковая группа крови. Леон делает ошибку, когда вешает на шею прохладный металл. Дверь в мир живых для мертвеца распахивается еще шире.        Еще одно письмо Леон не открывает, ведь он и так знает текст слово в слово. Извещение. Майор Джек Краузер погиб в автокатастрофе. Дата. Адрес похоронной конторы и время прощания с умершим. Леон вспоминает, как они, порядком подвыпившие, горланили в баре после вылазки в караоке: — Valhalla, I am coming! Джек всегда говорил, что умрет в бою, как солдат, и уйдет в Вальгаллу, забрав с собой десяток врагов. — Найдемся там, Кеннеди! — Леон обещал, что они обязательно найдутся, иначе кого майор Краузер будет воспитывать на том свете? — Вам будет скучно без меня, сэр. Леон получал дружеский подзатыльник и здоровый кулак под нос. А получилось так, что агент Кеннеди даже не приехал на прощание. Леон узнал о смерти командира, когда его уже похоронили и установили простой серый камень в ряду таких же, на военном кладбище. Агент Кеннеди был далеко — работа, долг, борьба. Леон был способен лишь тупо молчать в трубку, выслушивая: — Черт знает, Кеннеди. Не надо было садиться за руль. С такими болями… За операцию Хавьер агент Кеннеди получил награду закрытым указом. А майор Краузер — инвалидность и щедрую пенсию.        Этим вечером Леон позволяет себе расслабиться. Хорошо поработал, хорошо отдохни, Кеннеди — звучит в голове уверенный голос мертвеца. Короткая миссия, отработанная филигранно. Ликвидация. Зачистка. Он снова никого не спас, но именно сегодня его душу не колет разочарование. Возможно, помогает тяжесть нагретого металла на груди. Леон нежится в горячей ванне. Рядом, на столике — бутылка односолодового виски, пепельница и коробка с ароматом жженого чернослива. Агент Кеннеди уже не тот хороший мальчик и прекрасно знает, как правильно курить сигариллы из настоящего кубинского табака. Он расслабленно откидывает голову на бортик ванны, а пальцы продолжают ласкать металл армейского жетона. Он гладит ребристый прямоугольник и пытается прочитать кончиками пальцев, как слепой, выбитые имена. Это его жетон или Джека? J…A…С…K… Леон улыбается и закрывает глаза. Он все-таки вспоминает тот случай. Его пальцы все также ласкают металл, но правая рука непослушная — скользит по груди, обводит соски, впивается короткими ногтями в грудь, тревожит распаренную кожу живота, обводит каждую мышцу и бесстыдно спускается ниже. В конце концов он достаточно жив для того, чтобы помнить о базовых потребностях организма.        — Леон Секси Кеннеди, — посмеивается Джек и его губы так близко к шее. Леон краснеет и беспомощно тискает стакан с выпивкой. Пора бы привыкнуть к милым шуткам майора Краузера, ведь этот юморок преследует Леона с первого дня.        Майор Краузер вызывал для знакомства рекрутов по одному. Новобранцы выскакивали из кабинета пулей, нервно посмеиваясь и толкая друг друга в бок — это же Джек Краузер, чертова легенда, верно? А Леон, вызванный резким «Кеннеди!» застрял. Его, переминающегося с ноги на ногу, невыносимо долго рассматривал огромный человек, развалившийся в кресле перед столом, на котором красовалось его тощее личное дело. Майор молчал, смотрел и медленно обводил указательным пальцем строчки на бумаге. Леон вновь переступил с ноги на ногу и первое, что он получил от «легенды армии», было: — Ты хочешь ссать, рекрут? А второе, перебившее его блеянье «нет, сэр…»: — Леон… Эс… Кен-не-ди… — протяжно и задумчиво. Тогда казалось, что даже его имя — не такое, какое нужно майору. Он наивно думал, что инструктор поинтересуется его военным опытом (которого не было), но Леон ошибся. — Леон С. Кеннеди, — майор приподнимает разрезанную шрамом бровь. — Эс… Леон Секси Кеннеди? — Леон шокированно уставился на каменное лицо напротив. — Леон Сладкий Кеннеди? — это было бесконечно. Под конец Леон вышел из комы и на нервное «Уверен, мое полное имя есть в личном деле, сэр…» получил ледяное: — Понял. Леон Сучка Кеннеди. Свободен. Фантазия майора Краузера была безгранична. Леон был и «Леон Стерва Кеннеди», «Леон Сахарочек Кеннеди» и даже «Леон С-ума-блядь-сойти Кеннеди» или «Леон Счастье-мое, куда ты лезешь Кеннеди». Он много кем был. Например: — Хочу побыть уродливой подружкой красавицы. Собирайся, Леон, — майор тащил его в бар «проветрить голову» или «Чтобы ты не забыл, как выглядят женские сиськи, Леон». Леон совершенно не считал себя «красавицей», а майора Краузера уродливым. Джек был притягателен истинно мужской, грубой, будто вытесанной из камня, силой… притягателен для женщин, конечно, поправлял себя Леон. Когда выход за пределы базы был для новичка закрыт кураторами, не уверенными в благонадежности Леона, майор частенько вваливался в его закуток в казарме после увольнительной. Леон тискал взмокшими ладонями очередной устав или инструкции, а майор обдавал его амбре виски и табака, и изводил рассказами о своих подвигах. — Блондинка была хороша, — стальные глаза с резкими морщинками к вискам оглядывали его неуместно длинные для армии волосы. — Голубоглазая… с нежными щечками, — Леон пытался отвернуться, но не мог не слышать, — бледненькая, но краснеет как роза… Ну да, ну да. — Стеснительная… я даже подумал, не девственница ли? Заканчивалась история непременным: — Очаровательная задница, скажу я тебе. Никогда такой не видел — маленькая, но упругая, как раз под мои ладони… Леон смотрел на красноречивые жесты здоровых рук с растопыренными пальцами, сжимающие воображаемую «узенькую попочку» и краснел еще больше под тяжелым взглядом блестящих сталью глаз. Он несколько раз порывался спросить — а к чему, собственно, эти рассказы, сэр? но в решающий момент понимал, что боится услышать ответ. Зато одним вечером он неожиданно для самого себя выпрямился на койке, заправил за ухо волосы и спросил: — Вам нравятся блондинки, сэр? Соревнование взглядами он, конечно, проиграл, опустил глаза и услышал задумчивое: — Ммм… да… недавно обнаружил, что мне нравятся светленькие. Больше Леон ничего уточнять не стал.        — Леон Секси Кеннеди… — этот вариант был у майора любимым. — Смотри, как она на тебя смотрит, — Леон заканчивает изучать стакан с виски и косится в сторону, делая вид, что ищет «ее». — Джек… хватит… — да, командир стал просто Джеком, вне военной базы или миссий, конечно. На службе — только майор Краузер. Да, командир! Да, сэр! Джек смеется и продолжает терзать его «красавчиками» и «хорошенькими мальчиками». — А может, она смотрит на тебя? — робко парирует Леон. Обычный столик на двоих, но Джек Краузер действительно большой мужчина, поэтому колено упирается в бедро Леона, а плечи приятно тяготит тяжеленная рука с буграми мышц. Джек качает головой, хватает его за подбородок и поворачивает голову в сторону «ее». Женщина. Не шлюха, просто красивая, сочная и цветущая. Современная женщина, которой захотелось качественного секса. А где можно найти такой секс? В баре у военной базы, ага. Джек поднимает стакан, они чокаются, а потом Джек салютует даме через пару столиков и делает приглашающий жест. Женщина улыбается и через минуту присаживается к ним. — Мальчики, — тянет она низким контральто. — Скучаете? В Леоне чудесным образом просыпается обиженный ребенок, капризно выставляет нижнюю губу и ноет, что с майором Краузером ему совсем не скучно, а эта красавица сейчас лишняя. Взрослый Леон беспомощно молчит и пялится в стакан. — Чем я могу помочь, мадам? — интересуется командир. В этом весь Джек Краузер. Показывает с первых слов, что говорит и решает он и только он. Мнение растерянного мальчишки рядом несущественно. Еще командир показывает, что мальчишка — с ним. Они вместе, ведь тяжелая рука притягивает Леона еще ближе. Скула Джека трется о его макушку, теплое дыхание согревает шею коротким смешком, когда майор обменивается для приличия парой слов с женщиной. Все за столиком понимают, что это просто формальность. Женщина кидает на Леона влекущие взгляды. Джек нагло врет, что Леон — его младший брат. Женщина делает вид, что верит, но отмечает, что братья не очень-то и похожи, хотя одной светлой масти. Леон смотрит на пышные темные волосы и к чему-то вспоминает рассказы Джека о пристрастии к блондинкам. Мысли с пьяных глаз уводят его слишком далеко и он возвращается в реальность на моменте: — Мы — братья. Я — главный, а он — красивый. Очень смешно, сэр. Он хотел бы подняться и сбежать, оставить командира с женщиной наедине, но Джек словно чувствует приступ трусости в своем новичке. Тяжелая ладонь на плече моментально превращается в капкан, а поджатые губы четко проговаривают в самое ухо: — Сидеть, Кеннеди. Да, сэр. Майор Краузер не терпит препирательств. Он может быть просто Джеком сейчас, в баре, но это не значит, что у Леона появляются какие-то права, помимо возможности прислониться под крепкий бок и просто отдохнуть от всего, зная, что Джек присмотрит за ним. — Два по цене одного, мадам. Как вам такой вариант? — легкой болтовней Джек отрезает малейшую возможность побега. Женщина заявляет, что вариант отличный. Редко встретишь мужчин, которые идеально дополняют друг друга. Джек хохочет, а Леон выдавливает из себя кривоватую улыбку. Женщина отмечает, что младший и красивый не сказал еще ни одного слова, на что майор Краузер выдает окончательное: — Он немой. Но в ваших силах, красотка, сделать так, чтобы он заговорил, — пихает коленкой в бедро, — или застонал… Леон серьезно продумывает побег через узкое оконце в туалете бара, но сдается — он видит взгляд Джека и понимает, что обречен. А еще он видит нечто темное на дне зрачков, что-то жадное, горящее тусклым огнем то ли злой иронии, то ли нетерпения. Леон не понимает, в чем дело. Он ловит еще один томный взгляд от женщины на лице, и Джек тоже видит это… пальцы на плече делают по-настоящему больно, впиваясь в тело когтистой лапой зверя. Леон говорит себе, что Джеку просто не нравится, что женщина смотрит больше на него, чем на майора, понимает, что это чушь, детский бред, чепуха, и пьет дальше, стараясь не думать вообще.        Мадам четко дает понять, чего хочет. Майор полностью согласен за них обоих. Они ловят такси и через пятнадцать минут авто тормозит у первого попавшегося отеля для суточных потрахушек. Леон никогда не бывал в таких местах и чувствует себя героем дешевого порнофильма. — Прошу вас, прекрасная леди, — майор Краузер чрезвычайно галантен, открывает перед женщиной дверь и подает руку. Леон выныривает из сумрака сознания лишь когда понимает, что все ждут его, собирается выйти и… — Прошу вас, мое сокровище, — он тупо смотрит на протянутую руку, поднимает взгляд выше. Джек улыбается во весь рот под аккомпанемент звонкого смеха дамы, но его глаза абсолютно серьезны и горят тем самым огоньком в звериных зрачках. Леон подает руку, силится улыбнуться в ответ — ничего страшного, это просто шутка, но его кисть трещит едва ли не каждой косточкой в крепком рукопожатии, а большой палец щекотно проходится по чувствительной коже запястья, на пульсе. В номер они поднимаются дружной троицей. Просто Джеку Краузеру захотелось прижать под один бок женщину, а под другой Леона. — У меня сейчас сломаются позвонки, — хихикает женщина. Леону же не привыкать к тяжести здоровой руки на шее. — Как скажете, мадам, — чрезвычайно вежливо отвечает Джек и ведет их обоих, ухватив за талию. Футболка Леона, как назло, задирается, и горячая ладонь прилипает к голой коже. Он кажется себе закостеневшим манекеном, но Джек словно ничего не замечает, лишь тискает его талию сильнее.        Майор недолго играет в дамского угодника. Жесткая, властолюбивая натура во всем, даже в случайном сексе, открывается во всей красе. — Раздевайтесь, — резко кидает им обоим, едва закрыв дверь. Женщина поднимает брови в удивлении, а потом томно улыбается, скидывает легкое платье, потом белье и вытягивается бесстыдной кошкой на кровати. Леон остается стоять столбом несмотря на многомесячную дрессировку. Он — хороший мальчик. Он никогда… Джек заходит за спину и очень тихо и медленно проговаривает буква за буквой: — Не подчиняешься приказу, новичок?.. Угроза в голосе реальна, несмотря на обстановку. Леон воображает, что Джек сейчас сорвет его тряпки, скрутит ему руки и заставит… Его бросает в пот от фантазии. Просто он много выпил. Леон послушно выполняет приказ, изгоняя из себя нелепое желание отвернуться, ведь Джек возвышается перед ним скалой и смотрит за его неловким стриптизом, не обращая внимания на роскошную женщину на кровати.        Трахаются они, конечно, так, как хочет Джек Краузер. — На спину, Леон, — он выполняет команду с звенящей пустотой в голове. Так легче сейчас — просто слушаться, как он привык эти долгие месяцы, чтобы не смотреть на изрезанное шрамами мощное тело напротив, не думать… Леон облизывает пересохшие губы, когда Джек проводит большим пальцем по лицу женщины, превращая помаду в липкие подтеки алого. — Сделай красавчику приятно, дорогая, — если у женщины и были другие планы, она забывает о них. Они оба подавлены в своих желаниях хриплым командным тоном и темным властным взглядом прищуренных серых глаз. Леон думает, что опозорится перед командиром. У него просто не встанет, как бы не старалась женщина. Еще он думает, что нормальный мужчина переживал бы за позор перед этой ней, не перед Джеком. Они оба мужчины, бывает всякое… Он ошибается. Леон лежит на спине, возбужденный как никогда ранее. Его член обхватывает опытный рот и пачкает алым. Теперь он переживает, что кончит слишком рано, как перевозбужденный подросток. Стыдно не знать, от чего твой собственный член стоит колом. Возможно, так стоит от вида красивой полной груди, от красных губ и тесного горла, от тонких пальцев, ласкающих его бедра. Возможно, у него просто давно не было секса. Возможно, у него так стоит от того, что сзади женщины возвышается Джек и они неотрывно смотрят друг другу в глаза. Для женщины не составляет труда делать минет, выставив бедра вверх, чтобы принять в себя ровный толстый член. Она не сбивается с ритма и не задыхается. Леон завороженно смотрит на широкую грудь, исчерченную шрамами, на мерно качающийся армейский жетон, на блестящие испариной секса широкие плечи, на крепкие ладони на белых женских бедрах. Его пальцы зарываются в пышные темные волосы, ласкают затылок женщины, а потом он доставляет удовольствие командиру, не сдержав первый за вечер стон, ведь на его пальцы ложится горячая ладонь, случайно или нет, он не знает и не хочет знать сейчас… Джек направляет женщину, ухватив за волосы, качает ее головой, а пальцы Леона бессильно зажаты между ее затылком и ладонью командира. Леон кусает губы, хочет отвести взгляд, но глаза напротив говорят ему: — Не смей, Кеннеди, — и он не смеет даже зажмуриться. Ему стыдно за свой болезненный интерес — как эта стройная женщина так прогибается? Как она так качает бедрами… нравится ли это Джеку… Женщина отрывается от него на секунду, прикусывает внутреннюю сторону бедра, но Леон забывает о ней, когда изуродованные губы ухмыляются ему. Джек шлепает по женскому заду и приказывает: — Не отвлекайся, детка, — Джек не был бы Джеком, если бы не руководил всем и всеми. Член вновь обхватывают горячие губы и он вновь не может сдержать тихий стон. Он дергается под женщиной, даже матерится: — Мать твою… сука… — женщина довольно смеется, предположив, что острая реакция ее заслуга. Леон не хочет думать, что она ошибается. Он не хочет думать, от чего на самом деле его тело прошило электричеством, а пальцы вцепились в простынь — шершавая ладонь командира поощрительно огладила его дрожащее бедро, приласкала колено, потом — сжала до боли лодыжку наручником из стальных пальцев. — Кончай, Леон, — Джек не говорит это вслух. Всего лишь беззвучная артикуляция. Короткий приказ взглядом, уголком изуродованных шрамом губ — и Леон кончает в жадный женский рот, пропадая в ледяных глазах напротив. Оргазм накрывает сладким вихрем до искр в глазах и сквозь шум в ушах он слышит лишь урывками: — Понравилось? — у кого из них он спрашивает… Женщина облизывается. Теперь ее голова лежит на него животе, а Джек продолжает ее трахать и хрипло смеется, услышав: — Хорошенький мальчик… вкусный… Сквозь слипшиеся ресницы он видит, как губы Джека довольно изгибаются — для него, не для нее, в ответ на его беззвучное «да, сэр».        Сегодня, в тишине пустой квартиры, Леону некого стесняться. Возможно, бдительная соседка через стенку, решившая принять ванну, услышит его стоны, но ему плевать. Леон вспоминает. Они отлежались, отдышались, выпили по стаканчику и решили повторить. Нет, не так. Джек отчего-то теряет интерес к соблазнительному женскому телу, вытягивается рядом, опирается скулой на согнутую руку и командует им обоим продолжать. Леон трахает женщину, не видя ничего, кроме прищуренных глаз напротив. Он четко видит эти темные огни на дне неподвижных зрачков, теряется, нервничает, и кажется, что позор неминуем. — Ты устал, красавчик? Отдохнем? Шепот женщины падает стыдным осадком на краю сознания и перекрывается резким, как удар поддых: — Продолжай, Леон, — он дрожит всем телом, когда раскаленная ладонь ведет по позвоночнику вниз, пальцы вычерчивают загадочный узор на пояснице, как чертово клеймо, и он получает удар по заднице, вдавливающий его в распростертое женское тело. Леон не хочет думать, откуда у него появилось острое желание и от чего в пристальном взгляде майора пляшут искры довольства собой. Леон сжимает жетон, чувствуя, как острая грань металла режет пальцы, и ласкает себя быстрее.        Он помнит, как эта женщина ушла. — Тебе пора, дорогая, — галантность Джека не знает границ. — Остаемся здесь. Иди в душ и спать, — майор становится холодным и деловым, словно ничего и не было. В душе Леон долго стоит, упираясь горящим лбом в кафель, оглушенный дерьмовым калейдоскопом из стыда, растерянности, непонимания себя и… остатками возбуждения, хотя казалось бы, он должен забыть о сексе сейчас… Он вяло намывает себя, не зная, что с собой делать — ведь они будут спать в одной кровати, это не ново, какая разница, палатка и кровать в мотеле, но как скрыть… — Заснул? — Джек делает шаг в душ и бесцеремонно осматривает его. — А, нет, наоборот. Взгляд останавливается внизу живота и единственное, что Леон сейчас хочет — сгореть и исчезнуть. Он помнит странно удовлетворенное: — Тебе мало, Кеннеди? Помнит свое беспомощное молчание, помнит холод кафеля, к которому прилип спиной, помнит озноб, слабость в коленях и томление… — Подрочи себе, Леон, и мы наконец ляжем спать. Или тебе помочь? Он должен был тогда сказать простое «да». Помоги. Ведь Леон чувствовал скрытое в ленивом полушепоте и в неподвижном ледяном взгляде. Просто короткое «да», но… Агент Кеннеди всегда был трусом. Он испугался.        Сегодня Леон злится. К чему был этот вопрос? Джеку Краузеру никогда не требовалось его разрешение, лишь «Я так решил, Кеннеди», или ласково-смешливое «Ты еще маленький, Леон. Командир знает лучше».        Он хотел убежать, но Джек удержал его одним словом «нет». — Ты думаешь, я за пятнадцать лет службы не видел, как дрочит сосед по койке в казарме? Леон попросил Джека отвернуться. Майор лишь усмехнулся, встал напротив, сложил руки на груди и приказал приступать. Он остался на месте и неловко трогал себя, подстрекаемый требовательным взглядом. Он не хочет представлять, как он выглядел тогда со стороны, как чертова шлюха с искусанными губами, размазанным взглядом, выгибающаяся перед купившим ее клиентом. Леон до сих пор не понимает, почему он был так послушен тогда, ведь он не должен был… это не тренировка и не бой, это просто… Нет, не просто.        Сейчас, как и тогда, Леон лжет себе, пытаясь вспомнить ту женщину, но ошибается в элементарном: — Джек… — всхлипывает он, выгибаясь в остывающей воде. Тогда это имя-стон вернулось к нему довольством в расширенных зрачках, в плотоядной улыбке, в блеске зубов и тягучем до дрожи в каждом позвонке: — Это мило, Леон. Иди спать. Леон протиснулся мимо огромного тела, умоляя самого себя не упасть на пол, но что-то взбрыкнуло в нем беспомощной провокацией проигравшего перед победителем: — Вам тоже мало, сэр… — пробормотал он, кидая быстрый взгляд на низ живота с нависающими косыми мышцами бедер. — Заткнись, Леон, — резко, но не обидно и без тени смущения. Майор просто напоминал, кто старший, а кто — младший, кто командир, а кто — подчиненный. Леон выполз из ванной под тягучее щекоткой по хребту: — Леон Секси Кеннеди… Они спали в одной кровати, спина к спине. Утром Леон успокоил себя тем, что перепил, а для майора Краузера это — рядовой случай. Джек никогда не вспоминал о той ночи, хотя не перестал доводить своего напарника до красных щек смачными рассказами о подвигах на постельных фронтах с множеством блондинок. Сегодня голос Леона отражается от пустых стен. Эта вспышка удовольствия механически пустая и оставляет лишь горечь на скривившихся губах. Он споласкивает руку с брезгливой гримасой, выпивает виски залпом, открывает слив и долго смотрит в маленькую воронку пенной воды, смывающую его воспоминания.        Душа Леона с мертвым и мертвыми. Леон тоскует по мертвому городу, в котором не жил и дня, хотя так хотел. Леон тоскует по профессии, по которой не проработал и дня, хотя так мечтал. Он даже не знает, понравился бы ему этот город. Он не уверен, получился бы из него хороший полицейский. Леон тоскует по ядовитой женщине, что предала и умерла, хотя он так старался спасти ее. Он не смог удержать ее руку, а потом — не смог удержать чувство. Она вернулась, но его сердце уже замерзло, хотя она говорила, что он не изменился. Леон не знал, кого она пытается убедить в этом — его или себя? Леон тоскует по человеку, кто учил, управлял и наставлял, кто казался неуязвимым, но умер так банально, хотя Леон так… Леон тоскует о несбывшемся.