Ad aeternum

Карамель, — шепчет Джек и стягивает полумаску. Спасибо за подарочек от Вескера. Боженька сгорел в лаве собственных амбиций, но его апгрейд до сих пор работает. Зрение, реакция, обоняние. Леон рядом.        Его бедро обжигает пуля. Неплохо, Кеннеди. Он перекатывается за бетонный блок, делает укол обезбола в бедро и выдыхает. Надо лишь немного подождать, и рана прорастет белесыми жгутами прирученной плаги, которые остановят кровь, нарастят мясо и закроют рану светло-розовой кожей. Еще сутки — и не останется и следа от очередной встречи с Леоном. Закончится эта встреча так же, как и предыдущая, пару месяцев назад. Леон и Джек занимаются одним делом. Наемничество. Хотя не лукавь, майор. Леону деньги не нужны. Он берет лишь те заказы, которые, по его мнению, считает «добрыми делами». Иногда — сам, по собственной воле, ищет, расследует, рискует собой. Иногда — портит майору Краузеру миссии, перехватывая товар перед носом или как сейчас, задерживая, мешая… … пытаясь убить. Безнадежная война одного человека. Желание сделать мир чуть лучше, замолить грехи, которые он считает своими. Идеалистичный мальчишка, дурак, упрямец… Джек сломает шею любому, кто скажет, что майор Краузер ждет этих встреч, а потом признается трупу, что живет ради них. Мертвецы умеют хранить секреты.        Джек рискует высунуть голову из-за укрытия и щеку режет бетонная крошка. Пуля прошла в сантиметре от виска. Джек не бессмертен, нет, просто слишком живучий. Иногда, одинокими вечерами, это кажется большим недостатком… Попади Леон в цель — это было бы весьма неприятно. Спасибо Вескеру и за обостренную реакцию, за быстроту движений, хотя из опыта встреч с Леоном у Джека есть и иная версия. Возможно, сегодня все прояснится. Он давит на кнопку коммуникатора за ухом. В этом разгромленном здании они одни. — Может, обнимемся, принцесса? Никто кроме Леона не может слышать его на этой частоте. Леон молчит, но Джек чует быстрый неслышный шаг. Леон сменил позицию и подбирается к нему ближе. Молодец, шепчет он. Он гордится своим мальчиком. — Я соскучился, карамелька, — провоцирует словом и интонацией. — А я нет, — получает холодное в ответ, но Леон противоречит сам себе, возникнув из ниоткуда. Джек видит темную тень, летящую на него с лестницы, уклоняется, но лезвие ножа задевает его и плечо обжигает огнем. — Молодец, Кеннеди, — он уже на ногах и видит стройную фигуру в черном, будто парящую перед ним над бетонным полом, усеянным битым стеклом и каменной крошкой. Джек, не стесняясь, рассматривает белое гладкое лицо, взмокшие от пота светлые волосы и улыбается, вспомнив, как шелковисты на ощупь эти локоны. В ответ на улыбку получает неимоверно быстрый выпад ножом. Неимоверно быстрый — для человека. А майор Краузер — не совсем человек, уклоняется, и лезвие, нацеленное в печень, пролетает мимо, лишь слегка надрезав его хаки. — Молодец, Леон… — не отказывает себе в удовольствии повторить и увидеть, как скулы становятся острее, а холодный взгляд голубых глаз пламенеет злостью. И кое-чем еще, что так любит Джек, и так ненавидит в себе Леон. — Мне больше не нужно твое одобрение, — рычит Леон сквозь зубы и старается зайти слева. Наверняка, верит себе… — Как скажешь, принцесса. Джек с наслаждением разминает плечи. Ни что в мире не заводит его так, как бои на ножах с Кеннеди. Ничто… и никто. Через полчаса они оба покрыты кровью. Они молчат, погруженные в смертельный танец, и лишь звон клинков и их тяжелое дыхание отражается от изрешеченных пулями стен. Леон умница — быстрый, по-хорошему расчетливый в бою, экономит силы, не дает подойти к себе близко, держит дистанцию — удар и отскок, знает, что Джек тяжелее, если собьет с ног — все. Конец игре. Впрочем, финал Джеку известен, что не мешает наслаждаться кровавой прелюдией. Прелюдия заканчивается ошибкой Леона. Маленькой, незаметной ни для кого, кроме майора Краузера. Леон — его творение и создатель знает каждое движение своего шедевра до мелочей. Видит неверный упор ноги. Видит сбившееся в попытке уйти от контратаки дыхание. Чувствует усталость. Пользуется секундным промедлением. Подсечка, и гибкое тело оказывается под ним. — Поймал, — шепчет Джек в исказившееся лицо. — Сука, — шипит Леон и расслабляется, обмякает под ним, словно сдается. Джек дает себя обмануть, ослабляет хват — и получает отличный удар коленом в бок. Леон изворачивается дикой кошкой и они меняются местами. Леон седлает его, бьет кулаком в лицо, вновь рычит и белое лицо искажается больной улыбкой, торжествующей и немного безумной, в которую Джек плюет, выкашливая кровавую слюну от разбитых губ. Получает еще один удар, точно в подбородок, слышит лязг своих зубов и решает потерпеть. Подождать. Леон будто и не сомневается. Джек видит над собой нависшее лезвие ножа и блокирует предплечьем. Голубые глаза над ним пламенеют ультрафиолетом чистой ненависти, а подбородку бежит тонкая струйка крови — Леон прикусил губу или это Джек его задел? Уже не поймешь. Джек замирает, рассматривая лицо своего палача. Леону сейчас чуть за тридцать. Милый мальчишка превратился в красивого мужчину. Нет и следа мягкости того новичка, кто стоял перед майором Краузером в кабинете и нервно переступал с ноги на ногу. Сегодня наемника Краузера хочет убить мужчина, стремительный и острый, как лезвие этого ножа. Арктически холодные глаза и четко вылепленные скулы, поджатые в суровую линию губы, что могут кривиться улыбкой ненависти и предвкушения, как сейчас… Джек скучает по нежным щечкам того мальчишки, но и эта версия Леона кружит голову не меньше. Джек видит над верхней губой бисер пота и хочет слизнуть блестящие капли языком. — Ненавижу тебя, — хрипло шепчет Леон. И давит, давит, давит — лезвие ножа все ближе. Леон целит в сердце. Джек решает поставить точки над I. Он убирает предплечье и как в замедленной съемке видит удивительное. Как расширяются зрачки во всю радужку, оставляя лишь узкую полоску голубого, как приоткрываются сжатые губы в испуганном вздохе, как раздуваются тонко вырезанные ноздри, как все тело над ним застывает, скручивается в сжатую пружину, чтобы… Лезвие ножа распарывает хаки, обжигает кожу и проходит мимо, оставив лишь длинную полосу от грудины по ребрам вниз, и встречается с бетоном. Идеальное владение ножом. Джек не знает никого, кто мог бы остановить инерцию удара на таком коротком расстоянии и так развернуть клинок. Любой воткнул бы ему нож в сердце, желая или нет, просто не справившись с своим же телом. Любой. Но не Леон. — Сука, — шепчет Леон. — Сука… Ладонь, затянутая в перчатку, судорожно хватает его плечо и Джек накрывает тонкие пальцы своими, стараясь согреть ледяную кожу. Леон будто не замечает — застывает на нем неподвижной статуей, лишь хрипло дышит и смотрит, смотрит, смотрит… Глазами раненого олененка. — Я даже убить тебя не могу, — пальцы впиваются в его плечо когтями хищной птицы. Джек чувствует боль и это прекрасно. С Леоном — все прекрасно. Без него — пустота и пыль бесцельно прожитых дней. — Ты… ты… сделал меня таким… Трус… Видел бы Леон себя со стороны. Как отчаянно он лжет себе и как делает больно самому себе. — Нет, Леон. Вескер не пошел бы на это. Себя он защитил. Но не меня. Он предусматривал возможность… Леон мотает головой в бескомпромиссном отрицании, но Джек уже видит в потемневших глазах понимание и боль. — Возможность, что когда-нибудь столкнет нас лбами. — Заткнись, заткнись, — шепчет Леон. Сейчас они невыносимо близко. Леон клонится к нему все ниже, будто потеряв остатки сил. Возможно, так оно и есть. Джек ждет, позволяя себе лишь гладить дрожащие пальцы, сжимающие его плечо. — Никаких блоков на убийство. Это ты и только ты. Леон глухо и побежденно стонет, практически падая на него, раздавленный грузом невыносимой правды, которую не хотел замечать в их предыдущие встречи, подобные этой, упирается лбом в ключицу, шепчет свое отчаянное «нет-нет-нет», а Джек наслаждается вожделенной мягкостью светлых волос, мазнувших по губам и щеке. — Ты сожалеешь? — глухо спрашивает Леон. — Хоть немного? Или живешь довольный собой… Майор Краузер не любит сожаление — пустое ненужное чувство, но сейчас сожалеет о том, что не может прижать мальчика с отчаянными глазами к груди и просто погладить по голове. — Я хотел, чтобы ты был счастлив, Леон. Глаза раненого олененка смотрят взглядом алчущего крови хищника. — Ложь… ложь… — Леон говорит быстро, задыхаясь, проглатывая окончания фраз и сам не замечает, что они наконец касаются друг друга губами. Губы Леона — пересохшие, но удивительно нежные. Сладкие. Как карамель. — Ты сделал это для себя… чтобы великий майор Краузер был доволен… наслаждался своей властью… только для себя… ты…всегда только ты и твое… твое ебаное счастье… Дыхание сбивается окончательно и Леон беззвучно глотает воздух, не в силах издать и звука. Еще Джек сожалеет, что Вескер не заменил его чертово сердце на бездушие плаги. Их боль сейчас — общая. — Разве это не одно и то же, Леон? — тихо спрашивает он, кладет ладони на напрягшиеся бедра и вжимает в себя. — Ты и я. Наше счастье. Наша боль. Мы… Леон вздрагивает, оглядывается, словно только сейчас осознает двусмысленность позы для них, с их общим прошлым жарких ночей на двоих, дергается в попытке безнадежного побега — безнадежного потому, что они оба сейчас хотят одного. Леон может сколь угодно шептать свое «нет» и «заткнись», но они оба знают лекарство от боли. Леон может сколь угодно отворачиваться, избегая поцелуя, но Джек чувствует, как жмется к нему гибкое тело. Леон может сколь угодно рычать «Отпусти» и «Не смей», когда Джек легко приподнимает его и подкладывает под себя. Леон может сколько угодно кривить рот в отвращении, но стройные ноги послушно раздвигаются, а руки лихорадочно шарят по телу Джека, забираются под форменную куртку и находят так необходимое тепло, там, на ребрах, где бьется опутанное жгутами плаги человеческое сердце.        Их встречи начинаются кровью и болью, а заканчиваются… …любовью.        — Ненавижу, — жарко всхлипывает Леон в губы, сдается и открывает рот, позволяя поцеловать себя жадно и глубоко, так, как нравится им обоим. — Ты лишил меня чувств… к тем, кто мне был дорог… остаешься лишь ты… ты… от безысходности… просто чтобы чувствовать… хоть что-то… Джек не спорит с лихорадочным шепотом, нет. Он занят борьбой с чертовыми пряжками и ремнями на узких бедрах под ним. Леон лежит под ним неподвижным манекеном с немигающими глазами в потолок, а после шепчет: — Ненавижу… ненавижу… …под эту молитву-ложь Леон сдается сам себе и майору Краузеру, и его пальцы справляются с застежками на брюках Джека гораздо быстрее. — Ты дашь мне?.. — шепчет Джек в вымаранное пылью и кровью ухо после пять минут лихорадочных ласк, поспешных, неумелых, словно они лишь изучают тела друг друга. — Дашь мне себя?.. — дальше должно быть банальное «трахнуть», «выебать», но Джек не договаривает, ведь он просит о том, что жаждет каждый день, но Леон еще не готов. Страшно думать, что и не будет готов… — С каких пор ты спрашиваешь мое мнение… — Леон шипит под ним диким котом, но Джек чувствует, как дрожит в нетерпении стройное полураздетое тело, какой он возбужденный и мокрый под ладонью, нетерпеливый, жадный до их больной любви… Такой же, как Джек. Военная куртка летит на грязный пол. Джек перекидывает легкое тело на грубую ткань, рвет молнию на сумке в поисках медицинского геля. — В следующий раз возьму нашу любимую, карамельную, принцесса, — получает, конечно, очередное «заткнись», сдавливает тубу пальцами так, что пластик лопается и его ладонь заливает прохладная вязкая жидкость. Он торопится, стягивает полуспущенные черные брюки, хочет задрать водолазку, расцеловать каждый шрам, но Леон вдруг начинает цепляться за ткань, не дает обнажить живот и грудь, будто… будто это что-то изменит. Будто от этого они станут менее близки. Джек не будет настаивать. — Даже не поцелуемся, детка? — шепчет он и ныряет между раздвинутых ног. — Просто… вставь мне уже и…и… И что? И разойдемся врагами? Просто вставить не получится. Надо постараться. Леон с его внешностью мог бы найти бы десяток любовниц или любовников, вытеснить новыми чувствами старое и больное, обзавестись новой жизнью, но нет. Ему это не нужно, как и Джеку. Он такой зажатый под его пальцами, такой узкий, так цепляется за плечи, так резко выдыхает, словно девственник… или человек, который трахается очень редко. Например, когда раз-два в полгода встречает майора Краузера. Про свою половую жизнь Джек может сказать то же самое. Пара попыток трахнуть самых роскошных шлюх закончились скучным механическим сексом, противным настолько, что нет желания пробовать третий раз. Внутри Леон нежный настолько, что Джек вдруг начинает переживать, что его грубые мозоли повредят эту гладкую шелковистую плоть. — Быстрее… не хочу терпеть тебя дольше, чем необходимо… — Джек затыкает этот плюющийся ядом рот поцелуем, нажимает на нужную точку внутри, и Леон выгибается под ним дугой и наконец расслабляется, принимая в себя второй, после и третий палец. — Быстрее… быстрее… — он вынимает липкие пальцы из жадного тела, смазывает себя, пристраивается и медленно погружается в обжигающее горячее тело, дюйм за дюймом. Леон стонет под ним невыносимо знакомо, так правильно скрещивает ноги на бедрах, так естественно подмахивает, будто не было этих месяцев, или лет, или ебаной вечности друг без друга. Джек ненавидит, что они полуодеты сейчас. Он хотел бы прилипнуть кожа к коже к гладкой груди, вспомнить, как напрягаются под его укусами маленькие твердые соски, но его ладоням доступна лишь молочно белая кожа влажных от испарины бедер. — Глубже… Джек… — это «Джек» тоже звучит невыносимо знакомо, уже без презрительного и ненавидящего, почти умоляюще и нежно. — Леон… — шепчет он в приоткрытые губы и входит в влажное тепло так глубоко, как может.        Через полчаса он сидит, опершись о бетонную балку и смотрит, как Леон одевается. Быстро, профессионально проверяет каждую застежку и молнию, отвернувшись к нему спиной. Минуту назад Джек наблюдал за белой поясницей и поджарой задницей, получив свое: — Я сказал, не в меня… — Леон кривится в отвращении, переступая с ноги на ногу, и игнорирует брошенную пачку салфеток. — Прости, принцесса. Не смог правильно перевести твое «еще» и «а-а-а». Сейчас Джек молчит и мучительно долго пытается подобрать слова. Впрочем, Леон избавляет его от мучений. — В следующий раз я сам сдохну, но заберу тебя с собой, сука. Джек смотрит на теряющийся в полумраке силуэт и впервые в его чертовой жизни чувствует себя беспомощным.        Джек возвращается с очередного, до блевоты рутинного дела. Он профи, и на переполненных улицах огромного города скользит серой тенью даже с его габаритами и приметным лицом. Дверь тихо скрипит, впускает его в маленькую квартиру-коробку в стылой многоэтажке, отрезая шум голосов за картонными стенами бесконечного коридора, с такими же одинаково-скрипучими дверями, ведущими к таким же пыльным квартирам-коробкам. Джек здесь на месяц-два, может, три. Он прислоняется к двери и думает, что уже слишком стар для подобного дерьма. А после глубоко вздыхает и чувствует раньше, чем видит, темный силуэт на фоне открытого окна. Леон сидит на подоконнике и смотрит в черное небо. Здесь не видно так любимых его мальчиком звезд. Только тьма и огни вечно неспящего муравейника внизу. — Почему Гонконг? — тихо спрашивает Леон, не оборачиваясь. Джек не двигается, лишь смотрит на отливающую неоновыми огнями пушистую макушку. — Не знаю, — признается он. — В последнее время мне все равно. Макушка качается в понимании — да-да, старик. То же дерьмо. То же дерьмо. Мне тоже все равно. Леон наконец оборачивается к нему. Небритый. Усталый. С синими в фиолетовый кругами под глазами. На скуле едва зажившая ссадина, как и на костяшках. Пересохшие губы в мелких трещинках. Образ мельчайшими деталями мгновенно отпечатывается на сетчатке глаза и вырывается сам собой категоричный приказ, когда Леон зябко обнимает себя за плечи: — Слезь и закрой окно. Простудишься. Глаза мрачнеют, наливаются злостью, уголки губ подергиваются и кажется, что Леон сейчас выдаст привычные за последние пару лет: — Пошел на хуй, сука. Не командуй мною. Нет. Стройная фигура легко соскакивает с подоконника и закрывает окно, оставляя их в тишине. Возможно — устал. Возможно — выгорел. Но майор Краузер верит, что Леон по-прежнему нуждается в заботе и контроле. По-прежнему нуждается в Джеке.        Леон старается жить без него, но не вытягивает. Джек безуспешно борется с гаденьким эгоистичным чувством довольства этим фактом, проигрывает и смотрит. Видит перед собой чертову энтропию. Распад. Куртка, ботинки, джинсы — штучный товар, дорогой до одури, но убитый в хлам. Энтропия видна в каждой мелочи. В затоптанных внизу штанинах джинс. В затертой, расцарапанной, истрепанной куртке из тонкой кожи не по погоде. В растянутом вороте футболки, простой, как кусок хозяйственного мыла, но мулька бренда, мелькнувшая на груди, говорит о цене этой тряпки любому, кто хоть раз проходил мимо сияющей витрины бутика в даунтауне. Стоптанные ботинки на рифленой подошве, уже треснувшие по носу, ценой в месячную аренду этого скворечника. Джек прекрасно знает Леона, знает, что его мальчик никогда не был жаден до таких понтов. Майор Краузер очень четко представляет картину очередного одинокого утра, после рутинного дела или попойки с самим с собой в баре. Представляет, как Леон поднимается, тащит себя, переступая через бутылку, окурки и мятую упаковку китайской лапши, в ванную комнату. Умывается, смотрит на себя в зеркало и шепчет: — В кого ты превратился, Леон? Может быть: — Ты меня не сломаешь, сука. Я могу жить без тебя, — адресуя ядовитые слова майору Краузеру. Затем лихорадочно одевается в потрепанные шмотки и идет в первый попавшийся, самый дорогой магазин, продавцы которого будут смотреть на него с подозрением и получат горько-ироничное: — Если я одет как отброс, не значит, что у меня нет денег. Оденьте меня так, чтобы вы не нервничали за мой карман. И его одели там с ног до головы, в самое дорогое, в то, что посчитали нужным, потому что самому Леону — насрать. Все равно. Возможно, период лихорадочных попыток жить длится неделю или две. Леон начинает правильно питаться, ходить в спортзал и бегать по утрам. А потом сдается и начинает рассыпаться вновь. Энтропия необратима. Его новые тряпки превращаются в заношенное дерьмо, дни полны горького дыма сигарет и едкого пойла, которое он пьет, не вставая с продавленного дивана, потому что визит в бар требует от Алисы выползти из кроличьей норы к людям, в реальность. Леон не выглядит бомжом, нет. Не с его личиком и фигурой. Этакий гранж. Этакий уличный шик. Я настолько красив, что могу себе позволить… Так подумает любой, кроме майора Краузера. Джек знает, что он прав. Откуда? Потому, что дни майора Краузера были бы такими же, а то и хуже. Потому, что майор Краузер держится лишь на себялюбии и тщеславии, которых никогда не было в Леоне Кеннеди.        А вот стрижка Леона — свежая. Волосы искрят в неоне улицы, чистые, шелковистые, словно Леон час назад вышел из салона. Джек знает и то, что сегодня Леон посмотрел на себя в зеркало крошечной душевой удрипанного мотеля на окраине, чертыхнулся и решил, что ему нужно привести себя в порядок. Постригся, а побриться забыл, а еще затер пятно на коленке и надел свежие носки. Дисгармония рассыпающегося в куски человека. Леон еще сопротивляется энтропии, но участки распада ползут чумой… Джек знает, кто виноват в распаде, но не любит об этом думать. Еще Джек знает, кто может остановить чертову энтропию. И Леон это знает, иначе не вычислил бы его отменным чутьем талантливого оперативника, не примчался бы, не вскрыл замок так незаметно…        Джек заставляет себя отлипнуть от двери и просто спрашивает: — Есть будешь? И снова это — сначала «нет, пошел на хуй» морщинкой меж бровей и приподнявшейся в оскале верхней губой, а потом… короткий кивок и трогательный, даже виноватый взгляд из-под челки. Леон загорел, и кончики прядей выгорели до белизны. Болтался где-то далеко? Африка? Южная Америка? Неважно. Важно, что он садится за маленький шаткий столик и удивительно по-детски подпирает ладонью щеку. Даже губы надул. После получаса молчаливого стука вилки о тарелку, Леон откидывается на спинку стула, смотрит пустым взглядом за его плечо и выдавливает слово за словом, фонящие многомесячной усталостью. — Ты сломал меня, Джек. Нечего сказать. — Знаешь, я тут пытался вышибить себе мозги, — Леон опускает глаза и рисует разбитыми пальцами загадочные знаки на столешнице. — Как видишь, не смог. Ногти у него поломанные, с серой каймой и ободранными заусеницами. Джек смотрит на это безобразие и злится, как на каждый синяк или шрам, как на синюшные круги под глазами, проступающие даже сквозь загар, злится на похудевшие запястья и слишком тонкую шею, на трещинки в углах поджатых губ. — То ли Вескер мне дополнительную прошивку от суицида поставил. То ли я просто трусливая мразь. Что сказать? Что сделал неверный выбор? Что есть ошибки, которые не исправишь, но нужно жить дальше? Бросить в изможденное, но такое красивое лицо — но ведь тогда нам было хорошо, Леон? — Останься, Леон, — светлые глаза все также пусты. — Мне… плохо без тебя, — и пусть это «мне» опять плещет ебаным эгоизмом и царапает гортань первым в жизни признанием своей слабости. Зависимости от того, кто зависит от тебя. Зато честно. Ободранные пальцы, слепо царапающие стол, застывают. А потом… потом Леон фыркает, так до чертиков знакомо, и становится очень юным и немного… счастливым? — Как тебя не разорвало этим признанием, Джек? — его мальчик словно проснулся от летаргии полужизни-полусмерти. Джек пожимает плечами. Сам в шоке. Искра тепла между ними освещает тесную квартиру-коробку, но мгновенно стирается мрачным взглядом и поджатыми губами. Леон отворачивается и хмурится, недовольный собой за эту слабость, а Джек рад и этой маленький победе. Терпение, Джек, терпение. Ты можешь. Ты вновь нашел ебаный смысл жизни.        — Это не значит, что я тебя простил, — тихо говорит Леон, чудом уместившись в сидячей ванне, в которой Джек может только стоять. — Конечно, Леон, — кивает Джек. Он занят. Он сжимает крепкое запястье, выглядящее таким хрупким в его лапе, и аккуратно выковыривает занозы из-под сломанных ногтей. Шрам. Глубокий шрам, вцепившийся в запястье клочьями неровной кожи. Вечное напоминание им обоим. Леон больше не скрывает его под широкими браслетами часов или бинтами. Джек покрывает шершавую кожу легкими поцелуями и чувствует губами быстрый пульс под рубцовой тканью, диссонансом спокойному лицу напротив. — Чем ты снял браслет? — рука Леона в его ладони как мертвая. — Болгаркой… — Леон прислоняется виском к стене и усмехается воспоминаниям. — Газовой горелкой… всем. что было… — Я боялся, что ты себе руку отпилишь, принцесса, — признается Джек. Леон искренне и очень серьезно удивляется: — Зачем пилить… когда есть топор… он ждал своей очереди…        — Я все равно тебя ненавижу, — глухо шепчет Леон кафелю. Джек поставил его на ноги и осторожно намывает грязную, исчирканную шрамами, синяками и ссадинами спину. — Конечно, Леон. Он не выдерживает и легко касается губами плеча с тем самым, старым шрамом, поблекшим на фоне десятков новых. Леон вздрагивает, как зашуганный мокрый котенок, но молчит и позволяет. Еще одна маленькая победа, майор Краузер. Джек делится своей бритвой, аккуратно наносит пену на изможденное лицо и злится на эти на впалые щеки. Джек выдает свою футболку и трусы и вновь злится, когда разница в размерах слишком бросается в глаза торчащими ключицами, острыми коленями и впалым животом с крутой аркой рёбер.        Через полчаса они в постели. До смешного рано, нет и десяти вечера, но желание простой близости сильнее. Не секса, нет. Просто близости. Леон действительно похудел — кожа, кости, мускулы и сухожилия. Резное, тонкое тело обвивается вокруг него змеей, их руки и ноги сплетаются и кажется, что они близки сейчас так, как никогда ранее. — Спи, принцесса, — шепчет Джек пушистым волосам и ровному глубокому дыханию. Леон заснул минутами раньше, прижавшись влажными губами к его ключице.        Утро встречает майора Краузера остывшей постелью и пустотой. Он готовит завтрак на одного и жует, уставившись в одну точку. Он отрабатывает рутинную утреннюю зарядку. Моется и бреется. Себялюбие и тщеславие не позволяют ему лежать трупом в пустой комнате и смотреть в потолок. Он садится у маленького ноутбука и смотрит бесконечные фильмы про далекие звезды и загадочных обитателей мирового океана. Майор Краузер ждет.        После, уже глубокой ночью, майор Краузер развешивает немногочисленные тряпки из маленькой сумки в шкаф. Сумка у Леона изношенная и истертая, как он сам. На полу, в углу комнатушки, поджав ноги, сидит Леон и смотрит в никуда отливающими небесной голубизной глазами. Пересохшие губы кривятся, бросая раз в десять минут очередное, отчаянное в своей беспомощности оскорбление или ядовитую подколку. — Не боишься, что перережу тебе глотку ночью? В темноте не видно твоей каменной морды. Вдруг получится, а? — голос Леона присыпан горьким пеплом усталости и презрения, то ли к Джеку, то ли к себе. Джек, не стесняясь, прячет лицо в заношенную футболку Леона, глубоко вдыхает запах и шепчет: карамелька… — Ты псих, — комментирует Леон. — И я псих, раз пришел… Ведет плечом, даже упирается ладонью об пол, будто хочет встать и уйти. Все это до черта похоже на последние конвульсии робота с севшей батареей. Джек аккуратно пристраивает на вешалку последнюю футболку, прикидывая, во сколько завтра сгонять в ближайший молл, чтобы купить Леону все новое. — Я не знаю, от кого я больше охуеваю. От себя или от тебя… — доносится слабеющим эхом в спину. Джек закрывает дверцу шкафа, оборачивается и видит, что Леон, скрутившийся в невозможно маленький для его роста комок нервов и отчаянья, жмется виском к стене и устало прикрывает глаза. Джек садится на корточки, касается подбородка и встречает мутный взгляд, притушенный частоколом черных ресниц. — Во-первых, не матерись, принцесса, — нежные губы под его пальцем сжимаются в четкую линию, уголок рта опять подергивается, но… Леон молчит. Победа. — Ты — хороший мальчик. Мат тебе не идет, — Леон вроде бы силится выдавить очередное-ядовитое, но сдается… Вновь молчит… слушается… Победа. — Во-вторых, давай спать. Ты устал, — губы все также в линию, но растрепанная голова едва заметно клонится в безмолвном «да», хоть губы шепчут: — Не хочу, чтобы ты меня лапал…        Позже эти губы откроются для него, как и израненное тело, как и измотанная выгоревшая душа. Джек не лапает. Ласкает, целует и поклоняется, каждому шраму, каждой капле пота, каждой ссадине на белой коже, просит и уговаривает, пользуется усталостью и слабостью, молится болезненному влечению и желанию быть любимым, что заставляют Леона раздвинуть перед ним ноги и отдаться. — Я починю тебя, Леон, — шепчет Джек в блестящую испариной соития шею. — Или сломаюсь сам. Леон молчит. Потом — тихо стонет. Потом — хрипло выдыхает в всплеске удовольствия, пачкая его ладонь. Потом — принимает глубоко в тело сперму, что Джек выплеснул в больном желании пометить своё. Потом — отворачивается спиной, поджимая ноги к груди. Джек медленно вырисовывает восьмерки вокруг выступивших на худой спине позвонков и думает, что у него снова полно работы. Начать можно с малого. Обогреть. Накормить. Подлечить. Избавить от ежедневной рутины самоконтроля. Взять на себя каждую бытовую мелочь, чтобы Леон просто отдыхал. Джек приподнимается на локте, нащупывает в тумбе маленькую коробку, достает тускло блеснувшую цепь с двумя армейскими жетонами, греет холодный металл в ладонях и тихо просит: — Ты позволишь? Леон не дерзит, не кидает едкое «с каких пор это ты…», смотрит настороженно и мрачно, но длинные ресницы медленно опускаются в молчаливом «да». Он сегодня удивительно послушный, его Леон. Расслабляться рано. Послушный, потому что плохо, холодно, отчаянно безысходно… послушный, потому что заклятый враг — единственный близкий на всей земле. Майор Краузер не любит пустых мечтаний, но готов сделать все, что оставаться таковым. Пусть врагом, но единственным. — Как со сном? — в его голосе привычная им обоим строгость. Глаза в бок и кривая усмешка. Понятно. Минута поисков в аптечке. — Надо, Леон, — глаза в потолок. Злость. Подозрение. Воспоминания… и …смирение сухих губ, ухвативших таблетку, дрогнувшего горла с глотком воды и даже — удивительно — высунутый розовый язык, дескать «на, проверяй!», после — тихий выдох в ответ на быстрый поцелуй в висок — «молодец». Снова искорка тепла между ними, согревшая обоих. Победа. Шаг за шагом, Джек. Ты всё починишь. Снова.        Джек прижимается к торчащим лопаткам, распутывает тонкие прядки, зацепившиеся за цепочку, обнимает стройное тело через гладкую грудь и закрывает глаза. Джек слушает тихое дыхание и думает, что Леон уже ничего не скажет ему этой ночью, но вдруг тишина их молчаливой близости разбивается сонным: — Падение в Мальстрём… — Джек не понимает, но целует светлую макушку в знак внимания. — Не остановить… Леон крутится в его руках, будто кот, что нервно переступает лапками, укладываясь на новую-старую лежанку. Леон удивляет новыми привычками — пихает в живот локтем, в бедро — коленом, заставляет — да, заставляет, — принять удобную для него позу, пристраивается под бок с усталым вздохом. Шепчет в шею отрывистой симфонией безнадежности: — Давай… попробуем просто жить… У майора Краузера отличная память. Он помнит облезлый мотель, в другом городе, в другой стране и тихий смущенный голос его мальчика: я хочу просто жить… просто жить с… тобой. Мечта, сгоревшая в беспощадном огне этих лет. Помнит ли сам Леон о тех словах? Неважно. — Попробуем, Леон… Слово «победа» может звучать и так. Попробуем.