Ad aeternum

— Это будет быстро, Леон. Потерпи. Леон кивает, сдерживает улыбку и занимает свое законное место на уютной койке. Джек бывает слишком заботливым. Пустяковая травма головы. Шлем защитил его, но чердачок перетряхнуло порядочно. Легкая тошнота, головокружение и звон в ушах. Сотрясение мозга, не очень-то и серьезное, но майор Краузер считает, что проверка необходима. Леон помнит, что в той жизни с такой травмой он даже не обращался к медикам. Говорил «я в порядке» и работал дальше, что бы это не значило, скрытое туманом белых пятен памяти. В новой жизни в сгиб локтя воткнута капельница, лоб и виски традиционно утыканы датчиками, вокруг гудит аппаратура, а ласковая рука оправляет подол его больничной рубахи. Что-то в нем остается неизменным — это кипельно белое платьишко Леон Кеннеди едва выносит, но терпит, зная характер командира. Джек потакает его капризам во всем, кроме медицинских штучек.        Джек отходит дальний конец кабинета, встает над плечом доктора Вескера и обследование начинается. Размеренные сигналы медтехники убаюкивают его и он едва слышит тихий разговор. — Все в порядке… — уф, значит, скоро домой. — Хотя вот эта область… — Это серьезно? — голос Джека так напряжен, в отличие от безэмоционального боженьки. — Из-за травмы? Даже у бога нет ответов на все вопросы взвившегося орлом майора Краузера. — … в любом случае стоит подавить этот участок… сделаем одну процедуру и посмотрим на результат… Леон давит в себе печальный вздох. Значит, улизнуть домой в ближайшее время не получится. Всю «предполетную подготовку» перед заточением в шайтан-машине Вескера Джек парил над ним встревоженной наседкой, распростершей крылья над раненым цыпленком, раздраженно рычал в коммуникатор и отсылал по всем вопросам либо на хуй, либо к заму. Джек такой… так любит его. Леон смотрит на низкий свод чуда техники на его головой, думает, что будет неплохо завести щенка, чтобы Джек хоть немножко сместил акцент внимания с его скромной персоны, и закрывает глаза, готовясь к вспышкам сверхновой у него в голове. Через пару часов он, снова сонный и едва стоящий на ногах, уложен в кровать и терпеливо слушает ценные указания единственного важного человека в жизни. — Сегодня постельный режим. Неделя — никакой физической нагрузки. Только дом и отдых. Там посмотрим, — Джек сканирует его взглядом до последней косточки в ожидании традиционного «хорошо, Джек». Леон уже и не помнит, когда последний раз они спорили. Ни одной ссоры, типичной для людей, живущих в одном доме. Идеальная гармония. Со временем они обзавелись массой мелких правил и забавных привычек. Например, когда Леон остается за главного в хозяйстве, если, конечно, с майором Краузером это слово допустимо, он вешает на холодильник линованную бумагу. С утра на ней появляются четкие круглые буквы аккуратного почерка Джека. На ужин — ростбиф. Бассейн не более двух часов. Разбери документы. Поспи днем. … Леон готовит ростбиф и ставит кривую галочку напротив нужного пункта. Если дневной сон не идет — честный минус. Джек все равно может проверить по камерам. Но Леон честен не поэтому. Просто не считает нужным скрывать и изворачиваться. В их размеренной личной жизни это не нужно.        Следующим утром Леон, еще ленивый и расслабленный после сна, обнаруживает на холодильнике лишь один пункт. Отдыхай. Буду поздно. Джек. Он и отдыхает полдня дня — смотрит одним глазом киношки про квазары и нейтрино, про кальмаров и кораллы, постоянно ныряя в уютную темноту сна, позже — жует оставленный Джеком сэндвич размером с корову, позже — медленно ползает по дому, бездумно поправляя идеально ровные занавески или протирая невидимую пыль, перебирает холодильник — боже, когда Джек успел сгонять в продуктовую лавку? Последние месяцы ездить приходится на другой конец городка. Вескер сворачивает деятельность здесь. Слишком много внимания от властей. Они уже пережили два серьезных штурма спецслужб, но на полноценную войсковую операцию противник пока не готов — Штаты не могут договориться с местными властями. Пока не могут… Все больше игрушечных домиков закрывают глаза-окна ставнями, чтобы никогда не осветить больше темную карпатскую ночь. Все больше замков на калитках между кварталами мигают красным, как не прикладывай магнитный браслет к датчику. Все больше улиц пустеет. Все больше людей исчезает. Леон видит автомобили, навсегда выезжающие за периметр. А еще больше видит людей, которых сотрудники безопасности уводят в подземные научные комплексы. Уборщики, клерки, мелкий медицинский персонал… Кто-то выглядит испуганным, кто-то идет с радостью. Леон не знает, что происходит на нижних уровнях NEST-2 — Ты слишком умен, чтобы ходить в патруле, Леон, — решает для него Джек. Только точечные, изощренные операции за периметром умирающего городка.        Леон усаживается на корточки перед ящиком инструментов. Верстак, бесконечные ряды отверток по ранжиру, выставка дрелей и кисточек, тысячи мелочей — его вотчина. Джек не отказывает ему в маленькой слабости и заказывает самую диковинную белиберду для хозяйства, что можно найти по миру. На день рождения Леон получил шуточный подарок — распрямитель для использованных гвоздей. Помимо недельного отдыха на двоих на яхте на океане, откуда счастливый Леон приволок кучу фотографий и видео с рыбками, скатами, медузами и морскими звездами. Джек пообещал, что следующим подарком будет полет в космос. Ну или хотя бы в верхние слои атмосферы. Леон улыбается и начинает разбирать свои сокровища, время от времени цепляясь то за армейские жетоны на шее, то за браслет с датчиком слежения. На дне ящика он находит предмет, неуместный среди шуруповертов и гаечных ключей. Флешка. Он хмурится, вертит перед носом загадочный предмет и наконец вспоминает. Полгода назад. Здесь. Городок уже тогда пустел и Леон нет-нет и бродил по молчаливым окраинам, зевающим пустыми двориками и заброшенными клумбами. Он увидел движение и насторожился. Он знает, что здесь не должно быть гражданских — лишь охрана с должным уровнем допуска и он, на правах личного помощника майора Краузера. Дальше — погоня, молчаливая и стремительная, с прыжками через ограды и кустарник, сквозь пустые дворы и переулки. Он отлично знает городок и загоняет нарушителя в тупик. Женщина. Красивая кареглазая азиатка. Леон не любит сражаться с женщинами. Хорошо, что в его профессии такие встречи крайне редки. Они обмениваются парой ударов. Леон — без оружия. Она — не хочет поднимать шум. Только ножи. Женщина отлично подготовлена, но Леон сильнее и быстрее. Он не обращает внимания на удивление в темных глазах. Женщина словно хочет сказать ему что-то, но не решается, присматривается, но не выдерживает, когда получает два ранения. Проникающий в бок и по касательной — в плечо. — Ты не отпустишь меня по старой памяти, Леон? — ах вот как. Леон усмехается — «по старой памяти» в его ситуации звучит иронично. Впрочем, такие встречи не тревожат его разум. Он продолжает теснить женщину в глухом тупике. — Я не верила, но теперь вижу… — Леон не настроен разговаривать. Женщина быстра и изворотлива, но устает, теряет кровь и силы. — Невероятно… — задыхается она. — Что они с тобой сд… Она захлебывается воздухом и отступает, держась за бок — пропустила еще один удар за разговорами. Она оглядывается, морщится и к ногам Леона летит диск, с логотипом Tricell на упаковке. Научный шпионаж, а что еще? Леон не хочет убивать женщину, но и отпустить не может. — Брось нож, — коротко командует он. Лезвие звенит о стену, а следом к его ногам падает еще кое-что. Флешка. — Почитай на досуге, малыш, — женщина бледна, ее черные волосы слиплись от пота, но нежно розовые губы улыбаются ему — насмешливо и почему-то грустно. — Если тебе это поможет, конечно… — миг — и стройное тело влетает вверх, на крышу пустого дома. Крюк-кошка. Хитро. — Охрана, — Леон нажимает на коммуникатор за ухом. — Квадрат А-4. Женщина азиатской внешности… Лишь на следующее утро он узнал, что безопасность упустила шпионку. Джек был вне себя. Допросил его с десяток раз. Морально уничтожил сотрудников, ответственных за участок. На побелевших людей сыпались настолько грязные оскорбления, что даже у Леона, видевшего майора Краузера разным, поднялись брови вверх. — Какого. Хуя. Вы. Говноеды. Отключили. Камеры.Этого. Ебаного. Участка? — чеканил майор Краузер, прохаживаясь перед строем. То один, то другой говноед получал мощную затрещину. На ногах удалось удержаться не всем. — Какого. Хуя. Вы. Сыновья блядей. Упустили. Эту. Суку? — пинок ботинком в живот человека, скорчившегося в ногах Джека. Леон пытался вмешаться и едва сам не получил. Он ни в коем случае не хотел умалять авторитет Джека, просто считал и себя виноватым в побеге шпионки, которая откуда-то знала его. — Может, это та самая брюнетка из штаба, в которую я был влюблен в армии? Здоровый кулак замер в сантиметре от лица. Леон не отвел глаз и не попытался уклониться. Такая работа. Джеку нужно выпустить пар, верно? Расслабиться. Полыхающий багровым взгляд впился в его лицо. А потом Джек медленно выдохнул и опустил руку. — Пошли на хер, педики, — и они остались одни. — Расскажи мне еще раз о вашей встрече, принцесса, — вкрадчиво попросил Джек. Леон рассказал, как мог, всеми силами стараясь вспомнить. Маленькая проблема — его память дурно держала встречи с незнакомцами из прошлого, знающими его имя. Джек об этом прекрасно знал, как и доктор Вескер. Леон переживал об этом, но его утешили. Так устроена наша голова. Лишний хлам может исчезнуть из памяти за считанные минуты. — У тебя все-таки была травма, Леон. Забудь. Эти люди — неважны. Леон и забыл. Например, рассказать о флешке. Он сдал украденные данные сразу же, а вот флешка затерялась на дне кармана спортивных брюк. Потом… потом, скорее всего, он ковырялся здесь, в гараже, легкий прямоугольник выпал… а он закинул с глаз долой в этот ящик. Все-таки у него бардачная натура, Джек прав.        Через час он заканчивает с уборкой, усаживается перед ноутбуком и со скуки вставляет флешку в порт. Вирусов нет. Открыть.        Досье. Леон Скотт Кеннеди. Он видит себя, совсем юного, в полицейской форме. Он не помнит, отчего так измучен и изранен, но понимает, что Джек зовет «глазами раненого олененка» Досье очень подробно. Он с трудом находит себя на старом оцифрованном фото. Десяток детей и он, с краю, нахохлившийся и хмурый, даже в объектив не смотрит. Немудрено, и кто умудрился его так постричь? Как мокрый птенец, боже. Видимо, приютский парикмахер его не любил. Он улыбается, увеличивая следующее фото — мама, папа и он, совсем малыш, в забавном костюмчике с динозавром. Надо будет показать Джеку. Леон листает дальше, а потом…        Потом улыбка застывает у него на губах и превращается в болезненную гримасу буйнопомешанного.        Выживший в Раккун-сити. Даты. Фото. Армия. Борьба с биотеррором. Миссии. Миссии. DSO. Агент. Специальный агент. Биотерроризм. Лицо ребенка. Шерри Биркин. Лица женщин. Клэр Редфилд. Еще одна — Ада Вонг. Ты не отпустишь меня по старой памяти, Леон? Строки от человека, что препарировал его душу: симпатия, половое влечение… личные контакты редки…        Его чувства, которую он не помнит. Его жизнь, которую он не помнит. Нет. Его жизнь украли. Стерли.        Буквы и цифры прыгают у него перед глазами лихорадочным хороводом. Нотабене от Альберта Вескера: — рекомендуется воздействие на участки мозга узконаправленными группами лучей. — санация памяти по временным шкалам. ниже — годы, месяцы, даже дни — графики, графики, цифры. Вся его жизнь — просто данные, которые были безжалостно отредактированы по запросу его хозяина. Досье очень подробно и содержит даже сканы записок знакомым, таким любимым Леоном почерком с круглобокими буквами. «Эмпатия — минус». «Чувство обостренной справедливости — минус». «Влечение к АВ, КР — минус». «ПТСР — минус». Десятки заметок. Сотни корректировок. Тонкие настройки.        О, майор Краузер проделал отличную работу, скрупулезно, до мельчайших деталей, так, как умеет делать только он. Изучил все, даже детство. Краткие отчеты Джека и его осведомителей, копавшихся в каждой детали его чертовой жизни, допрашивавших его учителя по математике в приюте или преподавателя-юриста в академии, занимают десятки страниц.        Краткая справка по предыдущим подопытным. Неудача. Неудача. Распад личности. Деградация социальных навыков. Неудача. Частичная неудача. Первичный успех, далее — ухудшение состояния. Успех. Длительная ремиссия. Успех. Абсолютный успех. Он, Леон Кеннеди и есть — абсолютный успех. Идеальный мальчик майора Краузера.        Майор Краузер такой заботливый. Майор Краузер не хочет рисковать своей любимой игрушкой. Майор Краузер готовился, ждал и дождался.        Нотабене от Альберта Вескера: — требуется коррекция эмоционально-чувственной сферы в рамках затребованного заказчиком. Все его чувства сейчас — огрызки его прежнего, зажатые в рамки, удобные лишь одному человеку. Джек. Джек. Джек… Даже сейчас, читая эти строки, он не чувствует ненависти к Вескеру или Джеку. Запрет. Его чувства обрезаны скальпелем, филигранно и гениально. Ненужное стерто и выброшено человеком, который все решил за него. Человеком, которого любит Леон. Даже сейчас…        Эксперимент признан удачным. Удачным… Вся его счастливая жизнь с любимым человеком — экс-пе-ри-мент.        Он моргает и непонимающе смотрит на клавиатуру. Круглые алые капли. Откуда они? Он вздыхает и чувствует медный привкус в горле. У него пошла носом кровь. Почему? Он рычит сквозь зубы и бьет себя в висок кулаком, раз, другой, третий.        Очнись, Кеннеди. Вспомни. Почувствуй.        Его тело начинает бороться там, где молчат чувства. Он слышит сиплые хрипы, дергается и понимает, что это его легкие не могут вздохнуть. Это его тело дрожит и истекает холодным потом. Это его глаза слезятся, а рот искажен жуткой ухмылкой. Это по его подбородку тонкой струйкой течет кровь, а дрожащие пальцы режут звенья цепочки. Это его шею обжигает огнем, когда он рвет холодный металл, сдирая кожу до крови. Это его виски пронзает вспышка боли, заставляющая его рот выплевывать стоны и беспомощное «как ты… как ты… как ты мог, Джек…» Он хватает себя за волосы в приступе животного страха, ненависти и едва пробудившегося осознания… Его тело умирает, его разум распадается в клочья, пытаясь прорвать стены, выстроенные гениальным ученым и преступником по заказу единственного близкого человека подопытной мышки. Леон хрипит, пытается подняться на нетвердые ноги, но колени подгибаются и он падает, ударившись виском о укол стола. Его поглощает ослепительная вспышка сверхновой.        Он приходит в себя через полчаса. Долго вытирает кровь с разбитых губ и рассеченного виска. Он машинально гладит тонкий металл браслета на запястье. Он знает, что Джек нет-нет да и посмотрит в монитор, где зеленым огоньком горит точка LSK на карте городка. Он принимает решение и тащит себя, шаг за шагом, оставляя кровавые отпечатки на белых стенах, вниз, в подвал.        — Леон Секси-и-и Кеннеди, — тянет Джек и облегченно потягивается. Наконец смена закончена. Его начал порядком утомлять Вескер. Амбиции губят даже богов. Джек уже с месяц продумывает варианты разрыва с благодетелем. Его держит лишь Леон и необходимость контроля за состоянием его мальчика. На последнем обследовании Вескер показал ему микроскопический участок на снимке хорошенькой головы. Маленький, едва видный даже при максимальном увеличении, дрожащий тревожным красным цветом. Джек едва сдержался тогда, вспомнив высокопарные уверения в стопроцентном успехе. Он не хочет, чтобы Вескер ковырялся в его Леоне больше, чем необходимо. Придется еще немного потерпеть душные разговоры про величие, избранных и судьбу человечества. А потом он заберет Леона и уйдет с этого ебаного титаника под названием Tricell, ведомого безумным капитаном, что умудрился уморить даже свою бабу, Эскеллу.        Джек легко взбегает по ступенькам с одним единственным желанием — поцеловать нежные губы и взглянуть в умиротворенные голубые глаза, любовный взгляд которых лечит любую боль. Пара шагов в коридоре и майор Краузер уже понимает, что дом — пуст. Он тяжело поднимается по лестнице, касаясь кончиками пальцев кровавых отпечатков. Кровь высохла и прилипает к коже багровыми чешуйками. Кровь его Леона. Он долго стоит в дверях, рассматривая поломанный стул и усеянную каплями крови столешницу. Джек бросил лишь один взгляд на монитор и отвернулся, скрипнув зубами, увидев фотографию изможденного мальчишки в полицейской форме. Досье Вескера. Неважно, как и кто добрался до данных и передал Леону. Сейчас важно другое. Важна изорванная цепочка с армейскими жетонами. Джек осторожно поднимает тускло блестящую змейку и видит, что в металлических звеньях запутались вырванные с корнем светлые волоски. Важна изломанная, раскуроченная полоска браслета с датчиком слежения. — Умный мальчик, — шепчет Джек, отметив, что датчик не поврежден. Он заметил бы исчезновение сигнала, перекрыл бы входы и выходы в этот гадючник в горах, примчался бы в секунды. Остановил бы, поймал, скрутил… Он смог бы исправить все. Снова.        Однако сплав высокопрочный, простыми кусачками не срежешь. Он видит обугленные черненные края и знает, что накипь оплавленного металла смешана с кровью Леона. — Надеюсь, ты себе не отгрыз ладошку, Кеннеди? — смеется Джек в пустоту. Наклоняется и заглядывает под стол. — Вроде нет. Я рад за тебя, принцесса.        Через полчаса майор Краузер стоит перед опустевшим домом и глубоко затягивается любимой сигариллой. Он поправляет рюкзак на плече и наслаждается терпким дымом. Здание выглядит мирно и лишь разбитое окно на втором этаже намекает, что от их с Леоном дома остались лишь стены. Внутри — разбившаяся на тысячу осколков их общая боль и любовь. Просто иногда нужно расслабиться, верно? Выпустить пар. Джек докуривает и в ноздри бьет запах бензина. Он бросает тлеющий окурок в открытую дверь и уходит, раскрашенный огненными отблесками пожара за спиной, будто алыми мазками крови. Майору Краузеру больше нечего делать здесь. Сорванный с уха передатчик трещит, раздавленный тяжелым ботинком, и превращается в месиво из бесполезных обломков. Как вся его жизнь.        — Еще немного, Клэр, — уговаривает она себя, преодолевая последние ступени перед своим этажом. Чертов лифт сломан. Сегодня у нее неплохое настроение для женщины немного за тридцать, которая рассталась с мужчиной неделю назад. Ничего серьезного. Служебный роман с коллегой по Террасейф. И чего ей не хватает? Общие интересы. Общие взгляды на жизнь. Служение одной цели. Хороший секс. Но… нет. Снова — нет. Крис, питавший некие надежды на племянников, лишь поджал губы да насупился. Не сказать, что они поругались, просто Клэр, плавая в странно приподнятом настроении после финального разговора с мужчиной, кто еще недавно ночевал в ее постели, позволила себе поинтересоваться, как дела у Джилл. — Что мешает, братик? Мне кажется, что у вас симпатия… — Кажется, — буркнул брат, отвесил очередную шуточку про бездетных кошколюбов, и потопал из кафе на службу.        Наконец она звенит ключами, открывает дверь и с облегчением вваливается в коридорчик. Все-таки одной жить комфортнее. Она, не включая свет, скидывает обувь, проходит на ощупь знакомым маршрутом в кухню и избавляется от пакета с продуктами. Она совершенно свободна и планирует провести вечер в кровати, в компании клубничного мороженого и легкого фильма. Что-нибудь старенькое, например… «Красотка» с Ричардом Гиром и Джулией Робертс.        На пороге спальни она застывает и упаковка мороженного падает на пол липким шлепком. Она видит мертвеца, привидение или просто человека, воспоминания о котором режут ее сердце каждый день, как бы она не старалась смириться и отпустить. Леон стоит неподвижно, окутанный вечерними тенями, падающими из полуоткрытого окна. Она знает, что случилось с Леоном, боится и ждет их встречи каждый чертов день. Но Клэр не могла и представить, что это выглядит так. Вежливая формальная улыбка. Бледное гладкое лицо. Поднятые в бездушно-шутливом жесте руки — Клэр, я без оружия. Глаза, сияющие арктической голубизной, холодные и отстраненные. Ни боли, ни радости, ни грусти. Мертвая тишина отсутствия чувств к ней. — Привет, Клэр, — спокойно говорит Леон, будто они виделись лишь вчера. — Я ненадолго, — светловолосая голова клонится в вежливом ожидании ответа. Клэр откашливается и дрожит в внезапном приступе озноба, словно одно присутствие Леона обдает ее леденящим ветром. Клэр не может говорить, она способна лишь смотреть и слушать. Леон, высокий, гибкий, бесшумный прохаживается перед ней тенью себя прежнего и говорит. Медленно, размеренно, будто читает наскучившую ему самому лекцию. — На нашу память влияют эмоции. Мы помним не все. Что-то хотим забыть, что-то — помнить вечно, что-то — помним не так, как было в реальности. Я, — Леон грациозно разворачивается на пятках, — помню все. Каждую мелочь. Он замирает и светлые глаза затуманиваются, будто Леон сверяется сам с собой — все ли ты верно сказал. Уголок поджатых губ дергается в полуулыбке. Да, верно. — Я помню все. Но! Я ничего не чувствую. Горло дерет наждаком невысказанных эмоций. Клэр пытается, но из ее рта вырывается лишь жалкое хриплое карканье. — Воспоминания вернулись ко мне, — Леон облегчает ее муки и говорит сам. — Просто массив данных. Блоки информации. Я помню поминутно, что делал в полицейском участке Раккун-сити. Я помню каждое твое слово в машине, когда мы ехали в город, помню твой взгляд и каждую царапину на твоей куртке. Снова разворот на пятках. — Почему? — в этом слове нет вопроса. Леон просто тратит свое время на объяснения специально для нее. — Потому, что я ничего не чувствую, когда вспоминаю ту ночь. Ни боли. Ни страха. Ни радости от того рассвета, который мы встретили втроем. Пустота. Становится невыносимо больно, ведь Клэр лишь сейчас начинает понимать, почему Леон смотрит на нее именно так. — Я был в Раккун-сити. Все перекрыто, но для меня это не проблема. Погулял по пепелищу. Нашел развалины церкви и полицейского участка. Выгадал погоду. Осень. Ночь. Дождь. Я ночевал там, Клэр. Я дышал пеплом мертвого города. Больно и страшно. — Думал, проснусь. Одна встряска мне помогла и вернула память. Вдруг… — формально улыбается и качает головой. — Ничего. — Леон… — Клэр наконец находит силы хотя бы назвать имя, но Леон делает короткий предупреждающий жест. Клэр видит широкую черную полосу на обнажившемся запястье. Ткань? Бинт? — Так меня… починили, — усмехается Леон какой-то глубоко личной шутке, полной ядовитой иронии над собой. — Есть лишь одно, что я хочу забыть потому, что чувствую. Лишь один человек, лишь то время… — пальцы слепо скребут груди, словно Леон ищет что-то. — Запахи, чувства, цвета — яркие, сочные… живые… настоящие… Клэр некстати вспоминает мелочь. Тот чудесный вечер, когда Леон, тот, живой, настоящий Леон был у нее — уставший, заморенный, но такой теплый… и армейские жетоны на цепочке. — Забавно, но я не знаю, сколько от меня — в этих чувствах. Вескер мог бы рассказать, но твой брат меня опередил. Я никогда не узнаю, мое это — или мне просто подкрутили нужные винтики. Клэр видит, что светлые глаза оттаивают, когда Леон говорит о чувствах к неизвестному, но когда переводит взгляд на нее, голубые радужки вновь зарастают изморозью равнодушия. — То, что я совершил, непростительно, — да, брат рассказывал Клэр, но… — Но я не чувствую угрызений совести. Довольно удобно. — Ты не виноват… это был не ты… — выдавливает она жалкое и замолкает, повинуясь очередному короткому жесту. — Я нашел ученых Вескера, разбежавшихся по миру после падения кумира. Всех, кто был замешан, — в голубых глазах мелькает темное и злое. — Поболтал. Изучал материалы. Леон оказывается у стены и поправляет криво висящую картину. Да, ту самую, гвоздь под которую когда-то вбил он сам. — Неисправимо, — этот вердикт оглушает. — Данные вернулись. Эмоции — стерты начисто. — Леон… в DSO отличные ученые… все знают, что ты… — пусть ее голос звучит жалко, но она должна помочь хоть чем-то… — Я уже был подопытным кроликом. Оставь, — резко и окончательно, так непохоже на того милого мальчишку, трепетного и отчаянного, кто так старался поддержать ее, хотя сам боялся. — Я пришел к тебе, Клэр, проверить. Последняя попытка. Леон оказывается невыносимо близко. Огромные глаза, опушенные черными ресницами, смотрят на нее холодно, как на предмет, но губы приоткрываются в коротком вздохе и шепчут: — Я помню, как ты мне нравилась, Клэр… — Твои волосы, — длинные пальцы осторожно гладят по голове, зарываются в копну и медленно стаскивают резинку с хвостика. Она дрожит от страха и от муторной надежды, заставляющей ее сердце колотиться неумной птицей о ребра. — Твоя нежная кожа, — пальцы ледяные, как и взгляд. Она не может смотреть в остановившиеся глаза напротив, опускает ресницы, поворачивает голову и видит под черной тканью на запястье шрам. Кожа изувечена ожогом или… — Ты очень красива, Клэр, — это не комплимент, даже из вежливости. Просто констатация факта равнодушным ученым, что закончил очередной эксперимент. — Но я ничего не чувствую к тебе, — она получает свой приговор, пошатывается и прислоняется к стене, чтобы не упасть. Один неловкий шаг и ее голая нога по щиколотку в этом чертовом мороженом. — Ты можешь рассказать Крису. Искать меня не стоит. Я буду защищаться, хотя и не хочу лишних жертв. Леон уже далеко, в дверях, и она вновь, как в тот вечер, может лишь беспомощно смотреть, как он уходит. Она идет в кухню за тряпкой, вытирать липкие кляксы мороженого с пола, и по ее щекам катятся слезы. Она замирает у стола. Тостер. Вчера она смирилась с кончиной дорогой ее сердцу вещи. Подарок матери на самостоятельную жизнь, на расцарапанном боку которого до сих пор желтеет ярким пятном забавная наклейка с веселой мордой Скуби из ее любимого мультика в детстве. Она оставила тостер рядом с мусорным ведром, на выброс… Клэр продолжает плакать, когда берет истертый перемотанный шнур и вставляет в розетку. Панель освещается зеленым огоньком. Леон Кеннеди починил его…