Останься

Если бы тишина имела вес, Чжоу Цзышу был бы раздавлен её тяжестью. Холодные руки в его ладонях, склонённая вперёд, абсолютно седая голова. Он хотел бы поверить, что Вэнь Кэсин просто на миг лишился чувств из-за избытка ощущений и сложности ритуала, но Чжоу Цзышу слишком многое видел в своей жизни и не тешил себя надеждой. Но всё-таки отпустить не мог. Только не вновь, не сейчас. Он уже видел, как Вэнь Кэсин умирает, как огонь пожирает родные черты. Уже чувствовал себя незначительным и бесполезным, тем, кто, не смотря на весь свой опыт, оказался не способен защитить того единственного, кто по-настоящему был ему дорог. — Лао Вэнь, — позвал он. Не для того, чтобы тот отозвался. Чтобы не тронуться умом, ухватившись за то единственное, что давало ему смысл — звук дорогого имени. — Лао Вэнь! — повторил он, рассердившись. Сжал сильнее чужие запястья, точно, вопреки здравому смыслу, надеялся прервать злую шутку Вэнь Кэсина. Будто бы Чжоу Чзышу имел власть над чужим лживым сном. Вэнь Кэсин оставался безмолвен. Его сухие губы не украшала бесстыжая улыбка. Он не нёс очередную чушь и не бравировал стихами. Не звал его раздражающе «а Сюй». Чжоу Цзышу не знал, что останется без всего этого нищим, униженным и пустым. Он подобрался к Вэнь Кэсину, обхватил руками, не давая упасть, словно тот всё ещё чувствовал боль. Уложил его голову на свои колени и застыл в непонимании: как сердце может чувствовать сейчас одновременно столь многое, и в то же время не ощущать абсолютно ничего? Как оно способно биться, если судьба уже столько раз давала ему такие испытания, что оно давно раскололось на мелкие кусочки. Побледневшее лицо Вэнь Кэсина было таким спокойным и умиротворённым. Таким красивым, что Чжоу Цзышу в очередной раз спросил себя, почему так и не решился его поцеловать. Когда это ещё имело смысл. Когда уже давно понял, что в этой жизни нужно цепляться за каждый счастливый миг. Когда радость наполняла его душу только благодаря этому несносному человеку. Чжоу Цзышу коснулся кончиками пальцев щеки Кэсина. Невесомо, ласково, точно мог повредить. Скользнул на шею и мягко обхватил своей ладонью. Сколько раз он думал о том, что ему стоит поддаться порыву, коснуться интимно, абсолютно однозначно, без двояких игривых подтекстов? Узнать, действительно ли Вэнь Кэсину понравится, правда ли они чувствуют одно и то же, хотят одного и того же. Даже если Чжоу Цзышу окажется ожидаемо груб. А Вэнь Кэсин неожиданно хрупок. Или близость откроет в них новые грани того, о чём они в себе и друг друге даже не подозревали. Чего он ждал? Сопротивлялся притяжению. Не столько телесному, сколько душевному. Оберегал свое сердце от новой привязанности, словно величайшую драгоценность в надёжной крепости со стражниками и ловушками. И, хотя усилия совершенно не стоили того, Вэнь Кэсин добрался до него. Забрал себе. Унес с собой. Возможно, его бесполезному сердцу и впрямь лучше отправиться вслед за лао Вэнем прочь из этой жизни. Чжоу Цзышу закусил губу до боли и зажмурился, пережидая накатившие злость и ужас. И в этой тишине, под задеревеневшими пальцами почувствовал еле заметный, едва ощутимый стук. Надежда — глупая и очень коварная дрянь — тут же встрепенулась и выросла сорняком со скоростью стрелы, обняла разрастающимися корнями сердце. Чжоу Цзышу распахнул глаза и прижал пальцы плотнее, силясь поймать биение пульса. Вэнь Кэсин оставался недвижим, дыхание не трогало его грудь, было столь незаметно, что Чжоу Цзышу не смог его услышать, даже наклонившись к самым губам. Но спустя долгое время в пальцы над веной вновь ударило. Ошибки быть не могло, сердце Вэнь Кэсина ещё продолжало биться. Намного медленнее, чем у любого здорового человека, но всё-таки смерть ещё не настигла его. Осмелев, Чжоу Цзышу прощупал меридианы, уверяясь в своей мысли. Вэнь Кэсин был жив, он вновь обманул смерть и Чжоу Цзышу заодно. Но энергии в его теле осталось так мало, что она ощущалась почти иссохшей рекой в пустыне. — Лао Вэнь, — прошептал Чжоу Цзышу одними губами и крепко обнял, притягивая безвольное тело выше. *** Надежда — злая и безжалостная тетка, от которой невозможно сбежать. Она шла рука об руку с бессилием, что ежедневно подхлестывало Чжоу Цзышу мокрыми вожжами: он не знал, как вывести Вэнь Кэсина из этого полумертвого состояния. А вечером возвращалась как ни в чём не бывало и ласково протягивала паровую булочку в качестве лакомства. Снова и снова обещала, что Цзышу обязательно всё исправит. Делиться с Вэнь Кэсином ци оказалось бесполезно. Цзышу понял это в тот же момент, когда энергия, вместо того чтобы омыть меридианы и напитать их собой, прошла насквозь, не оставляя от себя и следа. И хотя Чжоу Цзышу время от времени повторял свои попытки, изменений в лучшую сторону он не замечал. Впрочем, хуже тоже не становилось. И всё-таки Чжоу Цзышу боялся. Боялся больше всего на свете, что однажды и этот ручеек в теле Вэнь Кэсина иссякнет. Поэтому не оставлял его надолго одного. Разве что тратил время у входа, в попытке разобрать снежный завал, заперевший их в Арсенале. В эти моменты он чувствовал себя человеком, черпающим палочками бульон. Вместо того чтобы днями и ночами рыться в библиотеке в поисках ответа на единственный вопрос, Чжоу Цзышу таскал свитки к лао Вэню, усаживался рядом и бесконечно искал. Иногда брал за руку, гладил тонкие длинные пальцы, словно Вэнь Кэсин что-то чувствовал и мог насладиться нехитрой лаской. Порой Цзышу заводил разговор, нарочито небрежный, иногда — поддразнивающий, и представлял, что бы ответил на его речи Вэнь Кэсин. Когда усталость наваливалась на плечи, Чжоу Цзышу ложился рядом и долго смотрел на спокойное лицо Вэнь Кэсина. Говорил глупости, которые прежде не произносил и не думал повторять, когда лао Вэнь очнётся: — Через много-много лет, когда я стану иссохшим, сморщенным стариком, ты продолжишь посвящать моим лопаткам стихи и восхвалять мою красоту? Ни на миг тебе не поверю, лисья твоя башка. Я и раньше не верил. Как может такой изящный молодой человек, стройный как ива, с ликом небожителя, говорить обо мне? Хорошо хоть благородство заканчивается с внешними чертами, иначе как мне с тобой тягаться? Как бы ты понял меня тогда, как бы я узнал в тебе свою родственную душу? Вэнь Кэсин знал обо всём и без его признаний. Он не требовал их, пока Чжоу Цзышу напоказ пытался отделаться от его компании, а после, как только Чжоу Цзышу встал рядом с ним плечом к плечу против всего мира, слова и вовсе потеряли свою необходимость. А когда Чжоу Цзышу вынул гвозди, говорить было уже не с кем, и всё, чего он желал — скорее догнать лао Вэня на мосту Найхэ. — Может быть я стал безумцем и придумал себе то, чего нет? — сам себя спросил Чжоу Цзышу однажды. Он не считал, сколько уже прошло дней, не знал, ищет ли их кто-то из друзей. Всё было неважно, пока сердце Вэнь Кэсина запаздывало за его собственным. Подумав, он продолжил говорить в пустоту: — Если бы я тронулся умом, то вообразил совсем другую картину. Моя дорогая жёнушка не была бы со мной так холодна и молчалива. Она терзала бы меня своими шалостями и не выпускала из объятий. Я прав, лао Вэнь? Улыбнувшись своим фантазиям, Чжоу Цзышу поправил белую прядь на чужом плече. Он не подозревал, что в нём пряталось столько нежности. Верности человеку, а не идее. Что однажды он переплавит себя из острого клинка в оберегающий щит, превратится в самого верного пса, которому не нужен сладкий кусок мяса — лишь бы макушки, даже на мгновение, коснулась родная рука. Время утекало неотвратимо, дни сменяли друг друга, сливались в бесконечную череду мелькающих перед глазами столбцов иероглифов, но даже резь в напряжённых глазах не останавливала Чжоу Цзышу от поисков. И однажды Чжоу Цзышу нашел. Странную, глупую сказку, каким-то чудом оказавшуюся среди старых работ о возделывании земли и о том, как лечить простуду. В ней говорилось о красавице, которая под воздействием проклятия сотни лет спала непробудным сном, пока ее не поцеловал храбрый воин, наконец нашедший свою возлюбленную через несколько перерождений. И тогда она открыла глаза, а проклятие было разрушено. — Какая похабщина, — усмехнулся Чжоу Цзышу, дочитав историю до конца. И оглянулся на Вэнь Кэсина. На лице его отражался смиренный покой. Снежно-белые пряди очерчивали прекрасное лицо, черные брови росчерком пера выделялись на контрасте с бледностью кожи. Могли ли его сухие бесцветные губы налиться краской от украденного поцелуя, Чжоу Цзышу не знал. И не позволял себе даже на мгновение поверить, что сказка хоть на каплю правдива. Но с чего Чжоу Цзышу взял, что он — тот, кто сможет это сделать? Надежда шептала ему, что он сам пообещал хвататься за любые возможности. Надежда была жестока, её не интересовали доводы разума. В каком-то смысле они ранили Чжоу Цзышу сильнее, чем этот коварный шёпот о том, что любовь Вэнь Кэсина может выглядеть совершенно иначе. Что такое любовь для Вэнь Кэсина? Человека, выросшего в Долине Призраков, где не в ходу ни доброта, ни благородство. Не было ничего удивительного в том, что он, не зная хорошего отношения, решил следовать за тем, кто демонстрировал поначалу к нему одно лишь пренебрежение. Им вполне мог управлять мотив силы: настойчивые люди всегда добиваются успеха, и, если хочешь кого-то заполучить, не слушай возражений. Но даже вступая с Цзышу в шутливую драку, Вэнь Кэсин никогда не пытался сделать её серьёзной, подавить противника. Чжоу Цзышу скорее назвал бы их поединки грубым флиртом и поспешил бы свернуть обсуждение, чтобы не лгать о том, что сам якобы не получал от их игр удовольствия. Позже, убедившись, что объект его интереса не так суров на деле, как на словах, Вэнь Кэсин стал расслабленнее и изящнее в своих методах. Возможно, он так убедительно говорил о мягкости сердца Чжоу Цзышу, что в какой-то момент Цзышу тоже поверил в это. Или они оба так действовали друг на друга, что и сами не заметили, как идти куда-то вместе, стало столь же естественным, как дышать, а необходимость разделиться вызывала ощутимый дискомфорт. Что сам Чжоу Цзышу знал о любви? Он не стремился её постигнуть. Она сама его отыскала и заставила о себе узнать. По крайней мере, он рассуждал так, когда не боялся о ней думать. Ему всегда проще давались действия, чем попытки облечь чувства в слова. Мог ли он обмануться в своих рассуждениях и принять любовь между родственными душами за любовь между мужем и женой? Мог ли Вэнь Кэсин преследовать Чжоу Цзышу лишь потому что узнал в нём своего шисюна, с которым они разлучились в детстве так же стремительно, как и встретились? Наверное, да. Но они оба выросли, изменились и стали совершенно иными людьми. Оба прошли долгий, тяжёлый путь предательств и насилия. От детских восторгов на их лицах совсем ничего не осталось. Лишь в краешке улыбки иногда мелькала солнечным бликом былая радость. А что, если он обманулся и любовь Вэнь Кэсина к нему иной природы, не такая же, как его собственная? Что бы он вынес из этого знания, кроме новой нестерпимой боли? Удалось бы ему убедить себя, что сказки склонны врать, а продолжающий спать Вэнь Кэсин и не мог очнуться, потому что никакое проклятье не поражало его? Ведь он сам отдал свою жизнь ради того, что посчитал верным. — Готов поспорить, что парню пришлось попотеть, чтобы растолкать эту девицу, — заявил Чжоу Цзышу, заставляя себя высмеять историю, только бы не думать о ней больше всерьёз. — Она, верно, возмутилась подобным обращением. Вэнь Кэсин, если и соглашался с предполагаемыми пошлостями, то как-то их прокомментировать не пожелал. «Это просто глупая история,» — заверил себя Чжоу Цзышу и, отложив книжицу в сторону, отправился на поиски иного средства. Спустя множество часов, которые Чжоу Цзышу и не пытался считать, все сокровища библиотеки оказались не более чем грудой мусора, потоком бессмысленных слов, авторы которых просто замарали бумагу, не предоставив верного решения. Не осталось ничего иного, кроме как попробовать вернуться к Цзинь Бэйюаню и У Си. Возможно, Великий Шаман знал средство, способное им помочь. Возможно, Е Байи всё ещё бродил по цзянху, объедая все постоялые дворы на своём пути, и им повезёт повстречать его на пути. Чжоу Цзышу прошёлся по комнате, служившей им спальней. Не замечая, шагал по бесполезным письменам, расталкивая их в сторону носками сапог. Ему не было жаль чужих трудов так же, как прежде он не жалел ничьих жизней. Единственным, кто его заботил теперь, стал лао Вэнь. Вся суть Чжоу Цзышу, его сердце тянулись к Вэнь Кэсину. И он надеялся, что это взаимно, по-настоящему, и только поэтому Вэнь Кэсин зацепился за жизнь, чтобы однажды открыть глаза и сказать какую-нибудь несусветную глупость: — А Сюй, люблю тебя. Живу ради тебя. Опустившись подле Вэнь Кэсина, Чжоу Цзышу не удержался и лег рядом. Прижался грудью к плечу, переплёл их пальцы. Сейчас холодный, точно нефрит, Вэнь Кэсин казался не то что неживым, скорее чем-то неестественным, непостижимым, выточенным из камня образом божества. Но Чжоу Цзышу благодарил и за ту малость, что ему досталась: понимание, что Вэнь Кэсин его не покинул. Был прямо перед ним, принимал касания и близость. Оставалось только понять, как убедить его проснуться, чтобы вся припасённая Цзышу нежность, наконец, смогла проявиться по-настоящему, перестала быть чем-то украденным в тайне, без разрешения. Захваченный уже привычными мыслями Чжоу Цзышу не заметил, как заснул. И не ведал, как долго и крепко спал. Только очнулся от резкого толчка, не сразу осознав, что случилось. Рефлекторно сжал крепче холодную руку, которую так и не отпустил. Толчок повторился. Хранилище содрогалось от мощных ударов извне. Стоило бы подумать, что сошла ещё одна лавина, и теперь попытки выбраться отсюда станут ещё тяжелее. Но грохот был явно рукотворным. И ни один человек, кроме бессмертного Е Байи, не мог похвастаться ни достаточной силой, ни таким запасом упрямства, чтобы побороться с самой горой. — Ленивый мальчишка, решил похоронить себя заживо? — знакомый голос, полный преувеличенного недовольства, раздался раньше, чем двери зала распахнулись, явив взгляду белоснежную фигуру. Чжоу Цзышу смотрел неверяще, готовый, что в любой момент видение растворится, а он по-настоящему проснётся в тишине, темноте и, возможно, даже в той реальности, где Вэнь Кэсин его покинул. Но Е Байи, похоже, не было никакого дела до чьей-то веры и страхов. Он посмотрел на Чжоу Цзышу, окинул взглядом комнату и остановился на Вэнь Кэсине. На секунду нахмурился, а потом, видимо, решил привычно осмеять беспокоящие его вещи. — Ученик Цинь Хуайчжана, скажешь хоть слово или продолжишь показывать своё невежество перед гостем? А может, ты мне и вовсе не рад? — Мастер Е, — пробормотал Чжоу Цзышу, окончательно просыпаясь. Он тут же вскочил на ноги и неловко поклонился. Сознание его помутилось. Наверное, слишком давно он не общался ни с кем, кроме безмолвного Вэнь Кэсина, угнетаемый своей бесполезностью и беспомощностью. Слова ускользали от него, смыслы церемониалов и вовсе исчезли. Е Байи их нашел — единственное, что он понимал ясно. Тот всё понял и без слов. Фыркнул, вытер меч от ледяных осколков краем ханьфу и убрал в ножны. — Вместо того, чтобы достигать просветления в тишине от людской суеты, ты, похоже, растерял последние мозги. Этот паршивец, даже умерев, дурно на тебя влияет. И слова его, хоть и жалили подобно ядовитым змеям, всё-таки привели Чжоу Цзышу в чувства. Он вскинулся, словно получил оплеуху, но не от злости, скорее от удивления. Осознавший с предельной ясностью, кто вложил в голову Вэнь Кэсина идею проведения ритуала. — Вэнь Кэсин не умер! Вопреки тому, к чему вы его готовили. Едва ли Е Байи ему поверил. Скорее всего, решил, что Чжоу Цзышу и впрямь тронулся умом. — Ритуал должен был обменять мою жизнь на его. Ведь так? Но я жив, полон сил, а он застрял где-то между сном и смертью. Вот только, если бы всё сработало, как вы задумывали, зачем после тратить время на мои поиски? Е Байи цыкнул, обрывая его речь. — Глядите-ка, разговорился. Казалось, он даже не обратил внимания на обвинения в свой адрес. Он быстро подошёл, коснулся запястья Вэнь Кэсина, решив самостоятельно проверить правдивость слов Чжоу Цзышу. — Действительно. И впрямь такой негодяй так просто не умрёт, — задумчиво проговорил Е Байи и снова усмехнулся. — Как заставить его очнуться? — только это, на самом деле, волновало Чжоу Цзышу. Ему было всё равно, сколько раз Вэнь Кэсин в сговоре с Е Байи оставлял его в неведении насчёт своих действий ради какой-то им понятной высокой цели. Чжоу Цзышу сказал бы, что давно простил их за прошлый обман, когда поверил в смерть Вэнь Кэсина, которую видел собственными глазами. Но в нём никогда и не жила обида. И тогда, и сейчас он всё готов был отдать за одну только возможность однажды вновь услышать велеречивые глупости, согреться дарованной ему улыбкой и ласковым взглядом. — Раз уж ты сумел его удержать, тебе и знать, — отрезал Е Байи и окинул взглядом устроенный Чжоу Цзышу беспорядок. — Решил вынести разруху из своей бесполезной головы в окружающий мир? А потом подхватил книжонку, которая почему-то валялась прямо рядом с Вэнь Кэсином, и заинтересованно пролистнул страницы. Разве Чжоу Цзышу не выкинул её прочь, как глупую и пустую? С историей о проклятии, спящей девице и волшебном поцелуе. Решив, что ему точно не помогут наивные сказки, не имеющие отношения к жестокой реальности. — Интересно, — потянул Е Байи тоном, в котором не таилось ничего хорошего. — Скажи, ученик Цинь Хуайчжана, глава школы Четырех сезонов, всё это время, запертый со своим несносным шиди, ты только и делал, что разыгрывал сценки из этой книги? Или ты просто зачитывал её вслух, пользуясь тем, что этот пустозвон, наконец, молчит? — Не понимаю к чему ведёт уважаемый мастер. Я изучил всю библиотеку и был бы рад любому способу, который мог бы вернуть Вэнь Кэсина к жизни. — Я не веду, а прямо спрашиваю, какой ерундой ты всё это время занимался, вместо того, чтобы последовать самому простому совету? На несколько мгновений в комнате воцарилась тишина. Чжоу Цзышу поверить не мог в то, что слышит. Сомнения в реальности Е Байи только возросли, хотя тот стоял так близко, что Цзышу видел каждый седой волосок в разрастающейся белой пряди. Не мог же мастер Е и в самом деле говорить столь пошлые вещи. Не мог настаивать на том, что решение проблемы Цзышу всегда лежало под рукой, а он не воспользовался им то ли из страха, то ли из гордости. А ведь Чжоу Цзышу думал, что её-то в нем уже не осталось. Получается, великий мастер с полным правом обвинил его в глупости. Е Байи, как и всегда, не стеснялся в выражениях и не утруждал себя подбором аккуратных слов. — Вы вздумали шутить надо мной? — только и смог произнести Чжоу Цзышу. — Время для смеха выбрали не слишком удачное. — Глупый мальчишка! — оборвал Е Байи. И, судя по тону, ни о каком веселье он и впрямь не думал. — И ради таких бестолковых юнцов я потратил свое время. Всю жизнь занимались глупостями и дальше продолжают. Да когда же ты уже покажешь, что желаешь его и духом, и телом? И сам его не отпускаешь, и он не хочет свободы, раз всё ещё торчит тут. Я сейчас же спущу новую лавину, чтобы вовек вас обоих больше не видать. Может, сотни лет тебе хватит, чтобы решиться! Е Байи развернулся и стремительно прошел к выходу. Чжоу Цзышу не стал его останавливать, пораженный речью. Возможно, со стороны бессмертному было яснее видно всю подноготную их отношений, и его не обманули бы заверения, что Чжоу Цзышу вовсе не тот, кто должен удерживать Вэнь Кэсина в этой жизни силой своей любви. Время замедлилось, превратившись в вязкую смолу. И даже взметнувшиеся в луче света звезды пылинок от резкого ухода Е Байи застыли и едва плыли по воздуху. Вопреки угрозам, гора оставалась тиха. Вэнь Кэсин ждал в своём сонном молчании. Такой же красивый и властный, как в первую их встречу. Чжоу Цзышу вдруг понял, что ни прошлое, ни будущее никогда не могло и не сможет разрушить их связь. И всё, что разделяло и сводило их вновь на одном пути, было волей судьбы, наделённой двумя ликами, как монета — двумя сторонами. «Если нам суждено, мы ещё встретимся». И всё-таки, когда он вновь взял за руку Вэнь Кэсина, чтобы позвать — не по имени, а без имени — его душу, сердце Чжоу Цзышу забилось в груди так быстро и сильно, что стало мучительно его больше не слушать. Оно готово было стучать сразу за двоих, а может и вовсе переселиться под ребра его лао Вэня. Чжоу Цзышу ни мгновение бы не сомневался, если бы Е Байи предложил именно этот способ. Но вместо проведения кровавых ритуалов ему советовали сделать то, о чем он и сам не раз думал, пусть и в ином контексте, чего он желал сначала в тайне от самого себя, а потом — осознанно и со всей страстью, на которую был способен. «Лао Вэнь», — позвала его душа, когда он коснулся ладонью холодной щеки. «Лао Вэнь», — позвал Чжоу Цзышу точно так же, как в один из самых счастливых своих дней, когда они пили вино и звали друг друга по имени, потому что слаще звуков в мире не было. И когда Цзышу, наконец, решился, он почему-то уже знал, что это неловкое прикосновение губ к губам сейчас — далекое эхо тех поцелуев, что они ещё не раз друг другу подарят. Но не было для него прежде столь же желанных ласк ни полученных, ни подаренных. Невинных и, вместе с тем, откровенных. Боясь открыть глаза, он почувствовал, что тепло его губ смывает с лао Вэня мертвенную бледность. Ледяные губы наливались теплом, и ци, прежде застывшая в полупустых меридианах, заструилась спокойно и ровно, постепенно возвращая Вэнь Кэсину силу. Выдох Чжоу Цзышу стал вдохом Вэнь Кэсина. — А Сюй, — ответил тот еле слышным шепотом. Его ресницы дрогнули, затрепетали, как крылья бабочки. Он открыл глаза, посмотрел на Чжоу Цзышу задумчиво и сказал, улыбнувшись: — Ты тут, а Сюй? Мне приснился самый чудесный сон. Но я не буду тебе его рассказывать, а то ты смутишься и станешь бранить меня за бесстыдство. Знакомый голос был тих, но даже мягкая хрипотца в нём сейчас звучала медовой сладостью и пьянила Цзышу сильнее лучшего вина. — Еще как стану, — заверил он, чувствуя, как дрожит на губах недоверчивая улыбка. И поспешил спрятать ее в ещё одном поцелуе. Когда Чжоу Цзышу решился ещё раз посмотреть на Вэнь Кэсина, тот выглядел удивлённо. Сонная нега покинула его взор, делая взгляд ясным, но недоверчивым. — Кажется, я всё ещё не проснулся, — пробормотал он. — Я больше не позволю тебе спать одному, — заверил Чжоу Цзышу, прибавляя к обещанию необходимость поддаваться их общим желаниям. Касаться каждый раз, когда захочется. Ловить взгляды, намёки, уступать или настаивать самому. Тишина перестала быть страшной, когда Вэнь Кэсин улыбнулся, глядя на него.