Снежная королева

***

«Я чувствую себя чужой в родной семье. Мне страшно от их бесконечных косых взглядов. Мне больно, что собственными руками я убила их солнце. Стены душат, звон в ушах не прекращается, а пелена слёз чернеет. Эта чернота протирается под кожу, заменяет кровь и… Мне… одиноко.» Она комкает вырванный лист, выбрасывает куда-то к зашторенному окну и, сжав до боли ладони в кулаки так, что спиленные ногти впиваются в кожу, закусывает нижнюю губу. Снова сдерживается, снова хочет плакать навзрыд, но не может. Чудеса перестали для неё существовать. Чудеса рассыпались искрами, умерли в ледяной бездне. Чудеса больше не спасают её от жизни. Комната пропахла едкими цитрусами, плакаты любимых групп сползли на холодный пол, теряясь среди рассыпанной мятой одежды. Обои давно были переклеены в боле нежные тона, которые для неё всё равно были серыми, безвкусными и скучными. Когда-то родная и уютная комната превратилась в огромную пустошь, где невзначай гуляли призраки былых лет. Не осталось ничего. Ни горя, ни радости, ни надежды, что убивает без оружия. Словно змея обхватывает шею и начинает душить, пока ты задыхаешься, хватаешь воздух посиневшими губами, но всё равно веришь, что всё изменится. Что всё будет хорошо. «Чушь собачья…» Она не стала тем, кем хотели родители. Не слушала нравоучения родственников, игнорировала слёзы матери и крики отца. Лишила солнца в один короткий миг всех, наказала себя и растворилась во мгле, в которой из раза в раз на теле расцветали алым мелкие звёзды… Она давно стала чужой для них и для себя. Стала забытым всеми призраком, чувства и эмоции которого давно канули в небытие, умерли слишком быстро и легко. — Клео, бегом за стол! — Вывел из тьмы на долю секунды крик женщины — одной из приезжих родственников, что помогает с украшением стола и сортировкой посуды. Девушкаглубоко вдохнула и тихо выдохнула, сунула в задний карман штанов телефон, поправила праздничную, белую и выглаженную рубашку и вышла из комнаты, не снимая маску безразличия с накрашенного лёгким макияжем лица. На переполненной кухне толпились родственники, родители, бегала кругами собака, веселились дети и кот притаился под диваном с вычурным ковром сверху. Большой и длинный стол с белоснежной скатертью с завитками на концах ломился от еды и алкоголя, расставленных как на приём президента. — Так, давайте все сядем уже! — Похлопала в ладоши женщина в элегантном платье алого цвета с неглубоким декольте, с собранными в аккуратный пучок волосами и блестящими на свету серьгами чуть выше плеч и кольцами на изящных, «музыкальных» пальцах с маникюром. Собравшиеся быстро расселись под общий шум и смех, оставив пустое место для неё по правую руку от отца, напротив матери. К горлу подкатила тошнота, сердце больно ударило по измученным рёбрам, но она уверенно переступила порог и села, сложив слабо подрагивающие ладони на коленях. Внутрь её пустоты прокрался привычный, разрезающий на части душу страх. Со временем голоса стихли, а глаза направились на статного мужчину со слабо прилизанными седыми волосами, не сильно глубокими морщинами, в дорогом костюме и серебристыми часами на запястье. В жёсткой ладони он держал тонкий бокал игристого шампанского цвета золота, а сам поднялся со стула и ю окинул всех быстрым пустым взглядом. — Дорогие мои, любимые родственники! — Басистый, с едва заметной радостью голос ударил молотом по голове, выбив ненужные мысли за борт. — Я безмерно счастлив, что в столь нелёгкое для всех время мы собрались все вместе, чтобы отпраздновать Рождество Христово и вновь напомнить, показать друг другу, что родня — это самое близкое и родное, что есть на всём белом свете. Что это те люди, которые всегда будут горой за своих, какие бы ситуации и проблемы ни были. Что кроме родни, никто не скажет правды, никто не предаст, никто и никогда не полюбит за просто так… — Он торжественно поднял бокал вверх. — Давайте же выпьем за нашу семью, за наших детей и за любовь друг к другу! Каждый поддержал задорной улыбкой и смехом. Кроме неё. Внутренняя пустота разрасталась снова и снова, с каждым словом, с каждым взглядом и наигранной любовью. Напряжение в воздухе будто наэлектризовалось до предела и пропустило ток сквозь неё. Мандраж не отпускал, а горькие слёзы душили. — Клео, тебе есть, что добавить? Кошмар выбрался из фантазий и перетёк в реальность. Из лёгкий выбили весь воздух, сердце сжалось до крохотной точки. Внутри остался один страх, сгущающийся над головой, словно грозовая туча, и с десяток взглядов, что впиваются в тело ядовитыми кинжалами и пронзают насквозь. Она хочет убежать. Убежать так далеко, что ни один радар не сможет найти. Хочет бежать до тех пор, пока ноги не откажут, а кровь не застынет пятном-татуировкой, пробравшись под кожу. Хочет выбраться из когда-то родного дома, что стал золотой клеткой, и забыться, растворится в ледяных сумерках, встретившись с одинокой и слабо мерцающей луной… Девушка поднимает стеклянные глаза на вспомнившую про неё внезапно мать, сжимает губы в тонкую линию и слегка хмурится. Сколько бы чувств, не высказанных слов и бушующих эмоций внутри не кипело — она ничего не покажет. Не дрогнет скулой, не прольёт ни капли солёных слёз, не потеряет дорогое самообладание — подарит лишь холод и больное безразличие тем, кто выбросил на улицу, словно мусор. — Нет, мне нечего сказать. И снова глаза, пропитанные живым, трепещущим презрением, что разрастается под кожей, словно пожар. — Конечно нечего, — фыркнул вдруг мужчина, поставил бокал на стол, нахмурился и, скрестив руки на груди, сверлил взглядом дыру во лбу дочери, — ей лишь бы с девчонками шарахаться по закоулкам да семью новорождённого ребёнка лишать. — Андрей! — Чуть прикрикнула мама, получив в ответ неразборчивый шёпот под нос. Мир на крохотную долю секунды погас, исчез в беспроглядной тьме вместе с ней. Голоса и заливистый смех рассыпались блеклыми звёздами в небе, пёстрые краски и украшения исчезли. Пропали и эмоции. Привычная пустота стиснула в объятиях, утягивая вниз, на самое дно. Девушка сглотнула вставший поперёк горла колючий ком обиды и нестерпимой боли, тихо встала изо стола, ушла чёрной кошкой в коридор, накинула на плечи куртку и в сопровождении звенящей в ушах и давящей невыносимым грузом на поникшие плечи тишины неспешным шагами растворилась в городской ночи и морозном воздухе, что согревал гораздо лучше, чем родная семья. Семья, в которой она чужая и ненужная. Семья, в которой она не такая, как все. Семья, в которой она убийца.

***

Кладбище пропиталось колючим морозом и душащем одиночеством. Столь обыденным и понятным, от которого больше не бегут мурашки по коже. От которого на душе невообразимо спокойно. Миллионы мёртвых глаз пристально смотрят в след и впиваются в спину кинжалами, искусственные цветы застыли в редких лунных лучах. Девушка шагала медленно, с едва уловимой ноткой уверенности и принятия неизбежного. Она перестала реветь навзрыд ночами напролёт, перестала распускать на ногах и руках алые лилии, перестала страдать по прошлому, что умело тянет на дно тех, кто слабее, тех, кто не смог смириться. Пробежав бегло взглядом по выученным наизусть надгробиям, вскоре она остановилась в самом конце почти заснеженной дорожке и оглядела застывшие лица родителей. Сердце вдруг кольнули тонкой иглой горечи, но яд испарился в воздухе, упав льдинками в снег. Пушистый, искрящийся и холодный снаружи, грязный, подтаявший и липкий внутри. Такой же, как и люди. Сорвавшийся с губ вздох уплыл на небо клубом пара. Пальцы онемели, а сердце замедлилось, обрастая мягкой лозой. Без шипов. Девушка прикрывает за собой низкую калитку, подходит ближе к глянцевым, отдающим лунной белизной надгробиям, кладёт букет по середине и садится на колени. Не хочет вести внутренний монолог или шептаться с самой собой в слух. Эта встреча последняя. Эти цветы последние. Это молчание, спокойное и упрямое, последнее. Их история закончена, пока её продолжается… Вдруг взгляд цепляется ненароком за сложенную аккуратно бумагу под погасшей свечой. Девушка чуть наклоняется вперёд, забирает чуть-чуть испачкавшийся клочок, разворачивает и пробегается взглядом по едва разборчивому, с размытым и наклонным, кривым почерком. Где-то были замазаны мелкие рисунки, где-то зачёркнуты целые предложения. И везде её правда, везде то, что она упорно скрывала и переносила одна. Перед глазами рисуется размыто родная комната: маленькая кровать, зашторенное окно, заваленный рабочий стол, мягкий ковёр и включённая над головой лампа, отдающая густым оранжевым светом, пока исписанная ручка скользит по бумаге, а… «…я не понимаю, что со мной. Меня штырит по самое не хочу после Рождества-материного дня рождения, прошлую ночь я буквально не могла уснуть, ворочалась, много думала обо всём, бесконечный поток мыслей меня убивал чуть ли не в буквальном смысле. Былые разговоры помогли лишь на время, дали слабую надежду, которой больше не стало. Я не знаю, правда… Недавно я ходила по квартире, всё будет в порядке, но потом что-то нахлынуло, резко и совершенно неожиданно, словно волна, и мысли снова вцепились мне в блядскую душу. Я понимаю, насколько жалкая, насколько добрая до ужаса, насколько я слабая, хотя хочу казаться сильной. Большинство(даже некоторые близкие) не воспринимают меня всерьёз, отчего мне буквально по сердцу каждый раз лезвием проходятся из-за этой хуйни. Мне больно и обидно до слёз, что почти каждый знакомый и нет запомнили меня маленькой и весёлой девочкой с улыбкой на лице, из-за чего сейчас я тупо не могу даже отстоять свою позицию без криков или слёз. Взять то же Рождество-материн день рождение — у меня случилась в буквальном смысле истерика, потому что я сильно испугалась, когда к нам на улице подъехала полиция. Меня трясло, сердце колотилось как бешеное, перед глазами ничего, кроме пелены сдерживаемых слёз, а мысли, снова ебучие мысли лезли мне в голову и подкидывали самые худшие сценарии. Если идя по улице обратно домой я себя сдерживала, то дома сорвалась. Закатила истерику, а мать списала всё на алкоголь, хотя весь вечер я пила сок. Бабушка старалась выяснить ситуацию, что со мной, а отец успокаивал, обнимал и тоже спрашивал, что со мной. Я не могла остановиться и прорыдала как минимум полтора часа. Сначала из-за страха полиции и того, куда могли вляпаться пьяная в хлам и ничего не понимающая мать и чуть более спокойный, не сильно пьяный отец, а потом из-за жуткой боли, когда мать обвиняла во всём меня и алкоголь. Когда я приходила на время в себя периодами, первый раз мы сидели на кухне, отец передо мной, а сзади жуткая ругань, на которую вышла сестра и начала меня защищать, говорить, что я не виновата в том, что мне было страшно, что это нормально, а мать не слушала, после чего ударила бабушку, которая пыталась пройти на кухню к нам. Она пихала её и пыталась даже выставить за дверь. Потом я ушла в ванную, прорыдала снова, обвиняя себя в том, что устроила скандал из ничего, потом вышла, и всё закрутилось по новой. Мне запрещали идти к бабушке, говорили, что её больше не будет для меня, что на этом — конец. Я хотела поговорить, извиниться, но не могла выдавить и слова и снова залилась рыданиями. Снова была эта колкая дрожь, но на этот раз мать пыталась вытолкнуть меня силой, пока я зажималась в угол и просила перестать. Потом отец и сестра(тоже со слезами) стали меня снова защищать, а мать кричала, что мы с Настей обе психованные, больные на голову, что нам пора лечиться, что эти истерики — вверх нормы. Потом меня выволокли из комнаты бабушки и отправили в нашу с Настей общую, где я не унималась, рыдала, мечась по комнате, словно зверь в клетке, ей-богу, и снова, снова и снова виня себя в случившемся. Потому что теперь мать и отец в самом деле могут развестись. Потому что мы больше не семья. Каждый давно живёт своей жизнью, но упорно молчит и делает вид, что всё отлично. Меня это раздражает. Раздражает то, что папа, если они разведутся, всю жизнь оставшуюся может прожить один в буквальном смысле, потому что а) он венчался на матери; б) он её очень сильно любит. А мать нашла себе нового мужика. НОВОГО МУЖИКА. Из раза в раз она выбирает не нас, а других. Из раза в раз она творит хуйню, из-за которой мы все страдаем, а на утро делает вид, что ничего не было. Она живёт в своей сказке, обвиняя всех вокруг и не видя дальше своего носа, а мы страдаем. Мне уже похуй на всё: стандарты, мнения и прочее. Я никогда не смогу полюбить её, простить и понять, как бы сильно не пыталась. Лишь отца, бабушку и сестру я полюбила на этот раз по-настоящему. Отца тем более. Он извинялся передо мной, успокаивал и был рядом, когда я истерила и плакала, плакала, плакала, а она лишь обвиняла, орала и добивала меня снова и снова. Снова ломала, снова чувствовала власть надо мной и снова отбирала то, что мне дорого. Слишком дорого, потому что знала на что давить. Знала, что я слишком мягкая, слишком добрая, слишком лёгкая для того, чтобы сломать то, что и без того сломано, но склеено с трудом. Я не знаю, как вести себя по-другому. При малейшей доброте в мою сторону, при малейшем тепле и ласке, я бегу в руки к этому человеку, словно верный щеночек, хотя мысленно понимаю, что мне сделают больно. Знаю, но всё равно бегу, блять. Мне плохо от одной мысли об этом. Плохо от того, насколько я ужасный человек, сколько боли принесла людям своим поведением. Я готова извиниться перед каждым, готова встать на колени, но лишь бы меня не бросили те, кем я буквально живу. Кем я живу, дышу и благодаря которым существую до сих пор, хотя понимаю, насколько бы мне плохо не было, как бы отвратительно я себя не чувствовала — я не смогу наложить на себя руки. Просто не смогу. Мне не хватит духу. Мне страшно до безумия. Страшно, что сейчас(на данный момент, когда у меня состояние не состояния+эмоциональные качели по самое не хочу) я сорвусь, как это было однажды. Страшно, что я могу потерять в одни миг то, что имею. Страшно, что меня бросят те, кто мне дорог. Страшно, что для кого-то я не самый важный человек, хотя отдаю всю себя, жертвую всем, лишь бы близкому было хорошо, лишь бы он чувствовал, что я его люблю, что я всегда готова прийти на помощь, что я рядом. Страшно, что мне сделаю больно так, как сделала когда-то я им, хотя понимаю прекрасно, что заслужила. Я не хочу навязываться, потому что даю человеку отдохнуть, время побыть с собой и понимаю, что в отличие от меня у других есть тоже друзья, что я… просто какая-то подруга. Та, которая всегда рядом, которая поддержит и которой можно легко воспользоваться. Я просто хочу, чтобы меня заметили те, кого я люблю, крепко обняли и сказали простое: «Всё будет хорошо». Я устала быть сильной, устала постоянно думать, устала привлекать внимание тех, кто мне дорог. Я просто устала. Но я понимаю, что не имею права никому приказывать, что-то просить и заставлять делать то, что хочу я. Должно быть собственное желание. Но это блядское, всепоглощающее чувство, что я на самом деле никому не нравлюсь, даже родным мне людям до сих пор грызёт меня мозг, до сих пор сидит глубокого внутри, но я не могу выдрать из себя это чувство. Не могу, как бы сильно не утешала себя, как бы сильно не старалась. Так же я не могу стать для человека тем, кем он является для меня. Самым дорогим, самым любимым и лучшим, тем, кем я дышу, благодаря которому живу и иду вперёд, потому что не должна показывать слабость. Мне плохо, но я не хочу показывать другим, потому что у каждого есть проблемы гораздо хуже моих. Мне страшно, что если я откроюсь, меня тут же бросят, оставят как ненужный мусор и пойдут дальше своей дорогой, а я продолжу гнить. Мне страшно, что меня никто и никогда не поймёт, не примет моих убеждений и принципов(буквально каждая ссора, хоть и в шутку, с Тимом яркие тому примеры), поэтому я останусь одна. Потому что так будет лучше, так всем будет проще, ведь даже я не могу понять порой себя, а другой — тем более не сможет. Я не хочу мотать людям нервы зазря, не хочу нагружать, ведь мои проблемы — это мои проблемы, и никто, кроме меня, их не решит. Никто и никогда. Я должна сама с собой разобраться, а потом разговаривать с другими. Я просто впервые в жизни реально не понимаю, что мне делать. Если раньше я видела выход даже в самом дерьме, то сейчас для меня этого выхода будто бы больше нет, его стёрли, а меня кинули в бездну, где круг страданий, страхов и прочей хуйни вместе с качелями только начинают раскручиваться и набирать обороты. Я не знаю, что со мной, и почему это начало происходить после Рождества-материного дня рождения… Я ничего не знаю, не знаю, не знаю!..» Девушка прикрывает глаза, сминает лист в комок и кидает за могилу, в глубине души мечтая уйти под землю от ненависти к себе. От ненависти, ставшей лучшей подругой, которая не отпускает и тянет ввысь, к раскалённому солнцу. Она привыкла и превратилась в живой холод. Ледышку, через которую проходит свет, а мгла теряется внутри, под сердцем… — Брай?.. Она оборачивается, слегка приподнимается на коленях и смотрит в упор. Чувствует чужую пустошь, одиночество и страх, смешанные с беспомощной яростью. Чувствует, как её тянет туда, как невидимые щупальца обхватывают кольцами щиколотки, запястья, шею… — К родителям пришла, да? — Задаёт очевидный вопрос Клео, стараясь разрядить обстановку и не утонуть в чужих глазах так же быстро и стремительно, как и раньше. Нужно держать себя в руках. Нужно контролировать желания, контролировать… — Ага. А ты к дедушке с дядями? — Не отстаёт Брай, выпрямляется и с полуулыбкой продолжает смотреть. Пристально и внимательно, с долей той самой щемящей нежности, которую скрывает, и понимаем, которого ей не хватает… — Просто… проходила мимо. Притяжение росло с каждой секундой. Хотелось кинуться в чужие объятия, ласковые и крепкие, приятные до дрожи в коленках и боли в мёртвом сердце, впиться пальцами в спину, вдохнуть запах хвои и глинтвейна. Спрятаться от всего мира и слышать лишь её дыхание и размеренный стук сердца, ощущать мягкие, словно облако, касания… Окунуться снова в мир болезненной любви и жизни. Той жизни, где она по-настоящему счастлива. Той жизни, где рёбра ломаются от объятий, едва ощутимое пламя желания разрастается пожаром, тело обвивает тонкая лоза с шипами, рисуя на коже и душе кривые рисунки тёмно-алым, с привкусом сладости и горечи… — Не хочешь ко мне зай… — Поцелуй меня! — Перебила Клео внезапно даже для себя и за короткий миг оказалась напротив спрятанного мглой лицом. Изящным, с правильными чертами лица, чуть вздёрнутым носом с горбинкой, пухлыми губами, заметными скулами и глазами. Восхитительными, глубокими и искрящиеся лучистым светом, что оставляет жгучие ожоги. — Клео… — П-прошу, Брай, — голос предательски дрогнул, к горлу подступили солёные слёзы, которые разрывали сдерживающие их оковы, — один раз… пожалуйста, умоляю тебя, один… Она почувствовала жаркое дыхание рядом с искусанными губами всего на мгновение, облизала их от нетерпения и, чувствуя чужую ладонь на затылке, утонула в поцелуе. Неспешным, осторожным и необычайно мягким, словно Брай касается чего-то столь дорогого и высокого. А Клео было мало. Лёгкость и нежность перетекли в безумство. Она вцепилась пальцами в плечи, привстала на носочки и стала целовать более настойчиво. По-настоящему, по-взрослому. Будто окончательно свихнулась, сошла с ума. Будто дорвалась до запретного и далёкого, что было неподвластно все годы жизни. Будто в последний раз. Брай прижала её ближе, стала обнимать то за талию, то гладить по спине, то зарываться пальцами в распущенный волосы. Отдавала всю себя и даже чуть больше, лишь бы заглушить боль. По щекам потекли слёзы, а тело пробила колкая дрожь. Перед глазами пролетала вся жизнь, словно перед смертью, а Вселенная наполнялась звёздами. Их поцелуй со вкусом слёз. Солёный, но в то же время сладкий. Наполненный горечью, болью и жаждой внимания, любви и удовольствия. Глубокий, пронзительный. Поцелуй-бездна, в которую они упали окончательно, держась за руки. «Не отпущу… не отпущу тебя больше. Нет, ни за что на свете! Моя девочка, моя, моя, моя…» Воздух выбило из лёгких, из-за чего они почти одновременно отстранились друг от друга. Обе тяжело дышали. У обеих в глазах блестели блеклые искры забытого счастья. Брай сжала губы в тонкую линию, положила горячую ладонь на чужую щёку и нечитаемыми глазами стала снова наблюдать за девушкой, пока внутри бушевал ураган, разрывая сердце на мелкие куски всмятку, но она не могла развернуться и уйти. Не сейчас, когда в чужих мокрых от слёз глазах промелькнула радость и наслаждение, потеряв среди зарослей страх и ярость. «Я не уйду, не могу…» Клео слабо улыбнулась и уткнулась головой в плечо, не думая ни о чём, кроме поцелуя. Брай обняла её, укутав в чёрное пальто, подняла голову на прячущуюся среди голых ветвей деревьев луну, прикусила нижнюю губу и, держась из последних сил от накативших внезапно навязчивых, вставших поперёк горла мыслей и смешанных чувств, уткнулась в рыжие волосы, вдыхая ненароком, по инерции запах розового шампанского и жжённого хлеба. Может, всё не так уж и плохо, чем есть на самом деле?