God is one of Us

— Чонсу! — громким шепотом, воровато, как какой-то шпион, оглядываясь, чтобы никто не увидел, зовёт Джуён в пустоту. Загорается одинокая свечка; по комнате тут же распыляется запах ладана, и Ли идёт на аромат и маленький огонёк в углу комнаты.  — Принёс? — улыбается Чонсу, и Джуён кивает. Он достает из внутреннего кармана просфору, обернутую в шуршащую бумагу, и отдает другу. Чонсу кивает и покорно принимает выпечку в руки, внюхивается в её запах, который совсем чуть-чуть отдает курткой Джуёна. Тот в это время продолжает: — Я её буквально украл из рук пастора. Думаю, бог мне такого не простит.  Чонсу прыскает от смеха, и его глаза озорно сверкают. Джуён не уверен, простой ли это отблеск огня в чужих зрачках или нечто другое, более глубокое и многозначительное, чем простой блик. — Не бойся, я помолюсь за тебя. — улыбается он ещё шире и поворачивается в угол, складывая руки в молитве.  Джуён пару секунд смотрит, любуется Чонсу и только потом повторяет его движение, слегка наклоняя голову и прикрывая глаза. Черты Чонсу мягкие, хотя на самом деле он болезненно худ; его лицо благодаря теплому свету свечи не настолько бледное, как при дневном освещении. Каждый раз, видя его в полутьме, Джуён с маленькой искоркой надежды в душе задумывается: а может, всё-таки ещё можно что-то поправить?.. Но после он видит, как Чонсу вновь становится хуже, и вера в Бога вновь покидает его тело и кровоточащее от боли сердце. Но здесь, у этого маленького красного угла, Чонсу всегда выглядит прекрасно. Его глаза горят верой, пока он беззвучно шепчет молитвы. Он желает здоровья всем: родителям, друзьям, Джуёну, учителям. Всем, кроме себя. — Бог не любит тщеславных, — объяснил как-то Чонсу, — Если я буду желать добра другим, то это добро вернется и ко мне. Может быть, я даже выздоровею! Чонсу искренне, по-настоящему молится: он знает несколько молитв на разные случаи жизни, может рассказать, какая икона кому принадлежит. Поход в церковь для него — всё равно, что посещение театра или прогулка по картинной галерее. Он трепетно внемлет церковному хору и крестится перед входом в храм и после выхода из него.  Но когда Чонсу стало трудно даже встать с кровати, когда врачи запретили ему выходить из его заплыленной комнатушки под потолком дома… Тогда Джуёну пришлось притвориться, что он — верующий гражданин, каждое воскресенье послушно посещающий церковь. И всё ради этой глупой церковной булочки, которая так нужна Чонсу! Закончив молитву, Ким открыл глаза и взял просфору, вновь поднёс её к носу на пару секунд и только потом откусил небольшой кусочек, начиная вдумчиво, медленно его прожевывать. Джуён вновь наблюдает. Глаза у Чонсу впалые, усталые и потускневшие, на оголенных исхудалых запястьях многочисленные следы от уколов. Просфора едва не выпадает из его рук, и он заметно напрягается, пытаясь съесть её всю. В последнее время аппетит у Чонсу совсем плох, и его трудно заставить съесть даже ложку овсяной каши на завтрак. Но вот выпечку из церкви Чонсу съест, даже если это заставит его подавиться. — Чонсу, — спустя небольшую паузу Джуён разрушил тишину, пропахшую ладаном и чердачной пылью. Когда друг обратил на него внимание, Джуён сглотнул тяжелый ком в горле, пытаясь звучать нормально: — Если бы… Если бы ты мог задать Богу один вопрос, что бы ты спросил? Чонсу задумался. Он слегка смял выпечку в своих руках, а потом просто ответил:  — Наверное, я спросил бы, как у него дела.  У Джуёна глаза на лоб полезли. — Дела?.. — Да, — улыбнулся Ким, откусывая ещё кусочек. Он, медленно жуя его, продолжил с набитым ртом: — Знаешь, я думаю, что Бог такой же, как и мы. Возможно, сейчас он едет в автобусе домой, думая о том, как он устал и хочет отдохнуть. С каждой новой фразой Джуён всё больше удивлялся.  Чонсу читал Библию и знал всё о Боге. Знал, что он не простой человек, знал, что он где-то на ступень выше их, простых смертных… Чонсу не спросил бы его о смысле жизни, не спросил бы о том, как правильно жить… Не спросил бы, в конце концов, почему он позволил этому случиться с ним, почему это произошло именно с Чонсу, а не с кем-то другим, чем он заслужил этих страданий… Он просто спросил бы его, как он поживает! — Но…  — Слушай, Джуён, я больше не хочу. — перебил его Чонсу и протянул шуршащую бумагу с хлебом Джуёну. Тот пару раз моргнул, глядя на Чонсу и едва сдерживая слёзы, которые по непонятной ему самому причине начали проситься наружу, — Не хочешь доесть за меня?

***

Джуён никогда в своей жизни не был в церкви так часто, как в последний месяц. И теперь он молился слишком часто, пусть и неправильно, о том, чтобы Чонсу остался жив. О том, чтобы болезнь не победила. О том, чтобы его друг остался с ним, вновь рассказывал ему о Боге, вере, чтобы он снова пытался затащить в ближайший ларёк со свечками.  Но почему-то Бог не был таким милосердным, каким его изображали в Библии.  Кажется, вся одежда Джуёна уже пропиталась запахом ладана. Его родители, родители Чонсу — все вокруг кажутся слишком… Несчастными. И Джуён не понимает почему. Он сам где-то вдали от всего происходящего, и очередная молитва проносится в его голове, пока он не обращает внимание на горе окружающих. Мама с папой всё время стоят рядом и держат его за плечи, говорят что-то успокаивающее, но Джуёну уже всё равно. Он думает обо всём, чём только можно, лишь бы не обращать внимание на ещё более бледное лицо друга, одетого в похоронную одежду и лежащего в гробу. А существует ли на самом деле Бог? Если да, какое у него на самом деле лицо? Может быть, он, как и говорил Чонсу, на самом деле обычный человек, как и они все? Может быть, это не его вина в том, что произошло с Чонсу? Джуён слышит, как Чонсу отпевают, будто бы издали или из-под воды, и звук постепенно возвращает его в реальность. Джуён выныривает из своих мыслей прямо в церковь. Впервые за всю его жизнь церковное пение колышет в нем хоть какие-то чувства, и осознание обрушивается на него тяжелой могильной плитой.  Чонсу больше нет. И никогда не будет рядом.  Джуён больше не сдерживается, не пытается избежать реальности: его громкие рыдания разносятся по всей церкви, сливаясь с пением служащих. Мама прижимает его к своей груди, шепчет успокаивающие слова, но Джуён её не слышит. Кто-то от такой картины тоже начинает рыдать, однако их горе — ничто по сравнению с тем, что испытывал Джуён.  Слёзы прожигают сердце, пробираясь к нему через тугую горловину рубашки. Запах в церкви сейчас кажется самым ужасным ядом, и Джуён, не выдерживая этой пытки, вырывается из рук матери и бежит к дому друга. Он врывается в комнатушку друга и кидается на пол около икон, заставляя их покачнуться. Он склоняет свою голову перед ними в громких рыданиях. Он бьется головой о деревянный пол, то ли молясь, то ли умоляя вернуть Чонсу назад.  Джуён беснуется в своём горе и не может найти утешения ни в чем. Но Бог его не слышит. Его больше никто не слышит.