БЕШЕНЫЙ

      …Снова окунаться в питерскую еще стылую морось привычно – но все равно не так как-то.       Тяжело.       Чудо какое-то невиданное, уникальное: радуга над Петербургом по мокрому бетонному от серости небу – от края до края подковой.       На счастье, что ли?       Бред, апофения : Сережа давно это прекрасно знает.       Ну конечно он знает – бред, бессмысленное совпадение, случайность, просто атмосферное явление, физика световых волн, всего лишь подсвеченная вороватым солнцем водяная пыль – и ни небо, ни солнце за это не арестуют.       Наверно.       Ну конечно он знает.       Но все равно какая-то совершенно идиотская улыбка полосует лицо.              А может все действительно не так уж плохо на сегодняшний день? Может, просто нужно время – и станет хоть чуточку лучше?..       Мутно клубилась внутри тревога: непонятно, что… Что? Да что вообще, блять? А вот хуй его знает – но все не так как-то – как-то странно. И усталости вроде нет, и – удивительно, – относительно выспался даже, но все не то, все как-то криво, как-то скомкано, не в ту сторону повернуто.       Будто случиться что-то должно.       Будто уже что-то случилось – и непременно что-то плохое: точно улетая из бесконечного вьетнамского лета – ждал весны, а по ощущениям внезапно пришла опять зима – и обязательно ебучий черный февраль.       Да что же такое-то, блять?       И хорошо же ведь все вроде: ничего необычного… Ничего плохого.       Дима…       Списывались же недавно – вот как раз перед вылетом: что соскучился пиздец… И что опять на какое-то время – поганое несовпадение графиков, мифология подлости, антология обстоятельств, – не увидятся. И что чуть позже еще напишет.       И что любит.       Работа: никогда она, блять, не заканчивается.       Хорошо же все. Да?       Да ведь?..       Да конечно хорошо – тревожность врет. Работа ведь работается – так, что аж дым идет; на автомате почти все, правда, но не это главное – главное, что в этих ебучих пустынях-потолках и виртуальных лабиринтах он не один.       Наверно.       Думается это все как-то само собой, мысли текут как грунтовые воды: Сережа на них сконцентрироваться даже не пытается – даже не пытается осознавать, на автомате закуривая, пока ждет такси.       Понимает вдруг только одно: домой, в пустую квартиру, неразумно не хочется. Ничего не хочется: ни бродить по отсыревшему Питеру неприкаянно – просто чтобы куда-то идти, – ни спать, ни есть. Это даже не ватное шипящее отупение усталости, это, вообще, блять, что-то новое: не помнится, чтобы приходилось когда-то в такое глубокое болото забредать.       Просто как будто страшно, но это не страх.       Просто как будто ничего не понятно, но это не похмельная отходная спутанность.       Просто как будто…       И сам себе объяснить не может. От съемок еще не отошел и больше это делать не очень хочется? Где-то застрял осколок мнения тех, кого не спрашивали и поэтому так погано?       Опять – снова, – не дай б-г к психиатру пора?       Крайняя – но не последняя в жизни, – затяжка в совсем уж невозможную горечь, едкую, в горле комкается – до кашля, – и внезапно выхлестывается только одна мысль: работать надо еще больше, чтоб мыслей таких не было.

. . .

      Дима ему – им – поражается, восхищается в тысячный, в миллионный раз.       Бешеный – с какой-то бесконечной безумной ебучей энергией дьявола; не спать готов, кажется, сутками или вообще никогда. И вообще – как ядерная электростанция: существует на каком-то бесконечном внутреннем ресурсе.       Энергия из него просто прет – толком ведь не вернулся еще, а уже опять куда-то надо: опять очередные (и явно успешные) пробы, очередная рабочая встреча, что-то там опять с музыкой своей уже придумал невероятное, а потом еще обязательно ведь стрим к вечеру заебашит, чтобы продать все, что нельзя и что вообще никак нельзя, чтобы спеть весь репертуар Стрыкало и Гражданской Обороны, всем погадать на картах Таро, и чтобы вот прямо на следующий день устроить этот свой квартирник…       Только если этот завтрашний день наступит.       Дима телегу его снова и снова листает – и не улыбаться не может: в нем себя узнает – мелкие еле уловимые детали, совсем едва заметные черточки-ужимки, – нахватался.       И в себе точно так же – с трогательным удивлением, – иногда в моменте ловит его жесты-фразы.       Да хотя бы очередная игрушка дьявола, гадость редкостная – айкос этот мерзотный, – не просто же так Сережа курить его начал?       Бред, рукотворная апофения, совсем уж за уши притянутая – дудка просто банально удобнее сигарет: Дима прекрасно это знает.       Знает. Хотя, что то, что это…       И не может не лыбиться глупо этой новорожденной недошутке: так у них с Сережей еще больше общего.       Нельзя так.       Нельзя таким бешеным, невозможно все успевающим быть – нельзя таким бешеным марафоном спидранить: Дима по себе знает, как внутренний волк может превратиться в сутулого шакала.

. . .

      И дома уже наконец, в реальности, на Сережу снова бесконечно засматривается – залюбовывается; бешеный – и его этим бешенством облучает. Дима от него эту радиоактивную бесконечную силу физически чувствует – но к себе ближе хоть на секунду поймать, совсем окончательно утопиться, приласкать – не может: не дается.       Не так что-то. Не такой он какой-то: дрожь по лицу больше обычного, глаза усталые как у больной собаки – видно, что хочет заниматься не херней, но только ее и делает; по всей квартире носится в извращенном варианте не то уборки, не то кардио-тренировки, не то попытки самого себя укусить за жопу, не то вообще черт знает чего; суматошно хватается за все и сразу – сразу все успеть надо…       К чему? По какому поводу?       Не по-настоящему это все словно – и оживленность эта его натянутая, наигранная какая-то – через силу. Как будто от себя сбежать пытается, но – порочный круг, петля Мебиуса, – хуже только делает.       И вообще – не он это как будто. Как будто какой-то дурак ему что-то сказал и…       Хорошо бы – если кто-то посторонний; а если сам что-то беспочвенное придумал и поверил в это?       – Сереж? Что происходит?       Не слышит совсем. Или это только прелюдия к очередной игре? И вместо пяти пуль у них пять раз подряд будет?..       – Сереж? На тебя так ретроградный меркурий влияет?       – А ты веришь в этот бред? – Не останавливаясь, не глядя – на бегу; времени до полуночи – совсем чуть.       А после полуночи что?       Да ничего необычного, в общем-то.       Как и всегда. Как и всегда – просто цифры поменяются. Как и сегодня, как и все эти их годы назад – ничего особенного. И подумать страшно – пять лет… Или уже шесть?       И как только Дима его терпит? За что? Чем таким особенным-необычным заслужил?.. Можно ли поверить, что он его, Сережу, действительно просто так…       Просто потому что.       Да и зачем ему это все, по большому счету? Просто физическое желание?..       Непрошенное, колючее – опять, сука, накатившее, – Сережа через силу обратно заталкивает на бегу из кухни в спальню, насилуя себя этой торопливостью, на бегу думая – что еще сделать?..       Сделать, лишь бы, блять, не думать. Лишь бы отвлечься хоть как-то. Лишь бы это болото не так сильно дымило торфяником. Лишь бы мысли эти ненужные не лезли опять. Лишь бы в глаза Диме не смотреть.       Всегда ведь получалось, так почему сейчас нет?       Блять.       Но не думать не получается.       Не получается не думать, что он…       Да блять.       …Что он недостаточно хорош, недостаточно талантливый, недостаточно привлекательный, умный, красивый – и вообще…       Недостаточно.       Не отдает себя в полной мере.       Не может дать того, что может дать женщина. С ним не получится нормально, не получится так, как с…       Бред полудикий кромешный?.. Кто знает. Почему же тогда это все опять с такой силой изнутри карябает? Почему, сука, раз за разом только об этом и думается?.. И мыслей, блять, много настолько, что ни за одну не схватишься – и снова каким-то ебучим фоновым шумом необъяснимо страшно.       Даже хоть слово нормально сказать страшно.       Полушага не хватает, чтобы в проеме с Димой столкнуться.       Полуповорота шеи заржавевшей не хватает поднять голову.       А в какой бред веришь ты?       Сережа чувствует остро, пронзительно – не хватает лишь полуслова, чтобы из него эта серная кислота плеснулась; и глаза заранее в стену отводит, губы закусывает, на выдохе пытается хотя бы чуть-чуть угомонить все это, внутри наварившееся, иначе – не выдержит.       Ни на что он, блять, не способен. Даже любимому человеку черноту эту свою показать.       И Дима наверняка тоже это чувствует – на каком-то совершенно другом уровне.       – Сереж… Что такое? Что случилось? Я же вижу.       Шепчет почти – и почти не дыша аккуратно касается ледяных пальцев – чтобы не напугать еще сильнее, чтобы не оттолкнул. Чтобы собственный – что-то ведь с ним (ними?) не так, – страх не показать.       – Что-то не так?       Свистело в голове слишком много всего сразу. Спросить прямо? Сказать? А что сказать? И что, как спрашивать, где слова найти? А как он отреагирует? Скажет опять, что хуйни в интернетах начитался и дурью страдает, ебень себе всякую идиотскую выдумывает? В шутку все это свести как обычно? Или уж совсем дикость выкинуть – отдернуться, убежать?..       Но даже этого из холерного изолятора собственных мыслей Сережа ничего выцепить не способен – вообще уже вдруг в себе не чувствует никаких сил: ни на что абсолютно – ни ответить ему что-то связно, ни отшутиться; а в постель потащить – вообще последнее дело.              Прижечь себя за такое хочется только, чтоб хоть сколько-то управляемый ужас был, а не вот этот вот беспутный замкнутый пиздец в голове.       Сил остается только на пол шага – и он на выдохе, жмурясь как в последний раз, делает эти пол шага. Лицом Диме – в плечо; всем телом в него вжимается, за шею обеими руками к себе – крепко-крепко, лишь бы заткнуть эту шепчущую бредовую черноту – лишь бы не разрыдаться как последняя сволочь.       Лишь бы не выплеснуть все это лишнее, глупое, нереалистичное, тревожное, осколочное, стеклянное, ненужное, но Дима…       Он действительно чувствует все будто.       По спине, по плечам ладонью – успокаивая, заземляя, тормозя, раскисляя, – ведет и еще плотнее к себе прижимает, обнимая, и сам совсем близко, совсем вплотную становится.       – Тише… Сереженька… Ну чего ты? Все хорошо… Я рядом. Дыши…       Свет гаснет – внезапно, как-то вдруг. Камера сенсорной депривации – внезапной смены светофильтров Сережа не видит, но все равно вздрагивает на секунду, потому что Дима от неожиданности тоже вздрагивает; вообще ничего не видит под зажмуренными веками: единственно реальным остается ощущение тела рядом.       Дима шепчет едва слышно что-то успокоительно-милое – как будто на ухо просто мурлычет: что хорошо все, что он рядом, что они со всем этим обязательно справятся, как бы не было трудно, что все скоро изменится и заебись будет…       – Ты же радугу недавно видел, да? Полностью которая, – от дернувшейся растрепанной макушки на плечи и дальше по спине до поясницы, медленно-медленно, отдавая свое тепло, делясь, чтоб его больше стало. – Ну вот значит все точно хорошо будет. Это знак, – ладонью ведет снова и снова сверху-вниз осторожно, забирая усталость; Дима перед собой в синильной неожиданной черноте не видит ничего, да это и не нужно.       Как молитву ему шепчет, что все обязательно хорошо будет, летом они точно – только вдвоем, никакой работы, – уедут куда-нибудь, где никто о них знать не будет, где вообще никого нет, что все получится, все обязательно получится и с работой, и с творчеством – и вообще со всем остальным.       Что все хорошо будет.       Что у них все будет хорошо.       Что у них все хорошо было, есть и будет.       Что он самый лучший, что любит его как никого никогда в жизни не любил, что не бросит, что все для него сделает, что не оставит один на один с его демонами, птицами, шайтанами, поебать…       Любит.       Просто потому, что не может не его любить.       Просто потому это он.       Сереже кажется – он умирает. Окончательно разрушается – плавится внутри ядерное топливо, распадается на осколки, – Дима просто его целует по виску, по щеке, по скуле, всему лицу беспорядочно-ласково; из рук не выпускает, не дает оторваться – не позволяет потеряться в расплескавшейся по комнате внезапной черноте и себе от него не дает отшатнуться.       И пронзительно-ярко вдруг в этот момент чувствует, что влюбляется в Сережу еще сильнее – хотя раньше казалось, что сильнее просто некуда.       На ощупь по памяти – пять шагов до кровати: так же – вдвоем, друг от друга не откалываясь, друг за друга держась.       Сколько раз уже вот почти так же эти пять шагов проходили – но сегодня, видимо, что-то новое.       – Нельзя так с собой, Сереж, – прямо в губы шепчет и целует следом, чтоб запомнилось лучше, – а то ведь никакого панк-рока такими темпами не будет… – Придерживая, осторожно, как хрустального, на постель его и сам следом; прямо так в чем были – следом прижимаясь так же близко, через одежду впаиваясь.       Сережа и сам к нему по инерции, по наитию липнет; думать уже не может – теплом изнутри затопило, тепло от сердца к конечностям расплескивается – и выдыхает наконец спокойно.       Хорошо.       Все у них хорошо – а тревожность… Да и пошла она нахуй, эта тревожность. Кто такая эта тревожность?       И кажется – в смоляной черноте отключившегося электричества видно становится даже больше. Видно, что Дима его действительно – г-споди, какие вообще могли быть сомнения? – действительно любит: такое не сыграешь. Так не сыграешь.       Буквально физически чувствует, как внутри все постепенно на место встает, как по нервным цепям медленно трещит электричество – и совсем-совсем крепко Диму обнимает, всеми конечностями спутывается, под футболку ему ближе к коже всей ладонью.       – Так что, Сереж?       – М-м?       – Ретроградный меркурий? – Дима от касаний его совсем плавится – и сам натрогаться-надышаться им не может.       – Да хуй его знает.       – Ты устал просто. Нельзя в таком темпе работать, знаешь же. А то вот придет тебе в голову однажды, что ты собака из Ирака, что тогда делать будем?       – Будто ты меньше моего… Что, прости?       Чернота вокруг становится невозможно теплой – и хочется, чтобы электричество никогда не включали обратно; легче становится – дышится вдруг легче, как будто дождь начался и за мгновение сажу эту всю невысказанную смыл.       – Забей. По твоему совету решил почитать фанфики…       – Оу… И как тебе такой контент?       – Не понимаю, что ты в них находишь… И странно, что мы людей на такое вдохновляем.       Грохнуло-дунуло вдруг так, что задрожали стекла – и по стеклам сразу же застучало, полило.       – Окна у нас хоть закрыты?       – Тише… – По дернувшимся в порыве плечам всей ладонью, оглаживая, и ниже, тревогу его метнувшуюся глуша. – Лежи, ты набегался и так уже. Закрыты. И учти, завтра я тебя никуда из постели не выпущу.       – Я так не особо куда-то собирался. Там на улице пиздец будет. Уже.       – Ну вот и хорошо. – И сам окончательно Сережу всеми конечностями плотнее к себе – в себя, – впутывает: крепко-крепко, чтоб точно не попытался снова сбежать.       Чтоб точно панк-рок.       – А еще лучше знаешь, что было бы?       – Что? – Дима с ним на все, что угодно уже, на любую бешеную хуйню согласен; главное, чтобы – вместе.       Хоть на мотособаке в поисках собственной самоидентификации по безумным долинам фанатского творчества, хоть бы и фанфики на пару писать.       Лишь бы вдвоем: и сам ведь вдруг в моменте понимает, что за эти две – больше двух, что они опять не виделись, – недели как тварь устал.       Понимает, как невыносимо по Сереже соскучился, невозможно – и все его потоки сознания слушать готов и хочет – да хоть бы даже просто интонацию, звук голоса; просто чувствовать его рядом.       Просто его касаться – даже просто вот так лежать, вповалку плотно скомкавшись. Просто чувствовать все это – так ослепительно ярко, – что только с Сережей возможно, что никакими словами не выразить.       И – возможно, – узнать так, как еще не знал.        – Хорошо бы сейчас на юг куда-нибудь…       – В Краснодарский край?       – Почему нет? Там сейчас знаешь, как красиво? Тепло уже по-настоящему, по нормальному, цветет все…       – Оплата у психотерапевта прошла успешно?       – Ну бля, Дим… Ебал я всю эту тему, – удобнее на нем укладывается, голову между плечом и шеей, потеплевшую ладонь от ребер не отнимает. – Как сказал классик – у кого-то щелкает, а у кого-то не щелкает… У меня вот не щелкает.       – «Ебал психотерапию»… Это можно считать признанием, что ты... Эта, как ее звали… Ты рассказывал… Врач твой знакомый.       – Да ну при чем тут это!.. – Но это уже не истерично-раздраженное, а с душащим смехом – и со смехом этим напряжение окончательно отпускает. – Ты не подумай… Она, конечно, красивая, но я не…       – Так что, ты бы ее все-таки?..       – Дима! Ну я же не в этом смысле! – Снова разгорается, разгоняется, вскидываясь; пригретой шее сразу становится холодно, за сосок щипает полушутливо-полубольно. – Нет, я бы не стал с ней спать, хоть она и красивая и нравится мне как человек… И я тебе вообще про другое!..       – Ну все-все, тише… Иди сюда… – В темноте на ощупь Сереже по руке, по плечу, до скулы – ближе притягивая; к губам на ощупь губами – снова успокаивая, а он только снова ближе жмется, магнитится теснее. – Поедем мы в твой Краснодарский край… Она, кстати, откуда-то оттуда же, да? Ты рассказывал.       – Да… – Утихает уже совершенно, под касания льнет, понимая вдруг отчетливо и ясно, чего не хватало все это время.       Кого.       – Мы с ней, правда, крайний раз два… Нет, пять лет назад виделись…       – Это ведь после съемок Грома было?       – Ага.       А за окном ливень совсем во что-то страшное расходится, в окна уже совсем гололедно стучится; ветер какой-то чудовищный, воющий утробно – как будто там жрут кого-то заживо. Темно так, что даже не верится, что темнота – это просто отсутствие света. Но это – их темнота: мягкая, уютная… Спокойная. Вспоминается вдруг – линейный инстайт, – как было уже однажды давно.       Давно, когда тоже малодушно казалось, что не любит. Давно, когда тоже казалось: еще чуть-чуть – и завыл бы.       Не хочется уже никуда. Хочется просто замереть вот так – в этом вакууме, в темноте, вдвоем, в обнимку, чтоб так же тепло было.       – Так что, Сереж?..       – М-м?.. – В шею Диме на выдохе, даже глаза не открывая; какая разница – он его всем телом как себя чувствует.       – Поедем?       – Давай лучше дома останемся… Успеем же еще накататься.       У нас впереди целая вечность.       И – снова кажется: мысли его почувствовал.       – Сереж…       – А?       – Я люблю тебя.       А он вместо ответа только ладонь в своей совсем горячей крепче сжимает и губ касается беззвучным и я тебя тоже. Что говорить, когда все без слов понятно?       Электричество до утра так и не включается.