Рыщет в ночи голодный лев

— Хотите подогретого вина? — предлагает Кошон, едва Тэлбот переступает порог. Онемевшие губы еле двигаются, попробуй заговорить — вряд ли свяжешь звуки в слова, и потому Тэлбот молча кивает. И не спешит раздеваться: холодно, слишком холодно даже здесь, где натоплен камин. Впрочем, и сам Кошон, сидящий у камина (пламя отражается в его глазах, вечность бы смотрел), кутается в меховой плащ; и сколько, интересно, слоёв одежды обнаружит Тэлбот, если вздумает его раздеть? Он, конечно, не вздумает. Только не сейчас. — Угощайтесь, маршал. Над кружкой вьётся пар — надо выпить скорее, пока вино не остыло. Рядом, на блюде, мясо, с ним можно не спешить: оно утоляет голод — и холод — в любом виде; но как перебороть желание немедленно накинуться и набить пустой, урчащий от голода живот? И нужно ли перебарывать? Однако правила приличия требуют обнажённых рук — и Тэлбот снимает рукавицы. И опускается на корточки у камина, почти погружая заледеневшие пальцы в пламя: ну же, возвращайте чувствительность, мне не хотелось бы опрокинуть кружку и разлить заботливо предложенное вино. Это больно. О, как это каждый раз больно. Пальцы пульсируют на кончиках, мелкие трещины кровоточат — коросты лопаются, словно лёд на реках по весне. И — дрожь, пробирает странная дрожь, порождённая, кажется, болью; и обращается смехом, скребущимся в глотке. Где женщина заплакала бы, он, маршал, тихо смеётся. Если Кошон и удивляется, он ничего не говорит. А может, в такой холод нет сил удивляться. Пальцы едва-едва оттаяли, но Тэлбот, не в силах сопротивляться голоду (и запахам, как же пахнут вино и мясо, живот уже не урчит — подвывает), садится в кресло и, обхватив кружку двумя руками, делает глоток. Тепло проскальзывает по горлу и груди, заполняет живот, разливается по телу, дотягиваясь, кажется, до пальцев ног — чудесным образом не замёрзших насмерть. Тэлбот выдыхает: хорошо, очень хорошо — и одним махом допивает вино, пряное и несомненно вкусное, он смаковал бы в любой другой день, но не сейчас. И жгучая зима, самая жгучая за последние годы, наконец убирает клыки. — Вы, как всегда, ненасытны? — усмехается Кошон. — А ещё зацелован почти до смерти ледяными ветрами, — в тон ему отвечает Тэлбот. И впивается в мясо, глотает куски толком не жуя — не из-за вечного желания до отказа набить брюхо, но потому, что… Чудится ли, правда ли — так дольше сопротивляешься холоду. Хотя в конце концов холод всегда берёт верх — сколько мяса ни глотай. — Зацелован ветрами… — повторяет Кошон, и в голосе его сквозит не меньший лёд. Причин он, впрочем, не раскрывает, тут же предлагая: — Желаете ещё вина? Вряд ли горячего, но тёплым оно не хуже. Конечно, Тэлбот желает, будь его воля — он опустошил бы погреба королевского дворца, и пряное вино текло бы в нём вместо крови… …а прикосновения святейшего епископа Пьера Кошона как никогда невесомо успокаивали бы готовый лопнуть живот. Ах, вот чего вы на самом деле добиваетесь, маршал, раз за разом опустошая блюда и кубки? Но пусть его влекут едва ли целомудренные прикосновения, пусть ему нравится эта игра — где он беспомощный, слишком переполненный, чтобы сопротивляться, охотно подчиняется Кошону, — чувство сытости действительно больше ему не знакомо. Бесчисленные сражения сломали что-то в отлаженном механизме, которым было его тело. Было.

***

Что же, ничего удивительного, что святейший епископ Пьер Кошон затаскивает его — с лёгкой от вина головой, с тяжёлым от мяса животом — в постель. Впрочем, мясо и вино — необязательные детали, Тэлбот согласился бы и без них: прижаться друг к другу под одеялами, сплестись в клубок и греться одним на двоих дыханием. Но согласился бы Кошон? Согласился бы Кошон, нетерпеливо раздевающий его, поднимающий бесконечные слои одежды, пока не обнажается наконец живот — и тогда… О, тогда он с невиданной ранее жадностью припадает губами к полоске волос под пупком и скользит поцелуями — выше, выше… Тэлбот смущённо отворачивается, чувствуя, как теплеют щёки. Эй, маршал, вы не должны краснеть! Ну а он, епископ, не должен… ничего из того, что творит! Кому из нас это нужно, Ваше Преосвященство? Я всегда полагал, что мне, но теперь… Кошон нависает над ним — хладнокровный, с поджатыми губами, но в глазах у него молнии, а в голосе… В голосе его не лёд — обжигающая ревность: — Я желаю, чтобы вы принадлежали только мне, а не каким-то там ветрам! «О, Ваше Преосвященство, неужели вы ревнуете меня к капризам погоды?» Тэлбот ничего не успевает сказать — Кошон целует его, прикусывая нижнюю губу до крови, и смотрит высокомерно: что же, маршал, вы усвоили? — Я весь ваш, Ваше Преосвященство, — шепчет Тэлбот, не смея отвести от него взгляда. — Поцелуи никаких ветров с вашими не сравнятся. — И куда им до вашего хладнокровия! Кошон кивает — всё так же высокомерно, — но в следующее мгновение рука его ложится на живот, гладит кончиками пальцев, и Тэлбот, тихо мыча, прикрывает глаза. …А самым нежным весенним ветрам сравниться ли с вашей лаской?..